Читать книгу "Болевая точка: Воскреси меня для себя"

ГЛАВА 9

ДАМИР

Кофе обжигал горло, но не приносил облегчения. Я проспал почти десять часов по милости Арташеса, вколовшего мне дозу снотворного, но чувствовал себя так, будто не спал вовсе. Тело, напичканное обезболивающими, было чужим, ватным и неповоротливым, а в голове стоял гул, как после близкого взрыва. Я сидел в столовой, глядя в окно на идеально подстриженный газон, мокрый от утренней росы, и думал только об одном. О том, что сейчас начнётся.

Руслан сидел напротив, ковыряя вилкой омлет с видом приговорённого к казни. Выглядел он паршиво: бледный, с тёмными кругами под глазами. Его перевязанная рука покоилась на специальной подушке. Увидев, что я смотрю на него, он вздрогнул.

– Бро, – прошептал он, оглядываясь на дверь, будто оттуда мог выпрыгнуть чёрт. – Отец рвёт и мечет. Сейчас будет допрос с пристрастием. С утра уже всю охрану на уши поднял.

– Я в курсе.

– Арташес сказал, что та… ну, та девушка, – он ещё понизил голос, – просто богиня. Швы, говорит, как у нейрохирурга. И плечо так вправить… Короче, он в культурном шоке. Сказал отцу, что она нам жизнь спасла. Обоим.

– Я знаю, – отрезал я. Руки, державшие тяжёлую фарфоровую чашку, слегка дрожали. От слабости или от злости – я и сам не понимал.

Разговор прервал звук тяжёлого удара трости о паркет в холле. Размеренный. Неумолимый. Каждый удар – как отсчёт секунд до взрыва. Руслан вжал голову в плечи. Я же, наоборот, выпрямился, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

– В кабинет. Оба, – голос отца не был громким, но от него, казалось, задрожали стёкла в окнах.

Кабинет Тимура Хасаева был сердцем его империи. Место, где заключались сделки и выносились приговоры. Огромный, отделанный тёмным дубом, с тяжёлыми портьерами, не пропускающими солнечный свет даже в самый яркий день. В воздухе висел густой, въедливый запах кубинских сигар и власти. Отец сидел в своём массивном кожаном кресле за столом из цельного куска морёного дуба. Седой, с лицом, иссечённым морщинами, как карта старых, забытых дорог. Глаза, выцветшие, почти прозрачные, смотрели на нас так, будто видели не сыновей, а два проблемных актива, которые подвели его в самый неподходящий момент.

Мы вошли и остановились посреди комнаты, как провинившиеся школьники.

– Сели, – бросил он, не глядя на нас, а изучая дымящийся кончик сигары.

Мы опустились в кресла для посетителей. Жёсткие, с прямой спинкой, неудобные. Специально, чтобы просители не засиживались и чувствовали себя неуютно.

Тимур медленно затянулся, выпустил в нашу сторону облако сизого дыма. Молчание длилось, казалось, вечность. Он мастерски владел этим оружием. Давал напряжению нарасти, заставлял нервы оппонента натянуться до предела, чтобы потом одним точным ударом порвать их.

– Итак, – начал он наконец, не повышая голоса. – Выспались? Головы проветрили? Теперь можно и поговорить. Не о бизнесе. С теми, кто это устроил, я разберусь сам, и им это не понравится. Поговорим о чудесном спасении.

Он перевёл свой ледяной взгляд на Руслана. Младший съёжился под этим взглядом.

– Руслан. Ты был в сознании. Опиши мне её.

– Э-э… ну… – залепетал брат, бросая на меня панический взгляд. – Там темно было… Я не очень помню… Всё как в тумане… Кровь, боль…

– Не ври мне, – голос отца стал тише, но от этого только страшнее. – Ты никогда не умел врать. Дамир, может, и научился, а ты – нет. Так что давай, вспоминай. Рост, волосы, глаза. Каждое слово, что она сказала.

Руслан сглотнул. Я видел, как он борется с собой. Страх перед отцом был вбит в него с детства. Но и преданность мне была не меньше.

– Она… высокая, – выдавил он наконец. – Волосы тёмные, в какой-то пучок собраны. Глаза… серые, кажется. Злые. Очень злые. Говорила, чтобы мы не дёргались, а то хуже будет. Ругалась много. Котом своим командовала.

– Котом? – Тимур медленно повторил, будто пробуя слово на вкус. Уголок его рта едва заметно дёрнулся в подобии усмешки. – Интересно. Адрес.

Тут Руслан посмотрел на меня с отчаянием. Я едва заметно качнул головой.

– Не помню, отец. Правда. Мы ехали, потом авария… потом её квартира. Какой-то обычный дом, многоэтажка, спальный район. Я бы не нашёл сейчас.

Отец вздохнул и перевёл взгляд на меня. Хищный, изучающий. Взгляд, который просвечивал насквозь.

– А ты, Дамир? У тебя с памятью всегда было лучше. Ты пошёл против меня сегодня утром. У тебя были на это причины. Я хочу их услышать. Её имя.

Я молчал, глядя в одну точку на персидском ковре. Я снова видел её. Её сосредоточенное лицо в резком свете торшера. Прядь тёмно-русых волос, выбившаяся из небрежного пучка и упавшая ей на щеку. Её серые глаза, в которых не было ни страха, ни жалости – только профессиональная отстранённость и плохо скрываемое раздражение. И этот её кот. Огромный, наглый, шипящий на меня из-под дивана. Образ был таким ярким, что я почти чувствовал запах её квартиры – странная смесь антисептика, кофе и чего-то неуловимо женского, цветочного.

– Она помогла нам. И попросила об одном: чтобы мы исчезли и она нас больше никогда не видела.

– Милосердная самаритянка? В нашем мире таких не бывает, Дамир. За всё надо платить. Чем вы ей заплатили? Или чем пообещали заплатить?

Внутри меня всё сжалось. Я вспомнил её слова, брошенные с ненавистью. И свои: «Я твой должник».

– Мы ей ничего не должны.

– Врёшь, – усмехнулся Тимур. – Ты ей должен. Своей жизнью. А значит, ей должен я. И я всегда плачу по счетам. Но чтобы заплатить, мне нужно знать, кому. Имя.

Я медленно сжал и разжал кулаки. Привычка, которая всегда выдавала мой гнев. Моё упрямство.

– Я не скажу.

В кабинете повисла звенящая тишина. Даже Руслан перестал дышать. Бросить вызов отцу. В его кабинете. Это было равносильно тому, чтобы сунуть голову в пасть льву и поинтересоваться, чистил ли он сегодня зубы.

– Что? – переспросил Тимур так тихо, что я едва расслышал.

– Я не скажу её имени, – повторил я, глядя ему прямо в глаза. – Она здесь ни при чём. Она не должна быть втянута в это ещё больше.

Лицо отца окаменело. Желваки заходили на его исхудавших щеках.

– Ты не в том положении, чтобы решать, кто и во что должен быть втянут! Ты понимаешь, что ты наделал? Ты оставил у нас за спиной неизвестного человека! Человека, который видел наши лица, который знает о нападении, который может в любой момент пойти в полицию! Ты ставишь под угрозу всю семью из-за какой-то… бабы!

Я промолчал. Потому что она была не «какой-то бабой». Она была той, кто без колебаний затащил двух умирающих волков в свою берлогу, зная, что за ними придёт вся стая. Она была той, кто смотрел мне в глаза, вонзая иглу в мою плоть, и её рука не дрогнула. Она была той, кто пах дождём и сталью. И я не мог, просто не имел права втягивать её в нашу грязь глубже, чем она уже вляпалась по моей вине.

– Она не пойдёт в полицию, – уверенно произнёс я.

– Откуда такая уверенность? Ты успел залезть к ней не только в дом, но и в душу? – в его голосе прозвучал яд.

Я снова промолчал. Потому что ответ был где-то на грани. Нет, в душу я к ней не залез. Но она… она точно залезла под мою кожу.

Тимур тяжело поднялся, опираясь на трость. Он медленно обошёл стол и остановился прямо передо мной, нависая всей своей несокрушимой отцовской властью.

– Я ценю твою… верность. Или что это у тебя там. Но ты забываешь одно, Дамир. Ты – Хасаев. И твой первый долг – перед семьёй. А твоя блажь ставит нас всех под удар.

Он помолчал, давая словам впитаться.

– Я задам вопрос в последний раз. Её имя.

Я поднял на него взгляд. Внутри всё похолодело от собственного упрямства.

– Нет.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. В его выцветших глазах я не увидел гнева. Я увидел разочарование. И что-то ещё. Странное. Похожее на уважение. Он медленно отвернулся.

– Пошли вон. Оба. Мне нужно подумать.

Мы поднялись. Руслан пулей вылетел из кабинета. Я задержался на пороге.

– Отец…

– Я сказал, пошёл вон, – не оборачиваясь, бросил он. – И займись женой. Зара чуть с ума не сошла от беспокойства.

Последняя фраза была ударом под дых. Напоминанием о моём месте. О моих обязанностях. О том, что в моей жизни нет места для женщин с глазами цвета штормового неба и стальным характером.

Я вышел и плотно прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. И уже стоя в коридоре, услышал его тихий, отданный в пустоту приказ, который не предназначался для моих ушей. Он говорил по телефону внутренней связи со своим начальником службы безопасности.

– Аслан. У меня для тебя работа. Перерой весь город. Мне нужен каждый врач, каждый фельдшер, каждая медсестра, которая дежурила этой ночью. Проверь больницы, травмпункты, частные клиники. Проверь аптеки – кто покупал шовный материал и антибиотики в промышленных масштабах. Пробей по базам ГИБДД все машины, которые были в районе аварии. Она высокая. Тёмно-русая. Серые глаза. Характер – сталь. Ругается и командует котом. Найдите мне эту женщину. Я хочу посмотреть в глаза той, из-за которой мой сын впервые решил мне солгать. И я хочу знать это к завтрашнему утру.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я проиграл. Моё упрямство было бесполезно. Ищейки уже спущены с поводка. И они найдут её. Обязательно найдут. Вопрос лишь времени. И я понимал, что должен опередить их. Должен найти её первым. Не для того, чтобы выполнить отцовский приказ.

А для того, чтобы попытаться её защитить. От него. От себя. От всего нашего проклятого мира, в который она имела неосторожность приоткрыть дверь.

ГЛАВА 10

МАРГАРИТА

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Именно столько времени прошло с тех пор, как моя квартира перестала быть филиалом преисподней и полевым госпиталем одновременно. Я отмыла полы до одури, до скрипа, до едкого запаха хлорки, выедающего глаза и, как мне казалось, саму память о произошедшем. Вызвала клининговую службу, специалисты которой, сочувственно покачав головами, забрали в утиль два главных вещдока моего преступления – любимый, продавленный диван и старое кресло, пропитанные чужой кровью и болью.

Теперь в гостиной зияла пустота, от которой становилось неуютно и гулко. Я спала урывками, проваливаясь в тяжёлое, вязкое забытьё, и каждый раз просыпалась от фантомного металлического запаха и ощущения липкости на пальцах, судорожно проверяя, не приснилось ли мне всё это. Кот Маркиз, переживший, видимо, глубочайший психологический стресс, перестал смотреть на меня как на прислугу и теперь не отходил ни на шаг, периодически проверяя целостность моих конечностей и требуя тройную порцию утешительного тунца.

Но работа – лучшее лекарство от любых душевных хворей. Она не даёт времени на рефлексию, на самокопание, на бесконечные «а что, если…». Она требует полной концентрации, стерильности мыслей и точности движений. Здесь, в своём кабинете, среди анатомических плакатов, учебного скелета Стёпы в углу и запаха кофеподобной бурды из автомата, я снова становилась собой – доктором Маргаритой Воронцовой, специалистом высшей категории, для которой человеческое тело – почти понятная и логичная система рычагов, мышц и нервных окончаний.

Я как раз заканчивала консультацию с пожилой дамой, страдавшей от последствий неудачного падения на даче, расписывая ей комплекс упражнений и ласково журя за самодеятельность с «проверенными народными средствами».

– …и запомните, Антонина Петровна, позвоночник не забор, его подорожником не починишь, – с мягкой улыбкой напутствовала я старушку, помогая ей подняться с кушетки. – Ходите аккуратно, и жду вас через неделю.

Она благодарно кивнула, шаркая по линолеуму, и скрылась за дверью, оставив после себя лёгкий шлейф валокордина и надежды. Я с наслаждением откинулась на спинку стула, предвкушая пятнадцать минут тишины и чашку остывшего, но всё ещё крепкого кофе. Мой личный маленький рай.

Но раю не суждено было продлиться.

Дубовая дверь моего кабинета распахнулась без стука. Так бесцеремонно и властно, будто её не открыли, а вынесли вместе с косяком невидимым ударом ноги. На пороге застыла монументальная троица, мгновенно вытеснившая из небольшого помещения весь кислород и уют.

Два шкафа по бокам, затянутые в плохо сидящие на горе мышц пиджаки, с одинаково постными, лишёнными всякой мысли лицами профессиональных телохранителей. А между ними – центр этой небольшой враждебной вселенной. Седовласый мужчина лет шестидесяти с лицом, дублёным ветрами и явно не самой праведной жизнью. Глубокие морщины избороздили его лоб и легли у уголков глаз, но глаза… Пронзительные, светлые, почти выцветшие, они смотрели с хищным спокойствием и абсолютной уверенностью в собственном праве находиться где угодно и когда угодно. В руке он сжимал массивную трость из тёмного дерева с набалдашником в виде головы орла. И он слегка прихрамывал на правую ногу.

Сердце пропустило удар и зашлось в бешеном, паническом галопе. Отец. Это их отец. Тимур Хасаев. Пазл сложился мгновенно, и от этого осознания стало холодно, как в морге. Я видела его лицо в новостях пару лет назад в репортаже о переделе сфер влияния. Человек, которому лучше не переходить дорогу. Никогда.

Он едва заметным кивком велел амбалам остаться снаружи. Они шагнули назад, в коридор, но дверь не закрыли, превратившись в двух гранитных истуканов по обе стороны от неё. Выход был отрезан.

Я инстинктивно выпрямилась, скрестив руки на груди. Мой кабинет, моя крепость. И я не собиралась сдавать её без боя.

– Приёмные часы указаны на двери, – мой голос прозвучал ровно и холодно, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. – И если вы не мой пациент, то, боюсь, вы ошиблись кабинетом.

Он медленно, с достоинством падишаха, прошёл к моему столу, игнорируя стулья для посетителей. Его трость глухо стучала по полу, отмеряя шаги. Остановившись напротив, он окинул меня долгим, оценивающим взглядом, от которого по спине пробежал холодок. Так смотрят на породистую лошадь перед покупкой, оценивая стать, зубы и силу в ногах.

А потом он сделал то, что заставило всю мою выдержку затрещать по швам. Он вытащил из внутреннего кармана дорогого кашемирового пальто толстую пачку пятитысячных купюр, перетянутую банковской резинкой, и с глухим стуком положил её на мой стол. Прямо на заключение Антонины Петровны.

Внутри меня что-то взорвалось. С яростным шипением, как перегретый котёл. Вся усталость, весь страх прошедших дней, всё унижение от их вторжения в мою жизнь – всё это сконцентрировалось в одной точке и превратилось в холодное, звенящее бешенство.

Я медленно подняла глаза от пачки денег на его лицо. На моём, вероятно, не дрогнул ни один мускул, но внутри бушевал арктический шторм.

– Что это? – мой голос был до странности спокоен. Слишком спокоен.

– Благодарность, – отрезал он. – За моих сыновей.

– Благодарность? – я позволила себе лёгкую, ядовитую усмешку. – Я польщена вашей щедростью. Но, боюсь, у вас неверная информация. Я не торгую жизнями. И не беру плату за исполнение своего врачебного долга. Так что заберите это… недоразумение и покиньте мой кабинет.

Он не двинулся с места. Лишь чуть прищурил свои выцветшие глаза.

– Дамир сказал, ты строптивая. Не обманул.

Имя сына, слетевшее с его губ, ударило под дых. Значит, тот молчаливый ублюдок не только выжил, но и успел меня охарактеризовать. Интересно, в каких выражениях? «Сумасшедшая баба с котом-убийцей и наклонностями садистки»?

– Я предпочитаю термин «принципиальная», – отчеканила я. – И мои принципы не позволяют мне брать деньги за то, что я должна была сделать по закону совести.

– Деньги ты возьмёшь, – в его голосе не было угрозы, лишь констатация факта. Так говорят о погоде или о времени восхода солнца.

– Нет, – отрезала я, чувствуя, как адреналин придаёт мне сил. – Не возьму. Ваша валюта здесь не котируется. Если хотите меня отблагодарить – верните мне мой душевный покой и сделайте так, чтобы ни вы, ни ваши… сыновья больше никогда не появлялись на моём горизонте. Это будет лучшей платой.

– Ты спасла им жизнь. Это стоит дорого.

– Я спасала не ваших сыновей, а людей, попавших в переделку. И поступила бы так, попадись на моей дороге другие… нуждающиеся. Но если вы хотите знать, чего это стоило мне, – я подалась вперёд, упираясь ладонями в стол. – Хорошо, я составлю вам счёт! Два флакона хлоргексидина – сто двенадцать рублей. Упаковка стерильных тампонов – восемьдесят. Шовный материал, который я когда-то по глупости прихватила с практики, – бесценен, но, допустим, тысяча. Мои бессонные ночи, мой страх, что ваши сыночки в любой момент могут отбросить копыта прямо на моём паркете, а меня потом найдут где-нибудь в лесополосе как нежелательного свидетеля, – это в какую сумму вы оцениваете? А? Диван и кресло, которые пришлось выкинуть к чёртовой матери? Их вы как оцените?

Я сделала паузу, переводя дух. Он молчал, и его лицо было непроницаемым, как гранитная скала.

– Так что деньги свои заберите. Засуньте свою благодарность… хотя нет, лучше оплатите счёт из мебельного. Потому что ваши мальчики уделали мою мебель так, что она не подлежала восстановлению.

В повисшей тишине я ожидала чего угодно: вспышки гнева, угрозы, приказа его гориллам за дверью скрутить меня. Но старик сделал нечто совершенно невообразимое. Уголки его суровых губ дрогнули и поползли вверх, обнажая в хищной усмешке ряд ровных, неестественно белых для его возраста зубов. Он негромко, утробно хмыкнул.

– Хорошо, – кивнул он, убирая пачку денег обратно в карман. – Диван. Кресло. Будет сделано.

Он развернулся, чтобы уйти. Его стать, его уверенность в себе, даже его хромота – всё в нём кричало о власти. И в этот момент во мне снова включился врач. Я смотрела на то, как он двигается, как опирается на трость, как неестественно разворачивает плечо, компенсируя нагрузку. И слова вылетели сами собой, холодные, отстранённые и абсолютно профессиональные.

– Стойте.

Он замер, повернув голову.

– Трость смените, – безапелляционно заявила я, обходя стол и становясь напротив него. Мой взгляд сканировал его осанку. – Эта вам не подходит. Она слишком низкая и с неправильной рукояткой. Вы опираетесь на неё неверно, переносите вес на запястье и слишком сильно наклоняете корпус. Из-за этого у вас уже начинается искривление грудного отдела позвоночника и перекос таза.

Я говорила, как на лекции, чётко и безэмоционально. На его лице промелькнуло удивление, сменившееся заинтересованностью.

– Через год такой ходьбы заработаете себе не только прогрессирующий сколиоз второй степени, но и протрузию в поясничном отделе. А то и грыжу. И тогда придёте ко мне уже как пациент. По записи. В порядке общей очереди. А я, – я сделала многозначительную паузу, поднимая на него свои самые штормовые, самые серые глаза, – таких самоуверенных упрямцев, как вы, не люблю лечить. Они никогда не слушают рекомендаций.

Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд. В его выцветших глазах плясали странные огоньки – то ли смех, то ли уважение, то ли всё вместе. Он медленно кивнул, будто соглашаясь не со мной, а с какими-то своими мыслями.

– Я подумаю над вашим советом, доктор.

С этими словами он развернулся и, уже без прежней спеси, направился к выходу. Дверь за ним закрылась, отрезая меня от его мира. Гиганты-телохранители бесшумно испарились следом.

Я рухнула на стул, чувствуя, как дрожат колени. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Я только что нахамила, кажется, одному из самых опасных людей в городе. Нахамила и дала непрошеный совет. Идиотка. Конченая идиотка.

Но, чёрт возьми, как же это было приятно.

Я посмотрела на свой стол, на пустое место, где только что лежала гора денег. Потом на скелет Стёпу.

– Ну что, Стёпа? Кажется, мы только что отказались от суммы, равной годовой ипотеке, – вздохнула я. – Зато сохранили честь и достоинство. И что-то мне подсказывает, заработали себе новые проблемы.

Стёпа, как всегда, тактично молчал, скалясь в своей вечной пластиковой улыбке. А я вдруг поняла, что эта встреча, этот странный, властный старик, напугал меня гораздо меньше, чем его молчаливый, мрачный сын с бездонными тёмными глазами, в которых плескалась такая боль, что хотелось её вычерпать собственными руками. Отец пришёл и ушёл. А сын… Сын оставил в моей жизни невидимую, но незаживающую рану.

В дверь деликатно постучали. На этот раз по-человечески. Я вздрогнула, но голос взяла под контроль.

– Да, войдите!

На пороге появился Андрей Соколов, наш ведущий хирург. Воплощение маминой мечты: высокий, интеллигентный, в очках в стильной оправе, с идеально уложенными волосами и в безупречно отглаженном медицинском халате, из-под которого виднелся воротничок дорогой рубашки. От него всегда пахло надёжностью и каким-то изысканным парфюмом с нотами сандала.

– Рита, привет. Не отвлекаю? – его улыбка была мягкой и немного застенчивой. – Я тут видел, от тебя какая-то делегация выходила. Серьёзные ребята. Всё в порядке?

– Более чем, – я выдавила из себя самую безмятежную улыбку. – Консультировала по поводу правильного выбора ортопедических тростей. VIP-клиент.

Андрей хмыкнул, но по его взгляду было видно, что он не купился на мою отговорку. Он подошёл ближе, опёрся бедром о край моего стола.

– Выглядишь уставшей. Может, поужинаем сегодня? Развеешься. Я знаю одно отличное место, там потрясающий сибас на гриле.

Предложение было заманчивым. Правильным. Безопасным. Андрей был той самой тихой гаванью, о которой талдычила мама. Умный, успешный, воспитанный. С ним можно было говорить о последних публикациях в «Ланцете» и планировать отпуск в Тоскане. С ним было бы спокойно. И, скорее всего, невыносимо скучно.

– Спасибо, Андрей, но сегодня никак, – я покачала головой, стараясь, чтобы отказ прозвучал как можно мягче. – Дел по горло, да и дома меня ждёт один ревнивый собственник.

– Кот? – со смешком уточнил он.

– Он самый. Не простит мне измены с сибасом, – я улыбнулась уже искренне.

– Жаль, – он вздохнул, но без обиды. – Ну, если передумаешь, мой телефон у тебя есть. Береги себя, Рита.

Он легко коснулся моего плеча и вышел. Я проводила его взглядом, чувствуя себя полной дурой. Вот же он, идеальный вариант. Никаких криминальных разборок, погонь и простреленных конечностей. Только сибас, Тоскана и разговоры о медицине. Почему же тогда одна мысль о его правильности нагоняет на меня смертную тоску, а воспоминание о мрачном взгляде бандита заставляет сердце сбиваться с ритма?

Я потёрла виски, пытаясь прогнать непрошеные мысли. Всё, хватит. История закончена. Я спасла их, они остались мне должны диван. На этом точка. Пора возвращаться к нормальной жизни.