Текст книги "Век Екатерины Великой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vek-ekateriny-velikoy-102861.jpg)
Автор книги: София Волгина
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Все так же императорский двор ждал, когда она забеременеет и родит, наконец, наследника. Екатерина задавалась часто вопросом: неужто никто не догадывается, что Великий князь по какой-то неведомой причине не спит с ней – откуда же взяться ребенку? Сама об этом сказать императрице она не решалась: неизвестно, как бы та отреагировала. Возможно, просто отправила бы ее назад в Пруссию, мотивировав тем, что Великий князь её не любит и не хочет видеть рядом с собой. А между тем цветущая, остроумная и веселая Екатерина, конечно же, имела успех у окружающих мужчин. Однажды под настроение она с удовольствием записала в тетради: «Я получила от природы великую чувствительность и наружность если не прекрасную, то, во всяком случае, привлекательную. Я нравлюсь с первого взгляда и не употребляю для сего никакого искусства и прикрас. Душа моя от природы до такой степени общительна, что всегда, стоит кому-нибудь пробыть со мною четверть часа, чтобы чувствовать себя совершенно свободным и вести со мною разговор, как будто мы с давних пор были знакомы. По природной снисходительности своей я внушаю к себе доверие тем, кто имеет со мною дело, понеже всем известно, что для меня нет ничего приятнее, нежели действовать с доброжелательством и самою строгою честностью. Смею сказать (если только позволительно так выразиться о самой себе), что я похожа на рыцаря свободы и законности и имею скорее мужскую, чем женскую душу, но в том нет ничего отталкивающего, понеже с умом и характером мужским соединилась во мне привлекательность весьма любезной женщины». Разве се слова не настоящей женщины, любующейся собой? Да, Екатерина гордилась собой! Было чем. Разве она не разговаривает на чистом русском языке? Разве не достойно держит себя везде и всюду – не в пример мужу, Петру Федоровичу? Разве она не образовывает сама себя, читая серьезную литературу, разве она плохая жена, раз терпит необузданного мужа? Наконец – ужели не хороша она, не привлекательна?
Наступила осень. Екатерина любила сие время года. Природа, особенно в Царском Селе, просто покоряла своей красотой. Дни стояли яркие, солнечные и теплые. Одно удовольствие ощущать утреннюю и вечернюю прохладу в еще легком платье; днем же можно было погреться на балконной скамейке под солнечными лучами; дождей почти не было. Но пришло время переезжать в ставший родным двухэтажный Зимний дворец на Мойке, крытый зеленой крышей. От центра фасада с правой стороны, в комнатах на одиннадцать окон разместилась императрица, а левую часть покоев заняла Великокняжеская чета. Покои оказались очень удобны; когда-то они принадлежали императрице Анне Леопольдовне. Каждый вечер весь Малый двор собирался там, играли в разные игры или давали концерты. Два раза в неделю давали представление в Большом театре, который располагался напротив Казанской церкви. Одним словом, конец сей осени и начало зимы оказались одними из самых удачных в жизни Малого двора. Петр и Екатерина вместе со своими придворными веселились буквально целыми днями.
В середине зимы императрица приказала следовать за ней на богомолье в Тихвин, но в последнюю минуты поездку отложили, так как у обер-егермейстера Разумовского разыгралась подагра, а императрица ехать без него не захотела. Но стоило болезни фаворита утихнуть, как двор отправился на богомолье. Гофмейстер Петра Федоровича, князь Василий Никитич Репнин не участвовал в поездке – сообщили, что у него каменная болезнь. Муж Чоглоковой был назначен исполнять обязанности князя Василия Репнина во время оной поездки, что никому не доставило большого удовольствия. Был он человеком недалеким, грубым и заносчивым, все ужасно боялись его, как и его жену, и с грустью вспоминали прекрасную чету Репниных. Однако вскоре оказалось, что Чоглоковых просто надобно задабривать. Великий князь изыскал и еще одно средство супротив них – игру в «фараон»: оба супруга играли очень азартно.
Зима сорок седьмого года завершилась большой печалью для Великой княгини и ее окружения: неожиданно подхватила горячку ее любимая фрейлина, княжна Анастасия Алексеевна Гагарина. Екатерина Алексеевна очень ее жалела и во время болезни часто навещала, несмотря на возражения Чоглоковой. Гагарина умерла перед самой своей свадьбой с камергером князем Голицыным. Императрица вызвала из Москвы на ее место ее старшую сестру Анну.
Не успела Великая княгиня пережить сию потерю, как вскоре пришло известие о смерти ее отца, Христиана Августа Ангальт-Цербстского. Великая княгиня к тому времени уже три года была в разлуке с семьей.
Свое горе Екатерина Алексеевна переносила крайне тяжело. Как она мечтала о том моменте, когда встретит своего доброго отца, как он обрадуется, увидев ее – ныне замужнюю Великую княгиню, как он будет гордиться ею, как они будут счастливы провести время вместе… Но отныне тому никогда – никогда не суждено случиться.
– Теперь он на небесах. Он наблюдает за вами, – говорил ей участливо епископ Псковский Симеон Теодорский. – Не надо слез: ему там намного лучше, чем здесь, на грешной земле.
Ничто не могло утешить Екатерину. Она безутешно прорыдала несколько дней.
Государыня и Великий князь выразили свои соболезнования. Елизавета долго обнимала ее, повторяла, что та ей здесь за дочку, что такова жизнь, что она тоже рано потеряла отца. Петр Федорович же отделался двумя-тремя словами, сказав, что он вообще вырос без родителей.
Когда Чоглокова донесла, что Екатерина Алексеевна плачет уже неделю, императрица передала, что пора бы Великой княгине и успокоиться, дескать, ее отец отнюдь не король, дабы так убиваться о нем. Такое замечание совершенно ошеломило Екатерину, наведя на мысли о недалекости и бездушии императрицы.
Почти все остальное окружение высказало искреннее сочувствие. У многих на лицах было написано участие и сожаление о быстрой кончине отца Великой княгини. При встрече даже суровый канцлер, поцеловав руку, сказал ей грустным голосом:
– Приношу свои соболезнования, Ваше Высочество.
Екатерина, посмотрев благодарно на канцлера, опустила глаза, сразу наполнившиеся слезами.
– Спасибо, Алексей Петрович, – сказала она дрогнувшим голосом, – мой отец был очень добрым христианином. Я так мечтала его увидеть, обнять, поговорить.
Слезы потекли по щекам.
– Ну, ну, Екатерина Алексеевна… – движимый отеческими чувствами, граф взял ее за руку. – Не надо так печалиться. Он сейчас в лучшем мире. А у вас здесь есть друзья, верные друзья… которые относятся к вам по-дружески – или по-отечески, – сказал он с намеком на себя.
Екатерина подняла взгляд, горько улыбнулась.
– Благодарю вас, Алексей Петрович! Я всегда чувствовала ваше расположение. Как хорошо, что вы так много и успешно служите Российской короне.
Склонившись, Бестужев ответил с большим достоинством:
– Служу с превеликим удовольствием. Пока жив и здоров, еще послужу, княгиня. А вы поберегите себя, вы нужны России.
* * *
С трудом придя в себя после смерти отца, Екатерина вернулась к своей обыденной жизни. От отчаянной скуки и тоски спасали книги. На третий год после свадьбы все так же по весне императрица с племянником и невесткой переехала в Летний дворец, оттуда в свое любимое Царское Село. Зимой, как всегда, отправились в Москву, взяв с собой мебель, посуду да утварь (тогда еще не было постоянной обстановки в каждом государынином дворце), которая по дороге билась и ломалась, приходила в негодность. Однажды весь двор гостил у графа Алексея Григорьевича Разумовского в его поместье – Гостилицах. Екатерину с камер-фрау Марией Крузе и фрейлинами поселили в доме, который среди ночи развалился. Екатерина, как говорится, родилась в рубашке, ее успели спасти, она отделалась немногими синяками, а некоторым фрейлинами и работным людям пришлось вовсе поплатиться жизнью. С тех пор перед вселением дом тщательно осматривали, ремонтировали и токмо тогда въезжали.
Мужа своего Великая княгиня видела по большей части тогда, когда нужна была ее помощь или совет.
Увлекшись охотой, Петр Федорович принялся дрессировать своих легавых, коих держал в своей половине дома. Дрессировал он их крайне жестоко, так, что собаки постоянно жалобно скулили и визжали. Однажды, не выдержав визга, Екатерина открыла дверь на его половину и увидела, что Великий князь держит собаку за ошейник на весу, а мальчик-калмык – за хвост. При том Петр бил ее кнутом. Ничего не сказав, расстроенная Екатерина вышла. Говорить было бесполезно – сие лишь разозлило бы его. Великая княгиня давно заметила: у наследника отсутствует грань предела жестокости. Многие примеры указывали на то, особливо ежели вспомнить недавнюю его выходку с крысой, кою он изловчился убить, а потом еще и повесить на маленькой виселице, сработанной его же руками. Преодолевая отвращение, Екатерина спросила тогда, зачем же он учинил таковое с крысой. Великий князь ответил, что тварь несет заслуженную кару за то, что погрызла его крахмальных солдатиков.
Полюбив охоту, теперь он прилежно занимался воспитанием охотничьих собак. Завел себе друзей среди охотников, которые однажды передали ему, что, мол, некий поручик Бутырского полка, Иосаф Батурин, хотел бы с ним поговорить, но о чем – они не знали. Поручик же не хотел никому открывать сего. Однажды на охоте возле Мытищ Великий князь из любопытства встретился с ним. При виде Великого князя пав на колени, Батурин поклялся не признавать никакого другого государя, окромя него, и делать все, что Великий князь прикажет. Напуганный сим признанием, Петр Федорович пришпорил лошадь и умчался. На следующий день он побежал за советом к жене. Он так и называл ее – «Madam de la Resource», то есть запасная советчица, помощница. По заведенному им обыкновению, он, чуть что, по-мальчишески вприпрыжку бежал к ней за помощью, и, получив ее, бегом удалялся. На сей раз его обеспокоило сообщение охотников, что поручик Батурин арестован и переведен в Преображенское, где находилась Тайная канцелярия. Петр, так преданно любивший своих новых друзей, весьма испугался оказаться замешанным в заговоре. Его опасения оправдались, ибо через несколько дней он узнал, что они тоже арестованы и отвезены в Преображенское.
Выслушав сбивчивый рассказ Петра, Екатерина Алексеевна принялась успокаивать его. Прошло несколько дней, и Великий князь сообщил Екатерине, что приятели его выпущены на свободу, но с условием высылки за границу, и что они велели передать Его Высочеству – они не назвали его имени. Получив сие известие, Петр Федорович запрыгал от радости и долго не мог успокоиться. Что ни говори, а императрица весьма жалела своего племянника и сделала вид, будто он здесь совсем ни при чем. Что касается Иосафа Батурина, то его нашли виновным, ибо у него имелись далеко идущие замыслы: убить императрицу, поджечь дворец, создать переполох и оным преступным способом возвести Великого князя на престол. Поручика Батурина осудили на заключение в Шлиссельбурге до конца жизни.
В течение лета девятнадцатилетняя Великая княгиня – за неимением лучшего и, понеже скука при дворе росла, – пуще всего пристрастилась к верховой езде, остальное же время читала у себя все, что попадалось под руку. Прочитала она некоторые сочинения Готфрида Лейбница, Христиана Вольфа, Жан-Жака Руссо, даже новоявленного немецкого философа – Иммануила Канта. Что касается Великого князя, то, поскольку он лишился своих обожаемых охотников, теперь он выбрал новых любимцев среди камер-лакеев. На даче он продолжал дрессировать свору собак, а когда уставал их мучить, принимался за свою скрипку. Петр не знал ни одной ноты, но имел отличный слух, и для него красота звука заключалась в силе и страстности, которые он и старался извлечь из своей скрипки при помощи смычка. Однако слушатели его темпераментной игры с большим удовольствием избегали бы его концертов, понеже слушать громкий скрип было выше всяких сил. Пуще других мучилась его супруга.
Мария Крузе, продолжавшая наравне с Чоглоковыми быть надсмотрщиком Великокняжеской семьи, настолько смягчилась, что все чаще соглашалась обманывать Чоглоковых, коих все уже возненавидели. Окромя того, Крузе пособничала Великому князю, доставляя по его просьбе разнообразные игрушки, по большей части – оловянных солдатиков, коими он с большим удовольствием забавлялся. Играл он ночью, а днем их прятали в кровать и под нее. Великий князь ложился после ужина первым, и, токмо они оба оказывались в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и тогда, встав с постели, Великий князь играл до часу или двух ночи. Волей-неволей Великая княгиня должна была принимать участие в его ночных упражнениях. Размышляя о странностях жизни, Екатерина думала и о своем невыносимом положении, когда она вынуждена спать в нижнем белье в одной постели, под одним одеялом с незрелым мужчиной, который с каждым днем становился для нее все более отвратительным и мерзким. Изменить же таковое положение у нее не имелось никакой возможности. Запасы терпения таяли, Екатерина молилась и просила Николая Угодника о чуде.
Однажды, видимо, проведав о сих ночных забавах, Чоглокова постучала в дверь около полуночи. Ей не сразу открыли, понеже Великий князь, Крузе и Екатерина спешно прятали игрушки. Разъяренная Чоглокова вошла и, не заметив игрушек, стала выговаривать им за то, что заставили ее ждать. Она предупредила, что императрице не понравится, когда та узнает, что они не спали в такой поздний час. После ее ухода Великий князь преспокойно продолжил играть, пока не захотел спать. Екатерина, как всегда, была принуждена дожидаться, пока он не угомонится.
* * *
Великая княгиня крайне удивилась любвеобильности Николая Чоглокова, когда через полгода после его возвращения из Вены выяснились его похождения. Глава большого семейства, отец шестерых детей, неожиданно воспылал любовью к одной из фрейлин.
В период пребывания в Петергофе все фрейлины Екатерины увидели в окна, которые выходили в сад у моря, что супруги Чоглоковы постоянно ходят из верхнего дворца во дворец в Монплезире, на берегу моря, где жила тогда императрица. Дабы узнать причину оных участившихся хождений туда и обратно, камер-фрау Мария Крузе наведалась к своей сестре, старшей камер-фрау самой императрицы. Вернувшись, она радостно сообщила, что все хождения супругов связаны с тем, что у Чоглокова связь с фрейлиной Екатерины Алексеевны, Марией Кошелевой, и что та была в тягости от него. Узнав об оных отношениях, императрица велела позвать Марию Симоновну и сообщила ей, что муж ее обманывает. Государыня Елизавета Петровна не понимала, как могла ее любимая двоюродная сестра не заметить, что любовники встречались у нее под носом. Она настолько возмутилась случившимся, что настаивала на ее разводе с мужем. Мария Симоновна, носившая под сердцем седьмого ребенка, не поверила, посчитав сие наветом и клеветой. Послали за девицей. Ея Императорское Величество сурово взглянула на виновницу и учинила допрос, в ходе коего Мария Кошелева чистосердечно призналась в своем грехе. Ярости Марии Симоновны не было предела! Она напомнила мужу о своей чистой любви к нему, об их детях, о постоянном труде во благо семьи в то самое время, как он, неблагодарный, оказывается, изменял ей. И Кошелева, вестимо, не первая подобная связь у подлого мужа!
Чоглоков ползал на коленях перед женой и императрицей жалкий, весь в слезах. Никто не сочувствовал ему, более того, все надеялись на отставку обоих. Но прошла неделя, и все более-менее успокоилось. Удалили токмо девицу к ее дяде, обер-гофмаршалу Шепелеву, а Чоглоковы остались. Им обоим пришлось пережить тайные презрительные взгляды тех, кто ранее их почитал. Вскоре Малый двор переехал в Ораниенбаум – но без несчастной фрейлины Кошелевой.
В Ораниенбауме императрица поселилась во дворце, а племянник с женой заняли флигель неподалеку от дворцового корпуса. Дабы не предаваться унынию, Великая княгиня вставала в три часа утра, сама одевалась в мужское платье. Старый егерь ждал уже ее с ружьями, затем они шли с легавой к берегу моря, где стояла наготове лодка. Они отправлялись стрелять уток в тростниках, что окаймляли море с обеих сторон Ораниенбаумского канала, уходящего в море на две версты.
Великий князь приезжал позже. Коли он встречал лодку жены, то отправлялся вместе с ней охотиться, коли нет, то каждый из них ездил и охотился порознь. Обычно к десяти часам Екатерина возвращалась и одевалась к обеду. После обеда она отдыхала, а вечером надобно было присутствовать на концерте Великого князя. Изредка катались верхом. Конечно же, основным занятием Великой княгини было чтение. Сей весной в Ораниенбауме она успела прочитать весьма заинтересовавшие ее повествования под названием «Жизнь Генриха IV» Перефикса и «Записки» Брантома, которые очень ее позабавили. С увлечением прочла она и богатую любовными приключениями историю жизни королевы Иоанны Неаполитанской, которая жила почти четыреста лет назад, и по чьему приказу был задушен ее муж, носивший русское имя Андрей, Андрей Венгерский.
Осенью двор вернулся в Санкт-Петербург. К зиме же императрица пожелала ехать в Москву. Камер-фрау Крузе решила, что Екатерине Алексеевне необходимо прибавить белья для сей поездки. Она полагала, оное занятие будет интересно Великой княгине. Распорядившись кроить белье в ее комнате, она намеревалась вместе с ней выяснить, колико может выйти рубашек из куска полотна. За раскроем ткани застала их гофмейстерина и, судя по всему, оное ей не понравилось. Чоглокова, пребывавшая в самом дурном расположении духа с тех пор, как открылась измена мужа, рвала и метала, все ее раздражало, все было ей не по душе. Неизвестно, что она поведала императрице, токмо на следующий же день государыня Елизавета Петровна сообщила Великой княгине об увольнении камер-фрау Крузе и назначении на ее место некой Владиславовой Прасковьи Никитичны. Екатерина поинтересовалась у своего камердинера Тимофея Евреинова о новой камер-фрау. Он отозвался о ней вполне положительно, но советовал ей не очень-то доверяться.
Владиславова оказалась женщиной высокого роста, с умным приятным лицом и хорошими манерами.
* * *
В начале зимы при императорском дворе неожиданно объявилась принцесса Курляндская. Великий князь Петр Федорович рассказал жене, что та – дочь знаменитого фаворита покойной императрицы Анны Иоанновны, опального герцога Эрнста Бирона. Через некоторое время Екатерина заметила какую-то особливую привязанность своего супруга к горбатенькой принцессе. Она решила узнать подробнее о семействе Биронов у своей всезнающей камер-фрау Владиславововой.
– А что, Никитична, помнишь барона Бирона? – вопрошала Екатерина Алексеевна.
– Как такого не помнить? – ответствовала Никитична. – Мне было лет семь-восемь, и все плевались в сторону его имени.
– Говорят, он был влюблен в нашу государыню Елизавету…
– Так и было. Недаром же она его пожалела, вызволив из Сибири, куда отправила его Анна Леопольдовна. Сослали-то его не куда-нибудь, а в Березово. Туда еще раньше сам Светлейший князь Меньшиков с семьей был сослан. Теперь же Бирон живет рядом со столицей.
– В самом деле? Я проведала, что дочь Бирона на днях прибыла из Ярославля, где теперь живет их семья. Она сбежала от них.
– Сбежала? – Владиславова удивленно расширила глаза. – Что, так плохо ей жилось?
– Сказывает, мол, ее отец и мать и два брата не очень ее любили и постоянно дурно с ней обращались.
– Видела ее намедни. Удивилась, что такая маленькая – видать, из-за того, что горбатенькая.
– Да… Но, надобно сказать, глаза у нее очень красивые, – отметила Екатерина.
– Уж не красивше ваших, – сказала, выразительно взглянув на нее, Никитична. – Как она сумела сюда добраться? Одна?
– Привезла ее жена ярославского воеводы, которая представила ее Шуваловой Марии Егоровне.
– А та уж, надобно полагать, сообщила о ней самой государыне Елизавете Петровне.
Екатерина сделала насмешливую гримасу.
– И бегство принцессы Курляндской из родительского дома та объяснила преследованиями, которые она терпела от родителей за то, что выразила желание перейти в православие.
– Вот как! Да, она же не православная, я и забыла…
– Представь себе, сказывают, будто императрица сама хочет стать ее крестной матерью.
Владиславова перестала складывать вещи Екатерины. Широко распахнув глаза, она с интересом посмотрела на свою хозяйку.
– Вот так чудеса! Сама императрица, надо же! Как так она смогла завоевать сердце государыни?
– Не знаю. Но, кажется, намедни, пятого декабря государыня сделала ее своей фрейлиной, она уже получила шифр. Да и Великий князь, я замечаю, подпадает под ее влияние.
Владиславова, принявшаяся было снова за дело, паки остановилась.
– Так-так-так, – сказала она задумчиво. – Ну, неудивительно: чем безобразнее предмет, тем ему он более притягателен. Все здесь, матушка, заметили, что Великий князь Петр Федорович предпочитает некрасивых девиц.
– Сия принцесса Курляндская, – заметила Екатерина, – должно быть, вовсе неглупа в свои двадцать пять лет. Я, Никитична, проследила за ее поведением. Она на удивление вкрадчива, и ум ее заставляет забыть, что у нее есть что-то неприятное в наружности – особенно когда она сидит. Принцесса говорит каждому токмо то, что тому приятно. Кроме того, я думаю, она имеет в глазах Великого князя немаловажное достоинство: она своего рода иностранная принцесса, следовательно, они разговаривают токмо по-немецки. Сие придает ей прелести в его глазах.
– Ах ты, Боже мой, прелестница! – съехидничала Никитична и положила руки в боки.
– Кстати, – вспомнила Екатерина, – в городе говорят, что она уже получила предложение от Петра Салтыкова.
Владиславова осуждающе покачала головой.
– Смотрите, какая скорая!
Екатерина, весело глянув на Никитичну, с долей иронии дополнила:
– Пусть Петр Салтыков и происходит из старинного рода, но сам дурен собой, я видела его: курнос, с вечно открытым ртом.
Великая княгиня пожала плечами.
– Но ведь и она не без изъяна. Между прочим, представь себе, какую картину видела я намедни… – начала Екатерина Алексеевна таким наигранно-трагическим тоном, что Никитична развела руками.
– Не пугайте меня, матушка. Чаю, ничего страшного?
Великая княгиня грустно рассмеялась.
– Обычное дело. Представь, во время обеда мой дорогой муж послал ей со своего стола свои любимые блюда.
– Да… Не было печали, да черти накачали, – покачала головой Никитична. – Чем же все закончится? – встревоженно посмотрела она на Екатерину.
Екатерина Алексеевна намеренно безразлично махнула рукой.
– Подобное увлечение у моего супруга не первое и не последнее. Посмотрим.
* * *
Посланник Фридриха, друг и советник матери Великой княгини, барон Аксель Мардефельд, прослуживши четверть века при русском дворе, был принужден уехать из России еще три года назад. Екатерине нравился сей умный и обходительный немец-дипломат. Сказанные им на прощанье слова о том, что она обязательно будет царствовать и вернет расположение России к Пруссии, прочно засели у нее в голове. Что ж, жизнь покажет… А пока из всей плеяды немцев, имевших доступ к императрице Елизавете, остался на своем месте токмо небезызвестный доктор Иван Иванович Лесток, коему императрица безусловно доверяла. Медикус Лесток в свое время оказался чуть ли не наипервейшим лицом в возведении дочери Петра Великого на престол: через него велись переговоры с французом Жаком де ла Шетарди и шведским посланником Эриком Нольккеном, он руководил действиями Елизаветы и влиял на приближенных цесаревны. По восшествии Елизаветы на престол Лесток стал одним из самых близких к ней лиц и пользовался большим влиянием на государственные дела. Вице-канцлер Бестужев, зная, какую роль удалось сыграть оному человеку при восшествии на трон дщери Великого Петра, первое время поддерживал с ним дружеские отношения. Позже между ними возникла вражда из-за явного пристрастия Лестока к Франции, от коей он тайно получал пенсию в пятнадцать тысяч ливров, и к Пруссии, откуда денег он от скупого Фридриха не получал, но по ходатайству коего император Карл Седьмой даровал Лестоку графское достоинство. Когда в 1745 году Бестужеву удалось перехватить тайную переписку Лестока и Шетарди, то последний в двадцать четыре часа был выслан из России, а медикус Лесток лишился прежнего влияния на императрицу, но из ее окружения его не удалили. Прошло еще два года. В ноябре вся столица вновь заговорила о Лестоке, директоре Медицинской канцелярии Ея Императорского Величества: после смерти супруги, скончавшейся пять лет назад, он наконец собрался жениться. Его избранницей стала красавица Мария Аврора фон Менгден, сестра Юлии Менгден, – любимицы бывшей императрицы Анны Леопольдовны.
Однажды морозным утром, войдя в покои Великой княгини, раскрасневшаяся с улицы камер-фрау Владиславова заявила:
– Вы слышали новость?
– Новость? Что-то неприятное? – спросила фрейлина Анна Гагарина.
– Отнюдь! Ужели свадьба может быть неприятностью?
– Тогда говори уже, Прасковья Никитична! – весело и нетерпеливо попросила Дарья Гагарина.
– Можете себе вообразить, лекарь императрицы, Лесток Иван Иванович, женится! Вы, Ваше Высочество, рассказывали, что он вас с того света вернул, когда вы заболели в первый год своего приезда.
– Мне казалось, что он в годах, под шестьдесят… – спросила с большим удивлением Великая княгиня.
– А вот женится! – подтвердила Владиславова. – Лучше спросите, кто у него в невестах.
Все нетерпеливо задергали ее за рукава.
– Говори скорей, не тяни!
– Умираю от любопытства, – простонала Анна Гагарина. – Чаю, не молоденькая же…
– Ее зовут… приготовьтесь, присядьте, – Никитична намеренно держала интригу.
Все замерли с полуоткрытыми ртами.
– Мария Менгден! – прошептала она наконец.
– Мария Менгден?!
– Сестра Юлии Менгден? Сосланной из-за Анны Леопольдовны? – воскликнула Екатерина, запомнившая сие имя и историю еще со времени своей тяжелой болезни. Девушки ничего о Юлии не слышали и уговорили Екатерину Алексеевну поведать о ней.
– Я ведаю токмо одно: императрица Анна Леопольдовна жить без нее не могла.
Все с удивлением переглянулись.
– Каково же им пришлось в разлуке? – спросила с состраданием княжна Дарья.
– Сказывают, Юлия умерла в прошлом году от чахотки. А Анна Леопольдовна со своей семьей живет в Сибири, родила еще детей, – ответила Екатерина Алексеевна.
– Ей легче, – заметила грустно Дарья, – а Юлия не смогла, стало быть, зачахла.
Все помолчали. Анна Гагарина, старшая среди них, попросила:
– Ваше Высочество, вас непременно пригласят на свадьбу. А вы нам потом расскажете про Аврору. Она ж молодая совсем, стало быть, на богатство Лестока позарилась.
– Иван Иванович, между прочим, выглядит еще орлом, – защитила его сестра Анны. – Сказывают, уж зело он богат!
Свадьба императорского лекаря и в самом деле была на редкость богатой. Пятидесятишестилетний статный, крепкий, с остатками былой красоты жених светился радостью: рядом с ним сидела невеста вдвое моложе его. На свадьбе присутствовала и сама императрица Елизавета Петровна, Большой и Малый дворы. Екатерина, несмотря на то, что он ее вынул из когтей смерти, придворного лекаря недолюбливала, через мать свою знала о его интригах и происках. Знала она его как человека, ухитрявшегося служить не одному, а сразу нескольким королям, имевшего баснословные вознаграждения. Она такожде знала, что подобная неразборчивость – чревата. Как говорят русские: сколько веревочке не виться, конец рано или поздно будет обнаружен. Так и случилось. На балу спустя два месяца после той знаменитой свадьбы Екатерина хотела подойти за советом к Лестоку, но тот уклонился от разговора с ней. Он был красен, глаза его блуждали, но Екатерине успел шепнуть, что ей не следует подходить к нему: за ним следят. Как выяснилось, на прошедшей неделе был арестован один француз, родственник Иоганна Лестока, и некий капитан Ингерманландского полка. Через два месяца подобная же участь постигла и самого Лестока. Он был арестован за новые интриги против канцлера Бестужева. Дело вел Александр Шувалов, старший брат всесильного сенатора Петра Ивановича Шувалова. Невзирая на особую приближенность к императрице и его перед ней заслуги, Лестока пытали в Тайной канцелярии. Он держался мужественно, никого не выдавал, чем удивлял и восхищал многих.
В середине декабря императрица приказала отправиться в Москву. Малый двор ехал день и ночь в большом открытом возке. Стоял мороз, у Великой княгини паки заболели зубы, которые мучали ее уже месяца четыре. И как она ни просила мужа закрыть возок, чтоб хоть как-то защититься от холодного ветра, он не согласился, понеже был занят разговором с камергером, князем Александром Юрьевичем Трубецким, сидевшим на передке. Трубецкой в основном рассказывал о последних событиях, связанных с заключенным в крепость графом Иоганном Лестоком, коего обвинили в том, что он взял десять тысяч рублев от прусского короля, дабы защищать его интересы, и отравил некоего Этингера, который мог свидетельствовать против него. В первые одиннадцать дней следствия подследственный не ел, пытаясь заморить себя голодом, но его все же заставили принимать пищу. Медикус Лесток уже несколько месяцев находился в тюрьме, и ему грозил смертный приговор или по меньшей мере Сибирь. Позже граф Кирилл Григорьевич Разумовский рассказывал, что государыня Елизавета Петровна рвала и метала: как она могла не замечать такого монстра в течение многих лет! Как можно после сего хоть сколько-нибудь доверять людям? Она никого не хотела видеть, в том числе своего последнего фаворита, Ивана Шувалова. У нее даже случилась истерика, прийти в себя ей не помогли даже знаменитые, изобретенные самим канцлером, «капли Бестужева». Тут же она велела поставить директором Медицинской коллегии Германа Бургава-Каау, тоже, как и Лесток, закончившего Лейденский университет. Выбор Елизаветы, по словам Трубецкого, пал на сего ученого мужа в большей степени потому, что она уважала его грудной чай, неизменно спасавший ее от простуды и кашля.
Обыкновенно предельно терпеливая, Екатерина Алексеевна на сей раз с трудом выдержала поездку до Царского Села, где уже находилась обогнавшая их императрица. Великая княгиня послала за Бургавом и просила вырвать ей зуб. Он поначалу не соглашался на сие, но Екатерина настаивала. Наконец он послал за ее хирургом, старым Гюйоном. Екатерина Алексеевна села на пол, ее держали – Бургав с одной стороны, Чоглоков – с другой, Гюйон же рвал зуб. В ту минуту, как он его наконец вырвал, глаза несчастной княгини, нос и рот превратились в фонтан: изо рта хлестала кровь, из носу и глаз – вода. Бургав отчитал Гюйиона: тот, удаляя зуб, умудрился оторвать кусок нижней челюсти. Императрица подошла к дверям комнаты Великой княгини в тот момент, когда сие происходило. На следующий день Екатерине сказали, что государыня расстроилась до слез. Великой княгине пришлось оставаться в своих комнатах не токмо из-за зуба: в один день у нее на лице высыпало множество прыщей. Она смертельно испугалась остаться угреватой. Бургав дал ей успокоительные средства и всякие лекарства, дабы согнать прыщи с лица. Камер-фрау Владиславова заботливо следила за ней, вовремя делала примочки. Весьма помогло тальковое масло, очистившее лицо княгини дней через десять. Когда через несколько дней выехали в Санкт-Петербург, императрица Елизавета строго наказала Екатерине Алексеевне ехать в закрытом возке.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?