Текст книги "Век Екатерины Великой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vek-ekateriny-velikoy-102861.jpg)
Автор книги: София Волгина
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
София Волгина
Век Екатерины Великой
Я желаю и хочу лишь блага той стране, в кою привел меня Господь; Он мне в том свидетель. Слава страны – создает мою славу. Вот мое правило: я буду счастлива, если мои мысли могут тому способствовать.
Тот, кто не уважает заслуг, не имеет их сам; кто не ищет заслуг и кто их не открывает, недостоин и не способен царствовать.
Екатерина Вторая
Российская императрица, Елизавета Петровна, покойно сидела на узком диване, обитом штофом с золотыми набивными разводами, вместе со своим племянником, наследником престола. Они внимательно разглядывали портрет французского художника Пэна, изобразившего юную прусскую принцессу с длинным именем – София-Фредерика Августа. Елизавета раздумывала над кандидатурой будущей невесты Великого князя Петра Федоровича, обсудила ее со своим фаворитом, Алексеем Григорьевичем Разумовским и своей близкой подругой, Маврой Егоровной Шуваловой. Шустрая и умная, та быстро все расставила на свои места, толково рассудив, что к чему, и Елизавета еще накануне легко приняла единственно верное решение. Без всякого сомнения, принцесса Цербстская более других подошла бы в жены ее племяннику, Чертушке – как она его называла вслед за своей двоюродной сестрой, покойной императрицей Анной Иоанновной. Та же прозвала его так, поскольку считала его, еще ребенка, главным своим соперником в престолонаследии – его, но не Елизавету, дщерь Петра Великого. И очень просчиталась!
Вопреки желанию тетки-императрицы, цесаревна Елизавета Петровна заполучила корону своего великого отца, свергнув с престола младенца-императора Иоанна Антоновича. Будучи бездетной, она вызвала из Голштинии Чертушку, сына своей покойной сестры, Анны Петровны, внука Петра Великого, и провозгласила его наследником. Более никто не станет строить козни и искать пути свергнуть ее – в пользу хотя бы и Чертушки. К сожалению, внук Великого Петра ничем не блистал: ни внешностью, ни знаниями, ни обхождением. Обучением его теперь занимался приставленный к нему профессор, Якоб Штелин, считавший пятнадцатилетнего Петра вполне способным учеником. Профессор пенял на прежнего воспитателя, шведа Брюммера, он держал принца в ежовых рукавицах, был груб и не скупился на наказания – вплоть до стояния на коленях на горохе. Елизавете же не верилось, что таковая строгость могла привести к разительной необразованности племянника. Впрочем, он вполне прилично играет на скрипке – в подражание своему идолу, прусскому королю Фридриху, любителю музыки Генделя. Говорят, сидя в своем великолепном дворце Сан-Суси, он сам сочиняет и исполняет на флейте сонаты.
Императрица представила себе немолодого прусского короля, плотного, ростом чуть выше ее плеча, наигрывающего романтическую мелодию – как он глядит через окно отрешенным взглядом на фонтаны и лужайки, притом зорко видит все, что происходит в парке с геометрической строгостью рядов часто посаженных деревьев его, остриженных в виде шаров, кубов и пирамид, где в аллеях можно заблудиться, как в лабиринтах. Интересно, о чем думает в такие моменты любитель музыки, воинственный горбоносый Фриц? Слава Богу, себя Елизавета не обременяла подобными музыкальными упражнениями. Ей хватало того, что она не сводила глаз с самой себя, самой красивой, на ее взгляд, монархини всех времен и народов.
Ах, как любит она все красивое! Все восторгаются дворцом Фридриха. Она же построит во сто крат лучше! Не подобает властительнице земель от Балтийского моря до Тихого океана кому-то хоть в чем-то уступать. Его Сан-Суси близко не сравнится с творением, кое выстроят в Петербурге – так, по крайней мере, клятвенно обещал архитектор, итальянец Растрелли. Елизавета пристально всмотрелась в зеркало в ажурном серебряном обрамлении. Вздохнула и отвела взгляд, вспомнив, что, к сожалению, племянник и лицом не красавец, и здоровьем слаб. Так что все другие невесты, и французская, и саксонская принцессы, и дочь польского и сестра прусского королей, не подошли бы внуку Петра Великого. Ему надобна попроще и не из богатых. Не мешало бы, пожалуй, поблагодарить прусского посла Мардефельда, французского дипломата Шетарди и ее приближенного, лейб-доктора Лестока, что они подсуетились с кандидатурой юной Цербстской принцессы. Кто и был бы против, но только не она, государыня Елизавета Петровна. Девица, на ее вкус, и в самом деле, была хороша по всем статьям, тем паче, что родная племянница милому ее сердцу покойному жениху Карлу-Августу Голштинскому. Вестимо, шестнадцатилетняя саксонская принцесса такожде бы подошла. Брак с ней, как говорит канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, объединил бы с Россией пол-Европы. Но слишком многие противятся оному союзу, и особенно прусский король Фридрих Второй – а то с какой бы стати он так быстро сообразил прислать портрет принцессы Ангальт-Цербстской? Специально отправил дядю принцессы, принца Голштинского, с портретом. Надо отдать Фридриху должное – своей выгоды он никогда не упустит. Да и его посланник Мардефельд не из тех, кто дремлет, когда дело того требует. Непонятно, почему ее канцлер Алексей Бестужев так его недолюбливает? Вот и дело с выбором принцессы пришлось провести без его ведома, напрямую через воспитателя наследника, Брюммера, он хорошо был знаком с матерью принцессы Софии, герцогиней Иоганной-Елизаветой.
Государыня снова и снова вглядывалась в черты лица четырнадцатилетней немецкой принцессы, племянницы незабвенного Карла, покойного своего жениха. Нет, принцесса Цербстская совсем не похожа на своего дядю. Но лицо вполне приятное, не надменное. Скорее ангельское. Глаза смотрят открыто и скромно.
– Ну как она тебе, Петя? – осторожно спросила племянника.
Великий князь отставил портрет подальше от себя. Прищурился, молча посмотрел с минуту, затем передал его назад тетке, ответил с еле скрываемым безразличием:
– Кажется, милое лицо, коли художник, конечно, не приукрасил. Немки обычно не блистают красотой.
Императрица облегченно вздохнула.
– Портрет прислал сам король Фридрих, твой кумир. Не думаю, что он станет хитрить с портретом. Тем паче, что сие легко выяснить.
– Согласен. Он не из тех людей. Человек он благородный, прямой и честный.
Петр разговаривал, перемежая русский и немецкий, понеже за два года пребывания в России с трудом говорил на новом и трудном для него языке.
Елизавета обняла его за плечи.
– Ну, так что, вызываем принцессу сюда, в Петербург? Здесь ты с ней познакомишься, посмотришь, какова она. А коли не понравится она нам – отправим назад. Попытка не пытка.
– Делайте, тетушка, как сочтете нужным, – с деланной беспечностью согласился Великий князь, поигрывая эфесом шпаги и рассматривая, как под переменчивым светом солнечных лучей играют драгоценные камни. – Как всегда, полагаюсь на ваше усмотрение, – добавил он, демонстрируя почтительность.
– Правильно, Петруша, сегодня же прикажу обер-гофмаршалу Брюммеру отправить приглашение семейству герцога Ангальт-Цербстского, – обрадовалась тетка, прижав его к себе крепкой рукой. – Плохого я тебе не желаю, сам, чаю, изволил уж понять. Ты ж моя родная кровь, а своя рубашка всегда ближе к телу. А то ужели стал бы ты наследником огромного государства Российского?
– Премного благодарен, матушка – государыня!
Петр склонился, поцеловал протянутую ему пухлую ручку. Государыня ласково погладила его голову, покрытую белым пудренным париком.
На следующее же утро в Пруссию, в город Штеттин, был отправлен гонец с секретной эстафетой.
* * *
Генерал от инфантерии, герцог Христиан-Август Ангальт-Цербстский, заложив руки за спину, взволнованно вымерял по комнате шаги, наставляя старшую дочь. Тупей – косичка пышного парика, повязанная бантом из черной атласной ленты – нервно дергалась при каждом его развороте в обратную сторону. Ему не нравилась поспешность, с коей его жена и дочь должны были отбыть в Россию, хотя бы и по указанию его обожаемого короля Фридриха, и по приглашению российской императрицы Елизаветы Первой, что более напоминало приказ. Он не верил в успешность предприятия, которым так рьяно и увлеченно занималась его взбалмошная жена, посчитавшая, что сия поездка – прекрасный шанс удачно выдать замуж их совсем еще юную дочь, Софию-Фредерику Августу.
– Ты едешь в полудикую страну, – говорил он дочери, – где крестьяне – это рабы господ – помещиков. Понимаешь, что такое рабы? – остановившись рядом с ней, вопросил генерал, постаравшись скрыть непрошенный внутренний гнев. На что Софикхен бодро и без запинки, как на экзамене, ответила:
– Это когда одни люди зависят от других людей. Они не могут ничего без их разрешения.
Отец выжидающе посмотрел на дочь – дескать, ну, продолжай… Дочь не замедлила дополнить свои умозаключения:
– Рабы работают на других, а сами очень бедные, потому как на себя работать не остается сил и времени.
– Сие главное: рабы работают не на себя, а на хозяев, владельцев земель. И сие очень-очень плохо, потому как несправедливо, – отец осуждающе покачал головой и снова принялся вымерять помещение.
Софикхен (кратко ласкательно – Фикхен, или еще проще – Фике), следила за ним внимательными быстрыми глазами, поворачиваясь на месте вслед за ним.
– Но, – Христиан-Август паки остановился, поднял указательный палец вверх, – се огромная страна, пусть населения не так уж и много, кажется, около восемнадцати миллионов – как во Франции, которая во много раз меньше Русланда.
– Во сколько раз? – полюбопытствовала Фикхен.
– Ну, возможно, в десять раз, – неуверенно ответил отец.
– Сие значит, что ежели сложить десять Франций, то получится одна Россия, – удивленно подняв брови, заключила дочь.
– Примерно так.
Прекратив свое гулкое хождение около дочери, Христиан-Август сел в кресло, ласково погладил голову подсевшей рядом Фике.
– Очень большая страна! Как же можно управлять такой громадиной? – искренне удивилась Софикхен.
– Я сам не понимаю, – удрученно ответил отец.
Ему не нравилось, что ему строго запретили сопровождать жену и дочь за пределы страны, понеже само прибытие их в Россию не должно было афишироваться.
– Ну, что тебе еще сказать, Фике? – Немного помешкав, Христиан – Август обнял дочь за плечи, спрятав глаза. – Голштинский принц Карл Петер Ульрих, ныне наследник Российской короны – вероятный будущий твой супруг.
Отец отстранился и бросил быстрый взгляд на дочь, пытаясь уловить ее реакцию на известие. Но выражение ее лица, казалось, совершенно не изменилась. Генерал отвел глаза и продолжил:
– У него были хорошие родители. Отец его закончил Рыцарскую академию в Берлине. Бабушка, мать отца, очень родовита. К сожалению, мать свою, Анну Петровну, дочь русского императора Петра Первого, принц Петер Ульрих потерял спустя два месяца после рождения.
Фикхен широко раскрыла глаза.
– Почему? Что случилось?
– Она простудилась, разглядывая на балконе фейерверки в честь рождения сына. Была зима – он родился в феврале, почти на год раньше тебя. Я, кстати, видел герцогиню Анну сам на том балконе в первый и, как оказалось, в последний раз.
– Бедная-бедная мама Петера! – опечалилась София и плотнее прижалась к отцу. – А она красивая была?
Отец помолчал, глядя в пространство прямо перед собой, словно бы восстанавливая образ однажды увиденной им герцогини. Беспристрастно, но смягчившимся голосом он продолжил:
– Красивая брюнетка, похожа на отца. Говорят, была она очень добра, и герцог Голштейн-Готторпский Карл Фридрих, двоюродный брат твоей матушки, почитал свою супругу Анну Петровну, любимую дочь русского императора Петра, хоть и отличался герцог характером ревнивым и неуравновешенным. Говорили, что жена его очень тосковала по своим родителям и сестре, нынешней российской императрице. – Отец выдержал выразительную паузу, как бы давая Фикхен время воспринять всю значимость сказанного. Кашлянув, он продолжил:
– После смерти супруги Карл Фридрих даже учредил в ее честь орден Святой Анны трех степеней. Сам орден был назван по имени праведной Анны, матери Святой Марии. К сожалению, Карл Голштинский пережил жену всего лишь на десять лет. Теперь орденом Святой Анны может награждать его сын, Ульрих Петер. Он принял православие, и в России его именуют Великим князем Петром Федоровичем.
– Так Петер сирота?
– Круглый сирота. Единственная родственница его – тетка, императрица России Елизавета Петровна.
Генерал, замешкавшись, вновь замолчал и просительно посмотрел на дочь:
– Ежели тетка наследника, императрица Елизавета, будет требовать сменить наше лютеранство на православие, Фике, я тебе еще раз напоминаю наш последний разговор: не соглашайся, очень тебя прошу. Коли ты нужна им, то и без православной веры согласятся заключить брак.
София согласно кивнула головой. Ей очень хотелось обнять и поцеловать отца, но не решилась: слишком был серьезен и расстроен.
– Даже Петр Великий разрешил жене своего сына, Шарлотте, остаться лютеранкой.
– Конечно, папочка, ни за что не поменяю нашу веру… Как жаль, что вы не едете с нами!.. Как бы я сего хотела.
– Да, жаль, – рассеянно проговорил отец. – Фикхен, я очень надеюсь на твое благоразумие. Ты должна почтительнейшим образом относиться и к императрице, и Великому князю, и к царедворцам. Держать себя осторожно и с достоинством, уклоняться от участия в политических делах, не заступаться ни за кого, действовать осмотрительно. Я очень надеюсь, дочь!
София не удержалась: крепко обняла отца.
– Не беспокойся, папа, я сделаю все как надо. Не беспокойся.
Отец погладил ее по спине и, неловко чмокнув Фике где-то около виска, поднялся, сухо кашлянув, и быстро вышел из комнаты.
Мрачные мысли одолевали его: он раздумывал о возможных последствиях неожиданной поездки дочери и жены инкогнито под фамилией Рейнбек, графини Рейнбек. Не давала покоя мысль: почему именно его дочери надо ехать Бог весть куда? Почему не принцесса Мекленбург-Шверинская, или Шлезвиг-Гольштейнская, или Саксен-Готская, к примеру. Все они тоже были на выданье. Бедная-бедная дочь! Одна, без семьи, в чужих краях, почти без денег.
Дабы не привлекать внимания, русская императрица пожаловала им лишь десять тысяч талеров на путевые расходы до Риги, а там, как им обещали, они уже ни в чем не будут нуждаться. Что ж, и на том спасибо!
* * *
После утомительной проповеди домашнего пастора с наставлениями в добрый путь София-Фредерика как-то легко распрощалась со всеми близкими, даже с младшим братом и двухлетней сестренкой. С удовольствием и облегчением попрощалась с французом Лораном, учителем чистописания, учителем музыки Рэлигом, танцмейстером Пэраром и другими. Единственной, с кем не хотелось расставаться, была ее строгая, но добрая гувернантка, француженка Элизабет Кардель. Mutter Иоганна часто пеняла дочери на ее якобы некрасивость, и София в слезах жаловалась на сие гувернантке. Mademoiselle Кардель уверила воспитанницу, что у нее вполне приятная внешность, но, главное, убедила ее в том, что, конечно, красота обращает на себя внимание – однако еще более привлекает людей обаяние и внутреннее богатство души. Только над ее совершенствованием надобно много работать.
– У тебя все получится, – говорила гувернантка, ласково поглаживая склоненную на ее колени голову Фике. – Недаром тебе монах предсказал стать монархиней. И ты станешь ею, не сомневайся: в тебе нет главного зла – зависти и лени. А терпение и труд всегда приносят большие дивиденды. Ничего не бойся, ничего не проси, не доверяй всем подряд – и все у тебя будет хорошо.
После порывистых взаимных объятий она отстранилась от юной фройляйн со словами:
– Прощай, родная моя. Надеюсь, ты меня не забудешь.
Как можно забыть Бабетту Кардель! София зябко повела плечами, укуталась плотнее в мягкую пуховую шаль. Никогда, никогда она ее не забудет. Во многом именно благодаря ей София научилась искусству обаяния. Прощаясь с гувернанткой в ее комнате, принцесса перебрала все книги, которые та разрешала читать без ведома родителей. Огромное ей спасибо за то, что она ввела ее в книжный мир Мольера, Расина, Корнеля, где она смогла узнать так много о жизни, о любви и ненависти, добре и зле, счастье и несчастье, красоте и уродстве – и многом другом. Еще она была обязана Баббете тем, что та искренне ее любила. София чувствовала сие всем своим детским сердцем. Она еще раз крепко прижалась к своей гувернантке. Заметив в глазах мадемуазель Кардель слезы, София громко расплакалась и выбежала из комнаты. Mutter требовала поторопиться: пора было ехать. Утирая глаза, унимая всхлипывания, София приняла решение при первой же возможности отослать своей любимой гувернантке какой-нибудь стоящий подарок. Обнявшись со всеми провожающими в последний раз, особенно крепко – с любимым дядей Людвигом, братом отца, София-Фредерика чинно села в карету вслед за отцом и матерью. За ними ехали еще три повозки с сопровождающими их лицами и, конечно же, необходимой поклажей.
Выехали в ночь на десятое января. На дворе начинался 1744 год, столь судьбоносный не только для маленькой немецкой принцессы, но, как оказалось, и для огромной, пока неизвестной ей России. Ехала София туда с удивительно огромным для юной девочки желанием. Немудрено! Ей часто приходилось разъезжать вместе с непоседливой матерью по городам и весям Пруссии, навещая родственников, таких же бедных, но гордых, как и ее семья Ангальт-Цербстских. Теперь же, по словам матери, они ехали к веселой и доброй императрице Эльзе, двор коей соперничает с французским Версалем! Ее, возможно, будущую супругу наследника престола российского, ожидает роскошь: и собольи шубы, и золото, и бриллианты, и все на свете. Есть будет, как говорит Mutter, с серебряных и даже золотых блюд! Россия! Хоть се и варварская страна, но там проживают сотни и тысячи переехавших туда немцев! Ах, колико всего интересного ее ждет впереди! Надобно денно и нощно благодарить Бога за такую милость. Сердце Софии билось чаще, когда она задумывалась о своих перспективах.
Король Фридрих ждал их в Потсдаме. Они прибыли туда вечером одиннадцатого января. Их встретил первый министр короля, граф Подевильс, и отвел в кабинет Фридриха. Король удостоил их двухчасовой беседой, где, в основном, наставлял юную фройляйн в том, как правильно вести себя при русском дворе, дабы суметь завоевать расположение царственных особ. Монарх вполне прозрачно намекнул принцессе, что от ее разумности зависит процветание ее родины, благополучие семьи, ее собственное счастье и его к ней благоволение. Он обещал пристально следить за ее успехами и в случае надобности связаться с ней. Когда Софикхен с отцом отправились спать, король продолжил беседу с герцогиней.
– Императрица Елизавета очень хорошо относится к вашей семье. Мы знаем, что она до сих пор помнит своего жениха, вашего брата. Вот почему я предложил кандидатуру вашей дочери, герцогиня.
– Но ведь Софикхен так молода…
– Я слышал, что дочь ваша, несмотря на юный возраст, имеет достойный, стойкий характер, умна и находчива. Надеюсь, она сумеет понравиться наследнику русского престола и в будущем сможет влиять на него с наибольшей пользой для нашей любимой Пруссии.
Герцогиня кивнула головой.
– Она постарается, Ваше Величество. Я буду ей помогать во всем.
Король одарил ее довольным взглядом и продолжил свою мысль:
– Поверьте, уважаемая герцогиня, мы сделали все возможное, дабы русский двор заинтересовался Софией-Августой. Уж очень сей ненавистник Пруссии, канцлер Бестужев, настаивал на кандидатуре польской принцессы. Чего не хватало! – король бросил недовольный взгляд в окно, выходившую на южную сторону, по направлению враждебной страны. – Нам Польша как комок в горле! Из-за нее мы не можем двигаться на восток.
– Я знаю, Ваше Величество, у вас великие планы по объединению германских земель!
Король сделал вид, что не расслышал реплики, но вновь посмотрел на герцогиню весьма благосклонно.
– Я рекомендую вам оставаться при дочери как можно дольше, – назидательно произнес он, – дабы помочь ей привыкнуть к новой обстановке среди незнакомых людей. И вы, герцогиня, должны суметь переломить ход политики в России. Россия должна стать нашей союзницей в объединении разрозненных земель наших княжеств, королевств и герцогств. Кроме того, нам нужны солдаты царицы Елизаветы. Для сего в первую очередь необходимо убрать канцлера Бестужева. В конце концов нужно будет добиться раздела Польши. Ещё мой дед предлагал Петру Первому, но он сослался на то, что сие было бы противно Богу. – Король коротко хохотнул. – Слава Богу, для меня подобное препятствием не является. Надеюсь, герцогиня, с вашей помощью, с вашим умом, – он пристально и со значением посмотрел ей прямо в глаза, – сей вопрос наконец разрешится.
Король встал из-за своего рабочего стола красного дерева. Протянул руку. Герцогиня хотела поцеловать ее, но Фридрих, опередив ее, коснулся холодными губами дрожащей от волнения руки Иоганны-Елизаветы.
Трепетно попрощавшись с королем, герцогиня счастливо улыбалась сама себе, направляясь к мужу в спальню. Еще бы! Ей поручили задание государственной важности. Нет, она непременно прославится – и ежели не на весь мир, то, во всяком случае, на все немецкие земли!
В Шведте – на – Одере Иоганна и София попрощалась с Христианом-Августом. Улыбающаяся Фикхен выглянула из окна, но увидев сурово сжатые губы отца и неожиданно выступившие на его глазах слезы, замерла. Собственные слезы затушили вспыхнувшую было радость, больно кольнуло в сердце. Когда еще придется увидеться?
Дочь и мать продолжили свое утомительное путешествие к самому северному немецкому городу, Мемелю. Стояли морозы, снега почти не было на всем их пути. Графиню Рейнбек с дочерью встречали на почтовых станциях как обычных путешественников, что означало – часами сидеть вместе со всеми на станции и ждать лошадей. После Мемеля стало еще хуже, не было даже почтовых дворов. Приходилось обращаться к крестьянам, дабы достать лошадей для четырех тяжелых дорожных карет, везших принцесс и их свиту. На случай большого снегопада к каретам были привязаны сани. Двигались очень медленно. В столицу Курляндии, Митаву, приехали в самом конце января, крайне уставшими. Там стоял русский гарнизон, командир коего сделал все возможное, дабы высокие гости могли хорошо отдохнуть. Графиню Рейнбек с дочерью обогрели, накормили, поменяли лошадей и отправили в Ригу. На следующий день их встретили вице-губернатор князь Долгоруков и князь Нарышкин, привезший из Санкт-Петербурга парадную карету для важных гостей. В момент пересечения русской границы, когда проезжали через реку Двину, прогремели пушечные выстрелы. В городскую ратушу въехали под звуки литавр и труб. Лицо Иоганны озарилось сияющей улыбкой, которая не сходила с ее лица на протяжении всей встречи с губернатором города князем Долгоруковым, камергером князем Семеном Нарышкиным и другими представителями города. Герцогиня, восхищаясь окружающей обстановкой, успевала перекинуться парой слов с встречавшими их военными и гражданскими лицами и поминутно обращалась шепотом к дочери:
– Я готова забыть сии три недели ужасной поездки без всяких удобств, они стоили того, чтобы увидеть, как нас встречают! Видишь, часовые у всех дверей, курьеры на всех лестницах, барабанный бой во дворе!
Войдя в отведенные покои в доме губернатора, она воскликнула:
– Какие великолепные меблированные комнаты! Где еще таковое можно встретить? Разве что во Франции… – Иоганна переключилась на воспоминания молодых лет: – Ах, Франция! Вот где я бы хотела жить! Будет у тебя возможность, Фикхен, обязательно побывай в сей очаровательной стране. Какие там красоты, какие кавалеры!
По лицу герцогини блуждала блаженная улыбка, но после последних своих слов она стряхнула ее и строго взглянула на дочь. Та с любопытством посматривала в окно предоставленной им комнаты на втором этаже. Иоганна тоже выглянула, желая узнать, что происходит внизу. У парадного подъезда гарцевали на справных лошадях лейб-кирасиры Его Императорского Высочества, Великого князя Петра Федоровича, которые встречали их у ворот города.
– Мой Бог, колико народу! Какая иллюминация, какая кругом красота, а уж какой почет и уважение! – восторженно восклицала герцогиня. – Ах, Фикхен, ежели тебе удастся стать женой Великого князя, все сие будет сопутствовать всю твою жизнь. Так что постарайся быть умницей во всем, насколько сие возможно. – Она покровительственно посмотрела на дочь и пафосно завершила: – Коли есть у тебя хоть капля материнского ума, сможешь в будущем стать императрицей. А я уж постараюсь тебе помочь. Знай, дочь, ты не одна. Я всегда рядом!
София согласно кивала головой, но не особенно радовалась перспективе пребывания матери около нее. Ладно, полгода, год – но не более. Никак не больше! Да и не должно быть иначе. Mutter уедет: оставлять надолго семью неприлично. У нее есть дом, муж, дети. Так что сильно переживать на сей счет не стоит. Всему свое время. А пока, Mutter, в самом деле, ей нужна – как ребенку, коему много еще надо узнать в новом для него мире.
Князь Долгоруков устроил для них прием в городской ратуше. Ярко освещенные залы заполнились шумной пестрой публикой. Стража, звуки труб, барабанов, придворный этикет, целование рук, великолепие мундиров, дамских туалетов – все сие, конечно, поразило никогда не видевшую подобного принцессу Цербстскую, то и дело вызывая у нее смущенную улыбку. Мать же ее, Иоанна-Елизавета, ощущала некоторое головокружение, потому как все казалось ей волшебным сном. Она часто оглядывалась на дочь – та тоже явно находилась под большим впечатлением. Иногда они встречались глазами и улыбались друг другу. Иоганна всем своим видом выказывала довольство и восхищение, что с ней случалось, по наблюдениям дочери, крайне редко. За роскошным праздничным столом Иоганне стало не до восторгов: она увлеченно занялась стерлядью, ананасами и другими деликатесами. Покончив наконец с десертом, Иоганна, чуть склонив голову к дочери, горячо зашептала:
– Вот она, Фике, Россия. Великая и необычная! Я бы сказала – таинственная. Просто чудо, как нас встречают. И все сие для нас, в честь нас! То ли еще будет! Вставай, подойдем поблагодарим губернатора и его супругу.
Опустив глаза, принцесса София Цербстская поднялась со своего места:
– Ах, маменька, мне даже не по себе! – сдержанно промолвила она.
– Не забывай, Фике, ты принцесса. Возможно, будущая супруга наследника. Так что ты достойна еще и не такого приема. Держись, как королевна. Сие очень важно!
Прямая тонкая фигурка дочери стала еще прямее. София чуть приподняла подбородок.
– Вот! Вот такая поза тебе очень к лицу! – прокомментировала мать. – Мы не богатые, но знатные и гордые. Помни сие, дочь!
Не забыв выпрямить и свою, довольно плотную фигуру, герцогиня вместе с дочерью проследовала к князю Долгорукому.
После короткого отдыха принцессы Ангальт-Цербстские снова пустились в путь. Перед поездкой им преподнесли легкие шубы из роскошных соболей. Посадили их в императорские красные сани, обитые мехом, так что они могли ехать в них лежа во весь рост. Улегшись, счастливые от такого приема, мать и дочь проспали половину дороги из Риги до Санкт-Петербурга. Впереди кортежа их сопровождали конногвардейцы, среди коих выделялся высокий и сухощавый барон Иеронимус Мюнхгаузен, весельчак и правдоискатель. Он немало позабавил высокородных государственных гостей. Позади них следовал отряд Лифляндского полка.
Ехали быстро, по ночной дороге, освещенной бочками с зажженной смолой.
* * *
В начале февраля они прибыли в столицу, где им надлежало провести неделю, дабы за то время принцесса могла сшить себе платья, соответствующие тогдашней русской придворной моде – при дворе носили узорчатые шелка с золотыми и серебряными цветами на светлом фоне. Они изготавливались в Англии и на родине принцессы Софии – в прусском Цербсте, занимавшем второе место в Европе по производству ткани. Двор русской императрицы славился роскошью, достойной Востока. Было известно, что сама государыня имела тысячи платьев и чуть меньше – башмаков! В сие время Елизавета Петровна с придворными находилась в своей любимой Москве. Отъезд государыни перемещал до сотни тысяч человек, но все же в Санкт-Петербурге оставалось еще много придворных и часть дипломатического корпуса. Конечно же посланники – французский маркиз де ла Шетарди и прусский барон Мардефельд – поспешили показаться перед новыми, возможно, в будущем влиятельными, лицами. Оба направились к ним почти одновременно.
Герцогиня Иоганна-Елизавета оказалась среди людей, выказывающих ей почтение и открытую лесть. Два дипломата незаметно соперничали друг перед другом, желая обворожить новоприбывших дам. Герцогиня любезно беседовала, рассыпая остроумные замечания. Она обожала подобную атмосферу – таковую, где она могла и пококетничать, и показать свой блестящий, как ей казалось, ум. Не теряя времени, в отпущенные на отдых часы она принялась устраивать приемы, встречаясь со знатью и высокопоставленными придворными. Через день герцогиня уже отлично была осведомлена, что русский двор разделен на две партии. Во главе одной из них стоял вицеканцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, глава Коллегии иностранных дел, к врагам был непримирим, обладал характером твердым и смелым, никогда не отказывал своим друзьям в помощи. Он стоял за союз Австрии, Саксонии и Англии. Ему противодействовала партия, мечтавшая о союзе Франции и Швеции, возглавляемая французским дипломатом, маркизом Жаком Шетарди, очаровательным кавалером, отличавшимся острым умом, красотой и любезными манерами.
Между делом герцогиня Иоганна давала возможность дочери наблюдать и делать выводы о том, как надобно себя вести, в каких кругах она будет вращаться, какое блестящее положение она сможет занять, ежели станет членом императорской фамилии.
* * *
В Москву, где во дворце графа Головина их ждала императрица, они гнали во весь опор. Принцессу Цербстскую и ее мать сопровождала огромная свита, включавшая отряд лейб-кирасир Его Императорского Высочества, шталмейстеров, офицеров лейб-гвардии Измайловского полка, метрдотелей, кондитеров, поваров и их помощников, фурьеров и конюхов. Сани, которые им предоставили на сей раз, и от коих принцесса-мать осталась в восторге, принадлежавшие самой императрице, были ярко-красного цвета, украшены серебром, опушены куньим мехом, устланы шелковыми матрасами и такими же одеялами. Принцессы мать и дочь Цербстские, разодетые в преподнесенные им в Петербурге роскошные шубы, ехали весьма быстро и комфортно. Последние версты с последней заставы они летели, как на крыльях, в повозке, запряженной шестнадцатью лошадьми. Придумал такие санные упряжки Петр Первый: любил русский царь быструю езду! В Санкт-Петербурге им объявили, что надобно им успеть ко дню рождения Великого князя Петра Федоровича. Посему ехали день и ночь на такой скорости, что дух захватывало – спешили успеть к десятому февраля. Не обошлось без приключения: по дороге на одном из поворотов зацепили угол крестьянской избы. Один из сопровождавших был сбит и оставлен тамошним лекарям. Сама повозка чудом не перевернулась – при сем принцесса Цербстская даже не проснулась, а герцогиня изрядно ушиблась. Однако к дому графа Головина, где пребывала Ея Величество императрица Елизавета, прибыли к установленному времени. Вечерело. Москву изрядно замело снегом. Принцессы еле успевали вертеть головой, разглядывая золоченые купола церквей, деревянные дома, бородатых прохожих в длиннополых шубах и полушубках, высоких шапках, – все совсем не такое, как в их родной Пруссии. Иоганна успела выведать у прусского посланника, барона Акселя фон Мардефельда, что императрица предпочитала Петербургу Москву, а паче всего обожала свое родное село Коломенское.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?