Текст книги "Век Екатерины Великой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vek-ekateriny-velikoy-102861.jpg)
Автор книги: София Волгина
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
* * *
Весной Петербург обезлюдел. Екатерина с интересом узнала, что множество оставшихся там лиц жили в Петербурге по обязанности, а не по желанию. Когда двор, побывав в Москве, возвращался в столицу, все придворные спешили брать отпуска на год, полгода или хоть на несколько недель, дабы еще остаться в Москве. Чиновники, сенаторы и прочие делали то же самое и, когда боялись не получить отпуска, пускали в ход настоящие или притворные болезни мужей, жен, отцов, матерей, братьев, детей или же деловые и неотложные хлопоты, – словом, требовалось несколько месяцев, прежде чем город и двор становились тем, чем были до отъезда. В отсутствие же двора петербургские улицы зарастали травой, понеже в городе почти не было карет. При таком положении вещей нельзя было рассчитывать на большое общество – особливо для Великокняжеской семьи, кою держали взаперти. Потому Чоглоков от скуки вздумал всех развлечь, приглашая ежедневно после обеда играть у него в придворных покоях, которые состояли из пяти небольших комнат. Он звал туда дежурных кавалеров, дам и Екатерину Бирон, принцессу Курляндскую.
Замену прежней камер-фрау Великая княгиня оценила не сразу. Владиславова, теща некоего Пуговишникова, камердинера канцлера Бестужева (понятно, откуда ветер дул) не сразу пришлась ей по душе. Она показалась нерасторопной и глуповатой. Однако Прасковья заботливо прислуживала ей, что называется, не сводя глаз. Она сразу начала называть ее «матушкой». Екатерине выговаривать ее имя было не под силу, потому называла по отчеству – Никитичной, при этом звук «ч» звучал много мягче и дольше. Сей звук, так же как и «ш» и «щ», делали ее акцент в разговоре приятным для русского уха. Никитична была в меру весела, в меру разговорчива, трудолюбива и от природы весьма умна и проницательна. Она оказалась как раз тем человеком, который мог развлекать Великую княгиню просто своими умными и содержательными разговорами. Посему сии беседы с ней Екатерина предпочитала играм в покоях Чоглокова.
Обер-гофмейстер князь Василий Репнин, любимый камергер Великого князя, под предлогом слабого здоровья получил позволение и далее находиться в своем доме. Чоглоков продолжал исполнять его обязанности. Сия перемена сразу же сказалась на камергере графа Дивьера, коего отставили от Малого двора и послали бригадиром в армию, и камер-юнкере Вильбуа, отправленного туда же полковником, по представлению Чоглокова, косившегося на них из-за благоволения к ним Великого князя и Екатерины. Так как принц Август, дядя Екатерины Алексеевны, получил все, что хотел, то ему от имени императрицы приказали отправляться назад в Пруссию. Сие тоже было дело рук Чоглоковых. Екатерина Алексеевна видела: Елизавета Петровна не желала, дабы вокруг нее с супругом находились преданные им люди. С чем сие связано – понять было трудно. Возможно, императрица подозревала, что Малый двор может объединиться с кем-то и строить козни за-ради императорского трона? Канцлеру такожде все были подозрительны, поелику окружающие его недолюбливали.
С наступлением осени Малый двор снова перешел в покои в Зимнем дворце на берегу Фонтанки. Здесь через Чоглокову вышло строгое запрещение от императрицы, дабы никто не смел входить в покои Великого князя и его жены без особого разрешения Чоглоковых, и такожде приказание дамам и кавалерам Малого двора находиться в передней, не переступая порога комнаты. То же приказание – под страхом увольнения – вышло и слугам. Петр и Екатерина, часто находясь наедине друг с другом, оба были недовольны своим положением. Дабы больше развлечься, Великий князь выписал из деревни восемь или десять охотничьих собак и поместил их за деревянной перегородкой, которая отделяла спальню Екатерины Алексеевны от огромной прихожей, находившейся позади их покоев. Поелику запах псарни проникал повсюду, супруги спали в сей вони. Когда Екатерина жаловалась, Петр пенял на то, что ничего другого он придумать не может, понеже псарня была большим секретом. Екатерине оставалось токмо безропотно переносить сие неудобство, хранить тайну, не выдавая мужа.
В январе нового, сорок восьмого года Екатерина подхватила сильную лихорадку с сыпью. Когда болезнь прошла, и понеже не было при дворе никаких развлечений в течение масленицы, то Великий князь придумал устраивать маскерады в комнате жены, заставляя рядиться своих и ее слуг и фрейлин. Играя на своей скрипке и пританцовывая, он принуждал их плясать до поздней ночи. Изможденная до крайности Екатерина под предлогами головной боли ложилась на канапе, всегда ряженая, и до смерти скучала от нелепости подобных маскерадов, которые Петра изрядно потешали.
В феврале все узнали, что бывший обер – гофмейстер Великого князя, Василий Никитич Репнин, пусть и будучи больным, получил приказ командовать корпусом, который отсылали в Богемию на помощь австрийской императрице-королеве Марии-Терезии. Оттуда он уже не возвратился.
Смерть его стала большой неожиданностью для Елизаветы Петровны. Она тяжело переживала утрату такого достойного человека как князь Репнин. В один из вечеров она медленно ходила по кабинету, прижимая к груди руки, и в большом расстройстве вела беседу с ближним своим окружением.
– Бог знает, как могло так случиться, ведь не старый еще был, мог бы еще послужить отечеству своему. Каков был служака! Помнишь, Алексей Петрович, – обратилась она к канцлеру, – каким он был в сорок четвертом главноначальствующим в Санкт-Петербурге, колико сделал для города! В том памятном году я его пожаловала в генерал-адъютанты, а следом назначила директором Шляхетного Сухопутного Корпуса и генерал – фельдцейхмейстером.
– Как же не помнить, – живо ответствовал канцлер, – достойный был начальник!
Старый генерал-прокурор Трубецкой, моргнув крупными глазами и наморщив лоб, глубокомысленно добавил:
– То время, государыня, отмечено особым вашим расположением к Репнину, ведь именно тогда вы допустили его к важнейшим из происходивших в Зимнем Дворце совещаний.
Императрица радостно подхватила:
– Помню, помню. Как тут забудешь: он принимал весьма толковое участие в декабрьских совещаниях – о мерах, необходимых… дай Бог памяти, – императрица приложила руку ко лбу и, вспомнив, бойко проговорила: – «…для возвращения королю польскому наследственной его земли, удержания его на Польском Престоле и обуздании прусского короля».
– Память у вас, Ваше Величество, отменная, – проговорил канцлер Бестужев.
Граф Разумовский тоже подал голос:
– Самое главное, на мой взгляд, Ваше Величество, то, как он отличился, когда был назначен вами обер-гофмейстером двора Великого Князя. Ведь сей пост особо ответственный, при сложных-то отношениях дворов. Он находил общий язык с наследником и его женой.
Елизавета Петровна, внимательно выслушав любимца, согласно кивнула головой, подумав при том, что ежели бы Репнин так открыто и прямодушно не держал сторону Великих княгини и князя, с коими слишком сблизился, то, возможно, не потерял бы ее благоволение. А то придумал – принимать самому участие в военных забавах наследника в Ораниенбауме! Мало того, заменяя ее, императрицу, взял на себя роль посредника в семейных несогласиях Великокняжеской четы.
– Стоит отметить, – паки заговорил Бестужев, – что, будучи сам человеком на редкость благородным, он начал понемногу удалять от него старых друзей-лакеев, меняя общество вокруг Великого князя на более изысканное. Да и сама Великая княгиня отметила, как благотворно он повлиял на воспитание и поведение Петра Федоровича. При Репнине жизнь Малого двора стала куда как веселей и радостней. Сие полезно, ведь уныние – не самое хорошее чувство для молодой семьи…
Императрица паки согласно кивнула. Уже присев, она медленно расправляла рюши на своих рукавах, думая о своем. В голове носились самые разные мысли о человеке, служившем ей верой и правдой. Она ругала свою подозрительность, с коей ничего не смогла поделать. У нее вызывало недоверие к Репнину его слишком уж хорошее отношение к Чертушке, да и к невестке, тем паче, что установлен был факт переписки Репнина с герцогиней Иоганной-Елизаветой Ангальт-Цербстской. Ну как он мог позволить себе таковое, зная ее недоверие к оной шпионке Фридриха? Потому она была вынуждена отдалить его от двора, заменив Чоглоковым. Под предлогом каменной болезни ему разрешили переехать из Зимнего Дворца в собственный дом. Хотя, понятное дело, сие было опалой.
Бестужев снова встрепенулся, вспомнив еще одно достойное дело покойного:
– А как не оценить его работу, – сказал он, обращаясь ко всем, – когда под его наблюдением была построена на Тереке крепость Кизляр, которая стала оплотом против набегов горцев! Ведь она уже столько лет служит России – и наверняка прослужит еще долго.
Все согласно переглянулись. Помолчали. Императрица нарушила паузу:
– Когда я в прошлом году отправила Репнина на западную нашу границу – для приведения в совершенное устройство Ивангорода, Риги, Ревеля, Выборга, Вильманстранда и Пернау – я находилась в полной уверенности, что он справится с заданием. Так оно и случилось – ведь он был прекрасным инженером по землеустройству. Где теперь мне искать такого мастера? – Она снова оглядела всех и грустно молвила: – Да, жаль… Верный человек, не то, что Иоганн Лесток, – и отвернула лицо, дабы скрыть выступившие слезы.
Елизавета понимала, что назначение князя являлось очевидной опалой в глазах всех, кто знал Репнина, тем паче, что он просил своей отставки по состоянию здоровья. Но что ей оставалось делать? Она не могла пожалеть его во избежание проволочки, понеже придавала большое значение быстрому выступлению корпуса. Причиной являлось то, что из перехваченных писем стало известно: король прусский по просьбе Франции выделил сто тысяч талеров на подкуп старших начальников, назначенных в поход войск. Терять время было неможно – промедление могли счесть результатом удачного подкупа. О сем императрица частным письмом уведомила Репнина. Что она могла поделать, когда всюду предатели?
Императрица устроилась за столом в кресле. Склонив опечаленную голову, она некоторое время помолчала, потом тяжело поднялась.
– Что ж, – сказала она, истово крестясь, – пусть земля ему будет пухом, и пусть Господь вознаградит его по заслугам там, на небесах! Пусть он пребудет в лучах славы Господней!
Все, склонившись, молча перекрестились.
– Даст Бог, у нас более не будет подобных потерь, – холодно сказал Бестужев.
Великая княгиня Екатерина Алексеевна узнала о смерти всеми любимого князя Репнина от Гагариной. Фрейлина Екатерины первая передала сие известие, несмотря на все запрещения доводить до четы малейшее слово о том, что происходило в городе или при дворе. Отсюда Екатерина Алексеевна сделала себе вывод о том, что значат подобные запреты: они никогда во всей строгости не исполняются, понеже слишком много лиц занято тем, дабы их нарушать. «Вот каким образом, – писала в своей тетради наблюдательная Великая княгиня, – сводятся к нулю и мудрость государственных мужей и мощь императрицы, когда они не считаются с другой мощью, именуемой молодостью, и с другой мудростью, предостерегающей от злоупотребления властью!».
Нет, властью надо уметь пользоваться с максимальной пользой для всех. И она научится сему, лишь дайте срок!
Все, окружавшие Великокняжескую семью, вплоть до ближайших родственников Чоглоковых, старались облегчить печальное положение оторванности от всех, в коем пытались держать Екатерину Алексеевну и Петра Федоровича. Даже собственный брат Чоглоковой, граф Гендриков, и тот часто вскользь давал им полезные и необходимые сведения. Он смеялся над глупыми грубостями своей сестры и зятя, тем самым поддерживая молодую чету. Те чувствовали себя с ним хорошо и уверенно, понеже граф никогда их не выдавал и не обманывал.
В декабре Великая княгиня писала в дневнике, что год окончился печальным известием о смерти князя Репнина. За весь год была лишь одна большая радость – женитьба камергера Голицына на младшей Гагариной. Скорее всего тот выбрал ее, понеже княжна была весьма похожа на свою преждевременно умершую от горячки сестру Анастасию, прежнюю его невесту.
* * *
Наступил Великий пост. Екатерина говела на первой неделе. Из-за своего полного одиночества и совершенно несчастливого брака она много молилась. Обращаясь к Всевышнему, Великая княгиня говорила ему и себе, что с наследником она непременно будет несчастлива. Она с горечью писала в своем дневнике: «ежели и поддаться чувству любви к нему, за кое он так плохо платит, то будет с чего умереть» и, что ежели бы «он хотел быть любимым, сие было бы для нее нетрудно, так как, от природы она была склонна исполнять свои обязанности, но для того ей нужно было бы иметь мужа со здравым смыслом», а сие качество у Петра Федоровича полностью отсутствовало. В каждой своей молитве Великая княгиня просила Господа вразумить, как ей относиться к своему супругу.
В комнату Великого князя Екатерина Алексеевна входила токмо тогда, когда не считала себя лишней, зная, что мужу нет дела до того, рядом ли она или нет. Он предпочитал оставаться со своими приближенными, коих непривыкшая еще к мужскому обществу Великая княгиня недолюбливала.
Екатерина постилась первую неделю Великого поста и по просьбе государыни хотела продолжить поститься и вторую неделю. Гофмаршал императрицы, Карл Сивере, сообщил ей, что императрица весьма довольна ею. Однако Великий князь, узнав, что жена так много постничает, паки выразил свое недовольство.
После Пасхи Петр Федорович устроил театр марионеток в своей комнате и приглашал туда друзей. Спектаклей глупее представить себе было трудно, но Великий князь их обожал. В комнате, где находился театр, одна дверь была заколочена, понеже она выходила в комнату, составлявшую часть покоев императрицы Елизаветы. Там находился стол с подъемной машиной, кою можно было поднимать и опускать, дабы обедать без прислуги. Однажды Петр, готовясь в своей комнате к своему так называемому спектаклю, услышал разговор в соседней комнате. Полюбопытствовав, кто там, он, недолго думая, взял плотничий инструмент и высверлил несколько отверстий в заколоченной двери, так что смог увидеть все, что в той комнате происходило: как обедала императрица со своим фаворитом Разумовским, одетым в парчовый шлафрок, и еще несколькими приближенными. Налюбовавшись вдоволь, наследник нестерпимо захотел поделиться сим зрелищем. Он быстро созвал всех, кто оказался поблизости. Собравшиеся его дружки по очереди смотрели и давились хохотом.
– Ой, картина та самая, знаменитая, кою никто не видел, где она голая маленькая девочка. Вы видели? – спросил, смеясь, Федор Барятинский, оборачивая возбужденное лицо к остальным. – Ее, наверное, написал тот самый Караваки, который и царя Петра рисовал.
– Какая картина? Я ее не заметил, – ответствовал наследник. – Ну-ка дай посмотреть, – двинул он локтем князя. Выпучив глаза, он пристально вглядывался в отверстие, но ничего толком не увидел. – Врешь ты, – сказал он Барятинскому, – ничего там нет!
Удивленный Барятинский снова прильнул к отверстию.
– Любимец ее, Разумовский, расселся так, что закрыл картину. Потому и не видно, – ответственно заявил он через минуту.
– Ну и Бог с ней! – махнул рукой Петр. – В следующий раз рассмотрю.
Великая княгиня чем-то была занята в своих покоях и не спешила на зов Петра, но когда пришла, решительно отказалась подсматривать, несмотря на настойчивые уговоры мужа.
– Я слишком хорошо усвоила уроки твоего великого деда, – не поддавалась Екатерина, отвернувшись.
Наследник сделал постное лицо.
– Что вы имеете в виду, сударыня? – спросил он, оглядываясь на своих друзей.
– Надо бы вам почитать «Юности честное зерцало», кое написал царь Петр самолично, – сказала громким шепотом Екатерина, оглядывая остальных с сожалением. У многих с лица сошла улыбка. Они явно почувствовали себя виноватыми.
– Что там еще за зерцало? – не без язвительной ужимки спросил Великий князь.
– Там в самом конце написано рукой императора, что подслушивать и подсматривать – невежество.
Великий князь переглянулся со стоявшим рядом Левушкой Нарышкиным. Тот отвел глаза.
– А я читал Петра Великого «О достоинстве гостевом на ассамблеях быть имеющим», – сказал Барятинский. – Читали ли вы ее, княгиня?
– Не читала. Почему же вы интересуетесь?
Барятинский пожал плечами.
– Да так. В ней он изволил давать советы, как надобно себя вести, и всякое такое, да… И как надо пить вино. – Барятинский был изрядно пьян, как, впрочем, и остальные.
– Давайте-ка лучше выпьем еще, – предложил князь Голицын тихим заговорщическим тоном.
– Правильно! – весело поддержал его весельчак Левушка Нарышкин. – А то ведь мы еще не в кондиции, как говаривал сам царь Петр.
Все с готовностью ринулись в соседнюю комнату.
Екатерина смотрела на сие представление с отвращением. Нет, подсматривать и подслушивать было тем, чего она никогда бы себе не позволила. Оному первым делом ее научила мадемуазель Кардель. И как можно подглядывать за человеком, коего столь глубоко уважаешь? Екатерине всегда казалось, что невозможно не обожать императрицу Елизавету. Тем паче, что Екатерина всегда чувствовала к себе искренне благоволение государыни.
Недовольный тем, что жена его не захотела подглядывать за теткой, и даже раскритиковала его, наследник выговаривал ей на следующий день:
– Кстати, намедни государыня тетушка моя изволила выразить недовольство вами.
Екатерина удивленно повела бровью, мучительно пытаясь вспомнить, чем же могла провиниться.
– Нехорошо, княгиня, делать такие растраты! – отчитывал жену Петр Федорович, важно расхаживая перед ней. – Тетушка недовольна: денег в казне нет, одна токмо строящаяся сейчас Темерницская таможня съедает столько денег, а вы себе позволяете лишнее!
«Что еще за таможня?», – удивилась про себя Великая княгиня, но расспрашивать не стала.
– Я готова представить список своих затрат, коли она спросит, – сказала она и, открыв бюро, сделала вид, будто разыскивает нужную бумагу.
Постояв с минуту, Великий князь спросил насмешливо:
– Что, потерялся листочек? Ну, ищите-ищите, Ваше Высочество. А я пойду развлекусь немного. Кстати, Темерлицкая таможня – таможня, основанная на нашей территории в низовьях Дона. Там основывается новый город. Сие, княгиня, к вашему сведению.
Намеренно четко чеканя шаг, он вышел из комнаты. Злорадная улыбка не сходила с его лица.
* * *
До воскресенья Великая княгиня не слышала никаких разговоров по поводу просверленной двери, хотя знала, что они обязательно будут иметь место. На следующей неделе, в середу, Великая княгиня Екатерина пришла к обедне позже обыкновенного. Вернувшись к себе, она уже намеревалась снять свое придворное платье, как вдруг увидела направляющуюся к ней императрицу. Понеже Елизавета Петровна не была за обедней в придворной церкви, а присутствовала при богослужении в своей малой домашней церкви, то Екатерина Алексеевна, как токмо ее увидела, пошла к ней навстречу, дабы поцеловать руку. Государыня в ответ коснулась губами ее щеки и приказала позвать Великого князя. Токмо Никитична вышла за дверь, императрица села в кресло и обратила на Екатерину недовольный взгляд.
– Нехорошо, Ваше Высочество, опаздывать к обедне, разве сие вам не известно?
Екатерина смиренно склонилась в поклоне, с удивлением подметив, как быстро докладываются императрице ее промахи.
– Сие случилось впервые, Ваше Императорское Величество. Камердинер задержался с моей прической.
Императрица потянулась за колокольчиком и позвонила. Явилась камер-фрау Владиславова.
– Где Великий князь?
– Уже идет, Ваше Величество!
– Позвать камердинера Екатерины Алексеевны, – приказала она недовольным тоном.
Испуганный Евреинов явился тут же.
– Я полагала, сударь, вы здесь, дабы служить Великой княгине отменно. Ежели вы еще хоть раз задержитесь с ее прической, из-за коей она нынче опоздала к обедне, придется нам с вами расстаться, – сказала императрица, не глядя на него.
Пунцовый камердинер, заикаясь, пообещал более не оплошать.
– То-то же, не допускайте подобного впредь, – смягчилась государыня и, бегло оглядев нарядное платье невестки, сказала: – Я еще во времена Анны Иоанновны, будучи цесаревной, не оказывала предпочтение нарядам перед Господом Богом.
Екатерина стояла перед ней, виновато опустив голову.
– Хоть я и не жила при дворе, – продолжала императрица, – но в своем доме, довольно отдаленном от дворца, никогда не нарушала своих обязанностей. Часто для того вставала при свечах.
Поняв, что теперь императрицу остановить будет трудно, Екатерина произнесла волшебные слова, коим ее научила когда-то камер-фрау Мария Крузе:
– Виновата, матушка!
Елизавета замолчала, взгляд ее потеплел.
Послышались шаги. Великий князь, который уже разделся в своей комнате, пришел в шлафроке и с ночным колпаком в руке. С веселым и развязным видом он подбежал к руке императрицы. Елизавета Петровна в ответ поцеловала его в лоб и начала тем, что спросила:
– Откуда у тебя, сударь, хватило смелости подглядывать за мной, императрицей Российской?
Вся развязность племянника мгновенно улетучилась, побледнев, он оглянулся на жену, ища у ней спасение. Разгневанный голос тетки повысился на тон:
– Захожу я в твою комнату, и что же вижу? Дверь, всю просверленную, и дырки направлены к тому месту, где обыкновенно сижу я! Изволь объяснить, что все сие значит!
Императрица озлобленно смотрела в лицо наследника, но тот, отступив на шаг, потерянно вертел в руках свой ночной колпак. Императрица ждала ответа, Петр молчал. Тогда она продолжила еще громче:
– Не позабыл ли ты, сударь, чем мне обязан? После оного твоего поступка я не могу смотреть на тебя инако как на неблагодарного. Видишь ли, – продолжала распаляться императрица, – отец мой, Великий Петр, тоже имел неблагодарного сына и наказал его в назидание другим!
На сих словах Петр, вздрогнув, выронил ночной колпак и судорожно сцепил пальцы. Елизавета Петровна, не глядя на племянника, продолжала:
– Во времена императрицы Анны я всегда выказывала ей уважение, подобающее венчанной главе и помазаннице Божией, а сия императрица шутить не любила и сажала в крепость тех, кто уважения ей не оказывал. – Лицо Елизаветы Петровны исказилось, и она встала. – Учти на будущее: я всегда сумею найти способ проучить дерзкого мальчишку.
Великий князь наконец еле слышно промямлил:
– Ужели я какой преступник? Сие всего лишь неудачная шутка…
Шея императрицы от оных слов пошла пятнами.
– Ты вздумал шутить с императрицей, с теткой, коей всем обязан!
Она так разошлась, что не знала уже меры своему гневу, что с ней обыкновенно случалось редко. Рассердившись свыше всякой меры, она наговорила ему много обидных и оскорбительных вещей, выказывая ему свое полное презрение.
Смертельно напуганные, Петр и Екатерина остолбенели. Доселе не приходились им видеть до такой степени разгневанной императрицы. Слезы выступили на глазах Великой княгини.
Заметив их, императрица все еще в запале, сказала:
– То, что я говорю, к вам, княгиня, не относится. Я знаю, что вы не принимали участия в том, до чего он додумался, что вы не подсматривали и делать оного не желали.
– Виноваты, матушка! – паки вырвалось у Екатерины.
Елизавета, услышав ее слова, как отрезвев, замолчала. После чего, резко развернувшись, направилась к двери и удалилась, не сказав более ни слова.
Великий князь в большом смущении пошел к себе, а Екатерина стала молча снимать платье, раздумывая обо всем услышанном. Когда она уже разделась, вошел Великий князь и сказал тоном наполовину смущенным, наполовину насмешливым:
– Хорошо, что ты сообразила сказать «виноваты, матушка!».
– Что ж ты промолчал? Ведь дитя родителям оказывает благодарность покорностью и почтением.
– Да, вестимо. Но у меня все вылетело из головы. Мне казалось, она готова меня убить. К тому же, она вовсе не мать мне, – сказал он пренебрежительно, оттопырив нижнюю губу.
– Она родная и любимая сестра твоей матери, – мягко напомнила ему Екатерина.
Они еще некоторое время перебирали разнос, устроенный им государыней, затем отобедали вдвоем в комнате Екатерины.
Когда Великий князь ушел к себе, княгиня легла в постель и долго еще не могла уснуть, пересматривая в уме события вечера. Екатерина похвалила себя за свою мудрость. Ведь был момент, когда она чуть было не уступила настойчивым предложениям мужа понаблюдать в отверстие. Себе она положила впредь быть крайне осторожной. Уж она бы никогда не позволила кому-то подсмотреть за собой. Она бы нашла, как подобного избежать – по крайней мере, занавесила бы злосчастную дверь, чтоб таковые уродцы, как ее супруг, не имели никакой возможности учинять подлости по отношению к ее особе. Все равно рано или поздно она станет царицей наравне с наследником. Она сумеет так повернуть дело, что вся власть – или хотя бы половина оной – перейдет в ее руки. Вот тогда все увидят, какая она умница. Народ оценит ее по достоинству и полюбит больше, чем внука Великого Петра.
Вскоре после сего случая, 25-го ноября, Великая княгиня с мужем в очередной раз присутствовала при впечатляющем парадном обеде, коим каждый год отмечался день вступления на престол дочери Петра Великого. Таким образом императрица Елизавета Петровна отдавала дань благодарности гвардейцам, приведшим ее на престол.
Великой княгине вдруг пришло в голову: а сумела бы она, Екатерина, отблагодарить тех людей, окажись на месте императрицы Елизаветы?
С удалением медикуса Лестока Екатерина потеряла возможность узнавать, что происходит дома. Но и здесь Господь был к ней снисходителен: из Италии приехала театральная труппа, и один из итальянцев, по фамилии Сакромозо, незаметно подкинул Екатерине письмо от матери. С тех пор он стал ей передавать почту через графа Михаила Воронцова, большого поклонника Франции, где нынче, после смерти мужа, проживала ее мать, герцогиня Иоганна-Елизавета. Некрасивая высылка матери Екатерины и всего круга людей, состоявших с ней в связи, показали Екатерине цену политических интриг, коим Mutter так надеялась обучить дочь. Екатерина давно уяснила для себя, к чему может привести жизнь на грани, когда человек ради наживы легко может предать. Пример Иоганна Лестока, когда-то доверенного приближенного Елизаветы Петровны, а ныне опального, не выходил у нее из головы. Великая княгиня Екатерина Алексеевна продолжала держать себя осторожно и осмотрительно. Первое время новое окружение зело удручало Великую княгиню. Тимофея Евреинова, верного помощника и советчика, изгнали после того, как в гардеробной Великой княгини он поссорился с лакеем, подававшим кофе. Об оном случае было доложено Чоглокову, тот сообщил государыне, и вскоре Евреинов лишился места. Вместо него поставили Василия Григорьевича Шкурина, высокого человека приятной наружности, возрастом чуть более тридцати лет. Поначалу Екатерина Алексеевна его игнорировала, никак не желая видеть его вместо любезного Евреинова. Однако со временем привыкла к нему и даже сблизилась так, что ко дню сорокалетия императрицы Екатерина показала ему только что полученные из Парижа от матери отрезы ткани. Василий Григорьевич пришел в восторг от набивной ткани с золотой нитью. Он любовался ею и цокал языком.
– Надо же, Ваше Высочество, красота каковая! Как токмо люди додумались такое диво соткать, – искренно удивлялся он.
– Сделали сие китайцы, – ответствовала княгиня. – Весьма дорогой материал. Я купила его государыне Елизавете Петровне ко дню рождения. Хочу устроить ей сюрприз, она любит золотые тона. Представляю, каковой красоты платье будет сшито! Думаю, государыня обрадуется подарку. Как ты полагаешь?
– Конечно, Ваше Высочество! Кому может таковое не понравиться? – он паки осторожно потрогал ткань. – Вестимо, платье будет отменное! Сказывают, у государыни-матушки бессчетное количество платьев. К гостям всякий раз выходить в новом изволят…
– Что ж, императрица молода и красива, недаром же мой родной дядя полюбил ее когда-то.
– Красива! Ваша правда, Ваше Высочество.
Шкурин переминался с ноги на ногу, не зная, что уж в таких случаях надобно говорить. Заметив его душевное смятение, Екатерина отпустила его.
Каково же было ее удивление, что сюрприза с тканью не получилось. Елизавета встретила подарок спокойно, будто знала, что именно преподнесет ей невестка.
Екатерина допросила Никитичну. Та о покупке ничего не говорила. Выяснилось, что о сюрпризе государыне поведала гофмейстерина Мария Чоглокова, коей доверил тайну простодушный Шкурин. Или стоит сказать – малодушный? Впервые Великая княгиня разозлилась так сильно. Она вышла в гардеробную, где он обыкновенно находился, и изо всей силы дала ему пощечину, прибавив, что велит его высечь. Сия пощечина была ее первым чисто русским поступком. Можно добавить, что и последним: Екатерина считала недостойным таковое отношение к подчиненным.
– Негодник! – воскликнула она в сердцах. – Как ты мог! Я собиралась сделать достойный подарок! Накопила денег, купила изысканную вещь, и вдруг оказывается, что об оном знает вся дворцовая челядь! Кому я доверяла, кому?
Великая княгиня была не похожа на себя. Она наступала на Шкурина, ее горящие злые глаза буквально скрутили его.
– Чего ты молчишь? Воды в рот набрал? Мне такой слуга не надобен, и не попадайся мне на глаза. Убирайся!
Шкурин при сих словах покачнулся и упал на колени. Протягивая к ней руки, он, заикаясь и коротко всхлипывая, повторял:
– Простите меня, Ваше Высочество, не губите мою семью. Такого никогда более не случится. Никто никогда более не услышит от меня и слова о вас. Я буду самым преданным слугой на всем свете. Прошу, поверьте мне и простите!
Столько горести и чистосердечия было в его словах, а плечи его столь жалко содрогались от беззвучного плача, что сердце Великой княгини сжалось, все ее недовольство улетучилось.
– Встань, – приказала она ему смягчившимся голосом.
Тот с трудом поднялся.
– Я верю тебе, ты никогда более меня не подведешь. Я прослежу за тобой некоторое время. А теперь иди с Богом.
Затем она вышла из гардеробной, оставив его переваривать свалившееся на него счастье.
Тоска разъедала Великую княгиню. Сидя целыми днями в своей половине за беспрерывным чтением, Екатерина ждала хоть каких-то перемен. Хотелось любви, ласки, объятий… Но не было рядом ни одной родной души, коей она могла бы довериться, раскрыть свою душу. Необходимо было быть осторожной и скрывать свое состояние. «Никому не доверять» стало ее девизом, от коего хотелось иногда взвыть. Одиночество – страшное состояние. Слава Богу, что была у нее преданная камер-фрау Владиславова!
Екатерина продолжала развлекать себя охотой. Ей нравилось стрелять, и в теплое время года она организовывала себе охоту на уток. Вставала рано утром, когда еще все спали, садилась с егерем в лодку, подплывала к камышам и метко разряжала свое ружье. Иногда ее сопровождал Василий Шкурин.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?