Текст книги "Век Екатерины Великой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vek-ekateriny-velikoy-102861.jpg)
Автор книги: София Волгина
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Алексей Григорьевич Разумовский как-то рассказал ей, что Анна Иоанновна, предыдущая императрица, была большой любительницей пострелять. Она держала ружье прямо в своей спальне. Утром имела привычку выглянуть в окно и, ежели летела какая злосчастная птица, то обыкновенно бывала убита метким выстрелом русской государыни. Екатерина Алексеевна постановила себе такожде научиться мастерски стрелять – и пристрастилась к оному занятию. От скачек же на лошади она получала настоящее удовольствие. Граф Алексей Григорьевич Разумовский с гордостью говорил об императрице Елизавете как о прекрасной наезднице и охотнице. Как было не подражать ей? Великая княгиня садилась верхом по-мужски и скакала несколько верст, наслаждаясь своим умением. Увидев как-то, как она спрыгивает с жеребца, императрица запретила ей подобные скачки, намекнув, что оное может являться причиной ее женского нездоровья. Государыне не нравилось такожде ее мужская посадка на коне. Дабы не навлекать гнева государыни, Екатерина Алексеевна придумала сиденье, на коем можно было сидеть, свесив ноги в одну сторону. Как токмо она исчезала с поля зрения императрицы, то садилась как обычные наездники. Дабы легче было перекидывать ногу по-мужски, она нашла простейшее решение: разрезала по бокам юбку.
– Ну что, Шкурин, лошадь готова? – спрашивала она спешащего к ней слугу.
– Готова, Ваше Высочество, сейчас выведут, – кланялся ей Шкурин и бегом бежал к воротам конюшни.
– Осторожно, Екатерина Алексеевна, будьте осторожны. Кругом кочки, колдобины…
– Не бойся, Шкурин, – весело улыбалась Екатерина, трепля гриву лошади, – чай, не первый раз.
– Так-то оно так, но дорогу смотрите всегда, лошадь может споткнуться, не дай Господи, – взволнованно крестился слуга.
Екатерина уже летела с ветерком. Шкурин быстро осенял ее крестом и не сводил с нее глаз, пока та не скрывалась за поворотом.
Верховой езде он предпочитал охоту на уток вместе с ней. Здесь тоже всякое могло случиться. Но от того, что он находился в тот момент рядом с ней, ему становилось спокойнее. Провожая хозяйку глазами, он мысленно молился, прося Бога уберечь ее от опасности, и жалел, что не может скакать рядом, дабы помочь ей, ежели вдруг случится какая беда. Шкурин был не токмо предан своей хозяйке, но и любил ее всей своей душой.
Екатерина была благодарна императрице за свою новую прислугу. Василий Шкурин оказался преданным и скромным слугой, а за Прасковью Никитичну Екатерина до конца своих дней не раз с благодарностью вспоминала государыню. Мало того, что лишенная семьи и родственников Великая княгиня получала от Никитичны поистине родительскую любовь, каковой она не видела от родной матери, так Екатерина еще и, ко всему прочему, нашла в ней бесценный источник знаний о русском быте, обычаях, истории – словом, обо всем русском. А главное, Никитична своим собственным поведением и отношением к ней и окружающим их людям сумела открыть ей, немке от рождения, что же из себя представляет русская душа, посеяв в ней, в конечном итоге, душу, подобную своей. К своим двадцати годам Екатерина поняла, что лучше русского человека на свете никого нет, понеже чувствовала сие сердцем. Вестимо: все национальности имеют свои достоинства, но дороже и ближе ее сердцу – русский народ. Знающая прошлое и настоящее своей страны, непостижимым образом бывшая всегда в курсе всех событий, именно скромная русская женщина, Прасковья Никитична Владиславова способствовала перерождению немецкой принцессы в настоящую русскую Великую княгиню, русскую и душой, и сердцем.
* * *
Великий князь Петр Федорович стал большим любителем театра и маскерадов. В оном он мог бы соперничать с самой теткой, императрицей Елизаветой. В канун нового, пятидесятого года наследник влетел в половину своей жены и возбужденно предложил:
– Давай мы с тобой просто обменяемся платьями. Ты наденешь мой зеленый камзол, тем паче, что я давно его уже не носил, а ты дай мне свое голубое с белой отделкой.
– Конечно, я пришлю его вам, Ваше Высочество. Токмо… фрейлина Голицына сказывала мне, что в мое платье никто кроме меня не втиснется.
Наследник подошел к большому зеркалу, привлек к себе Екатерину, оглядел себя и ее.
– Ничего! Я тоже не из толстяков, а Левушка Нарышкин поможет натянуть любое платье. Он мастер на все руки.
– Мне даже нравится переодеваться, а вот, как я знаю, фрейлины, особливо немолодые, сие ненавидят. Пошто так? – спросила Екатерина.
Великий князь весело и беспечно рассмеялся, задрав голову и обнажая крупные неровные зубы.
– Лосины уж слишком некрасиво обтягивают их телеса!
Он обошел вокруг Екатерины, оценивающе рассматривая ее фигуру. Екатерина, смутившись, села в кресло.
– Отчего вы так смотрите?
– А вот вам идет мужская одежда. Фигура у вас тонкая, стройная, – сказал он как-то двусмысленно.
– Спасибо, Ваше Высочество.
Петр заулыбался своим мыслям и снова рассмеялся.
– Зато уж пощиплю я зады наших толстух! Особливо Лизку Волконскую. Она так заливисто визжит.
– Лучше не надо никого щипать, – робко предложила Екатерина Алексеевна.
– Ну, что вы! Вся радость в оном. Напротив… Ах, не дождусь карневала! До встречи!
Князь, подпрыгивая, спустился вниз по ступенькам. Екатерина смотрела ему вслед и думала, что наследник навряд ли когда-нибудь из мальчишки вырастет в зрелого мужчину.
В шкафу со своим гардеробом принцесса вынула полюбившееся голубое платье, приложила его к себе, представила его на Петре и рассмеялась.
«Ну что ж, – подумала она, – посмотрим, на кого вы, сударь, будете похожи. Жалко платья – после вас, конечно, я уже не надену».
Дернув колокольчик и вызвав фрейлину, она отправила платье мужу. Усевшись в кресло, она паки задумалась над своею жизнью с Петром. Разве ж он супруг? Недоросль, не более того! Сплошная тоска и сухота. Ежели б она сама себя не умела развлекать… Но не может же нормальный человек целыми днями токмо и делать, что читать! Ну, как нынче: поиграла в бильярд с князем Нарышкиным, вечером, видимо, придется поиграть в «фараона», который она не любит, понеже оная игра – новая растрата денег. Чем же еще, в самом деле, ей занять себя? Нынче нет возможности поохотиться или поездить верхом: зима – неподходящее для оного время года.
Размышляя, Екатерина задержалась у зеркала, но отвернулась, не захотев смотреть в свои тоскующие глаза. Прошлась по комнатам, сжимая и разжимая пальцы. Села, наконец-таки, в кресло и, позвонив в колокольчик, вызвала к себе Никитичну. Тяжкое одиночество, на кое обрекало Екатерину Алексеевну равнодушие ее мужа, а в последнее время и безразличие самой императрицы, скрашивала токмо ее камер-фрау. Екатерина с улыбкой вспомнила, как на первых порах недооценивала ее. Да, насчет незамысловатости Владиславовой она сильно ошиблась. Коли разобраться, то ведь Никитична ей была теперь вместо матери. Паче того, она стала для Екатерины преданной служанкой, ограждая ее от скрытых опасностей придворной жизни. Обладая глубоким, что называется, русским умом, она ежедневно передавала Екатерине все знания о жизни не токмо придворных, но и простого люда. Благодаря неутомимой, много помнящей Никитичне Великая княгиня постепенно узнавала даже скрытые стороны взаимоотношений русского народа. Нынче утром она начала рассказывать историю знакомых ей Зиминых, но пришлось прерваться: неожиданно к ним заглянул Великий князь за платьем на карневал. Теперь же, когда он ушел, Екатерина попросила Никитичну продолжить, что та с превеликим удовольствием и сделала.
– И откуда ты знаешь сих Зиминых так подробно? – удивлялась княгиня осведомленности служанки.
– Не токмо сих Зиминых я знаю подробно, но и всех их родных до пятого колена. И не токмо их, но и их друзей, служащих здесь. Волковых знаю, и повара Анискина знаю, и дьякона Иллариона знаю. Да поди всех из нашего московского захолустья знаю, – говорила Никитична, с улыбкой заглядывая ей в глаза.
– Жаль, что ты не умеешь писать, а то б я засадила тебя про все оное описание учинить. Целую книгу б составила обо всех сословиях. Прикажу тебя научить писать и читать!
– И-и-и, матушка, – махнула Никитична рукой, – пока суд да дело, пока научат, да пока стану писать – много воды утечет, а кто ж за тобой ходить будет? Тебе во всем помогать? – Все лицо служанки зарумянилось, она подалась к Екатерине, словно прося отбросить сию затею. – Лучше я вам все буду рассказывать, а вы запоминайте или сами записывайте, коль надобно будет.
Екатерина смотрела на нее с укором.
– Напрасно боишься, с твоим умом быстро могла бы выучиться грамоте. – Екатерина глянула в преданные глаза своей служанки, сказала примирительно: – Ладно! Рассказывай тогда мне и впредь все в подробностях, ничего не упускай, Никитична. Тебя мне сам Бог послал: столько от тебя узнала о русской жизни! Кто бы еще мне так интересно поведал о народе, коим ныне управляет дочь Великого Петра? В свое время править станет и внук его, мой муж.
– Насчет вашего мужа, матушка, не знаю… Много вам придется ему помогать, пока он дозреет править русским-то народом.
– Пошто так думаешь, Никитична?
– Так голштинец же он! Фридрих у него все на уме. Деда своего разве вспоминал когда?
Екатерина отвела глаза. Да, умна служанка Владиславова, все примечает. Интересно, а как другие? Тоже, знать, не слепые.
– Все ты знаешь, все видишь, – заметила ей Екатерина.
– Вестимо! Давеча слышала разговор трех фрейлин…
– Коих?
– Княжны Воронцовы говорили с Екатериной Эрнестовной.
Екатериной Бирон? Странно.
– Мария Романовна Воронцова как раз рассказывала про своего двоюродного брата, который с Петром Федоровичем за одним столом сидел. Тот говорит, что Великий-то князь много пьет и все болтает, прости Господи, про немытую, тупую Россеюшку. Дескать, куда русским до пруссаков!
Екатерина насторожилась.
– Об нем сказывали токмо оные фрейлины?
– Што ж, матушка, и другие, бывало, удивлялись тому. Вот и Шкурин говорит…
– Ладно, голубушка Никитична, пора мне. Оставим пока сей разговор. Пойди займись чем-нибудь.
Отослав ее, Екатерина задумалась. Плохи ее дела с таким супругом. Ничего не боится! Что от него ожидать? Как все сложится? И как на все сие посмотрит императрица? Долго ли она и ее вельможи станут терпеть подобное? Самое же главное, они все ждут рождения дитя. А у нее с Петром так и нет супружеских отношений. Откуда же взяться ребенку? Никитична говорит, у Петра мужская болячка. Дескать, его надо лечить. А кому об оном скажешь? Сам Петр прикидывается, что отношения у них вполне нормальные, просто у него другие привязанности. Совсем недавно, в начале февраля, признался, что ему нравится фрейлина императрицы, девица Балк Матрена Павловна…
* * *
Боже мой! Какая тоска. Какая скука! Никого кругом, с кем бы можно было словом обмолвиться. Ко всему прибавилась еще напасть: муж Чоглоковой влюбился в нее и надоедал своим вниманием. От такой назойливой любви хотелось спрятаться куда-нибудь, дабы никогда не видеть преследователя. А куда тут спрячешься? Спасибо, намедни уехала на целый день вместе с Великим князем и императрицей на день рождения их крестницы, семилетней Катеньки Воронцовой. Настоящее счастье – отдохнуть от назойливых вздохов и взглядов Чоглокова. Племянница вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова, дочь его брата Романа, была девочкой очень резвой и любопытной и надоела всем изрядно, потому к концу дня была отправлена спать. Екатерине тем не менее понравилось в гостях у Воронцовых. Все же лучше, чем дома взаперти! Беседа с ними и государыней текла неторопливо, но весело. Елизавета Петровна много смеялась над шутками своего фаворита Алексея Разумовского и его брата, красавца столь же исполинского роста. Кирилл женился на троюродной сестре императрицы, прелестной Екатерине Нарышкиной.
Екатерина видела, что за столом мужчины посматривали на нее, а женщины засматривались на графа Кирилла Григорьевича. Даже императрица, лукаво поглядывая на брата фаворита, подшучивала и посмеивалась над ним, ожидая его добродушной остроумной реакции, а потом весело хохотала вместе со всеми. Сам же граф Кирилл не сводил глаз с Великой княгини Екатерины, пусть и старался делать сие скрытно.
Затем беседовали об обучении малых детей, об учебе маленькой Катеньки, заговорили об образовании во всей стране, поскольку Кирилл Разумовский возглавлял столичную Академию наук.
– Тяжело было, Кирюша, учиться наукам на германской стороне? – весело расспрашивала Елизавета Петровна, склонившись над столом и глядя в упор на сидящего напротив Кирилла Григорьевича.
– Сначала было трудно из-за немецкого языка, а потом легче стало, – честно ответил тот, опустив выразительные синие глаза.
– Поведай, как тебе жилось в доме математика, – предложил ему старший брат.
– Не просто математика, – спрятав улыбку, серьезно сказал Кирилл. – Обратите внимание: великого математика Эйлера, коего знает и почитает весь мир!
Елизавета Петровна посерьезнела, но взгляд выдавал ее: она хотела еще посмеяться.
– Расскажи, как ты в свои осьмнадцать лет заявился в Академию президентом.
– Как, – воскликнула Великая княгиня, – ужели вы стали президентом совсем юношей! Мне всегда казалось, что вы старше.
Кирилл Григорьевич засмеялся.
– Понеже я такого великого размера, то и люди почитают меня старше.
– И весьма хорошо! – заговорила его жена. – Надобно иметь грозный вид, почитать будут паче. В Академии всяк себя большим умником полагает, да и на них должна быть управа.
– Работать в Академии интересно. Один Михайло Васильевич Ломоносов чего стоит, – отметил граф Кирилл Разумовский. – Да и директора мне помогают в деле руководства.
– Что же академик Шумахер? – спросила императрица.
Граф Кирилл осудительно качнул головой:
– Еще тот пройдоха, наседает на Михайло Васильевича беспричинно.
– А ты его осаждай, Кирюша! Нечего немцу портить жизнь нашему великому ученому, – посоветовал Алексей Григорьевич.
Гости и хозяева принялись обсуждать Ломоносова, рассказывать о нем анекдоты, шутить и почтительно посмеиваться, а Екатерина все прислушивалась к молодому Разумовскому. Он всего лишь на год старше ее… Вот кому она завидовала! Немудрено. Жаль, что она не мужчина, она бы преуспела в ученом мире и еще не так бы шокировала всех. Как же ей не хватало достойного круга общения! Не с кем разговаривать! Среди всех шумных увеселений и празднеств молодая Екатерина оставалась в полном одиночестве. Какое счастье, что есть на свете книги. Читая их, она словно бы беседовала с их авторами. Совсем недавно под руки ей попалась «Письма госпожи Севиньи», которые она прочла с большим удовольствием, а следом – сочинения Вольтера, показавшиеся бесценным кладом для расширения ее кругозора. Однако живой разговор с живыми людьми – совсем другое дело. Когда же у нее появится задушевная подруга? Есть же таковые у императрицы, даже три. Екатерине более других нравилась ее фрейлина Измайлова, добрейшей души человек! Чоглокова тоже вполне разумная собеседница, но надоедливая вместе со своим умом… Можно ли ей во всем открыться? Среди своих фрейлин Екатерина выделяла еще умную Анну Голицыну, а такожде веселую и находчивую девушку-финку Майю, толстушку-хохотушку, которая могла легко передразнивать манеры окружающих, особливо Чоглоковой. Сестры Гагарины тоже были прекрасными фрейлинами, готовыми всегда и во всем помочь своей хозяйке. Недавно появились новые фрейлины, несуразные сестры Шафировы, одну из коих уже избрал себе для ухаживаний наследник. Нет, решиться кому-нибудь открыть свою душу, свои печали Екатерина не могла. Она могла бы довериться Елизавете Петровне, но тогда слишком много ей пришлось бы поведать о своих отношениях с Петром. Мадемуазель Кардель советовала доверять токмо самой себе. Но как же грустно быть столь одинокой…
Вяло побродив по своим покоям, Великая княгиня снова взялась за книгу француза Монтескье и углубилась в чтение.
Отвлеклась часа через два, когда пришел придворный балетмейстер Ланге. Екатерина брала уроки не первый год, мечтая непременно научиться танцевать столь же изящно, как и государыня Елизавета.
* * *
В зиму с пятидесятого на пятьдесят первый год, когда двор находился в Москве, князь Юсупов, любитель всего прекрасного и покровитель людей искусства, сенатор и директор Кадетского корпуса, оставался главным руководителем города Санкт-Петербурга в отсутствие двора. Любитель театральных постановок, он сумел увлечь и организовать своих кадетов разыграть некоторые пиесы Сумарокова и Вольтера. Юсупов обожал все подготовительные репетиции, как и ажиотаж перед выходом пиесы на сцену перед теми немногими зрителями, которые оставались в столице по выезду двора в Москву. Юные студенты без должной режиссуры играли, мягко говоря, с натяжкой, но тем не менее петербуржцы полюбили оное развлечение. Все хотели узнать, кто же есть сей симпатичный кадет, игравший роли молоденьких девиц. Вернувшись весной в столицу, государыня Елизавета услыхала об оных новых постановках и с большим удовольствием просмотрела каждую из них. После Пасхи Малый двор, по обыкновению, переехал в Летний дворец, а оттуда – в Петергоф. Пребывание там с каждым годом становилось короче.
Государыня Елизавета Петровна в свою сорок вторую весну особенно увлеклась театром. Причиной сего, как всем было известно, явился не кто иной, как корнет Бекетов, игравший женские роли в театре князя Юсупова. Дело дошло до того, что императрица сама приезжала наряжать его в театральные костюмы. И в самом деле – Бекетов был хорош в своих ролях. Теперь же, зная о внимании императрицы, он старался как мог. Елизавета Петровна способствовала его быстрому продвижению в чинах: теперь он стал полковником. Она настолько прониклась к кадетскому театру, что изъявила желание устроить свой театр во внутренних покоях одного из залов дворца. Князь Юсупов считал себя самым большим театралом, но императрица превзошла его. Теперь она паче его проводила время среди актеров почти на всех репетициях, тихо присев в зале. Близкое окружение замечало, как их государыня оживлялась, когда на сцене появлялся кадет Никита Бекетов. Наблюдательная Екатерина Алексеевна такожде заметила особое отношение императрицы к нему. Из всех актеров теперь он выделялся самыми изысканными платьями. Елизавета Петровна не жалела денег для него на дорогое белье и новые костюмы, усыпанные бриллиантами. Не забывала она и продвигать его по службе. По окончанию учебы в Шляхетском сухопутном корпусе, Никиту Афанасьевича Бекетова взял к себе в адъютанты граф Алексей Разумовский. На глазах у всего двора развернулась нешуточная борьба за право стать первейшим фаворитом государыни. У Никиты Бекетова во дворце имелось три соперника: камер-юнкер Иван Шувалов, Алексей Разумовский и некий Иван Каченовский. Целый год двадцатидвухлетний Бекетов купался в роскоши и любви императрицы. Но, как говорится, побеждает сильнейший.
– Боже, – говорила Никитична, крестясь и поднимая глаза к небесам, – какие токмо чудеса и совпадения не происходят в нашей грешной жизни!
– Что такое? – заполошно спросила одна из фрейлин, впившись любопытными глазами в камер-фрау.
Екатерина Алексеевна тоже отложила в сторону книгу.
– Да ничего особенного. Токмо надо же такому случиться, что наша умница, старшая Гагарина, уже во второй раз попадает впросак.
– Как так? – удивилась Великая княгиня.
– А вот так, матушка! Фрейлина-то наша давно в возрасте, давно замуж пора, но у нее губа не дура – второй раз влюбляется в того же человека, что и императрица. Мыслимо ли ей, бедняге, тягаться с самой Елизаветой Петровной?
– О ком вы говорите, Никитична? Шувалов – про то я знаю. А второй кто?
– Бекетов, вестимо! Кого еще в последнее время пуще всех привечает императрица.
«Боже мой, – рассуждала про себя Екатерина, – в самом деле, фрейлина княжна Анна Гагарина уже немолода, бедная, а все ищет себе партию по вкусу. Она некрасива, но очень умна и ловка. Имеет хорошее состояние и вот уже второй раз останавливается на том же кавалере, который становится фаворитом императрицы».
Первым был Бекетов, коего так благополучно прибрала к своим рукам государыня Елизавета Петровна. Вторым был Шувалов. И паки та же самая история! Княжна Гагарина не блистала красотой, но была известной умницей и имела много подруг. Её многочисленная родня, обвиняла Ивана Шувалова в том, что он послужил невольной причиной тех постоянных выговоров, которые ревнивая императрица учиняла княжне Гагариной относительно ее нарядов и других мелочей. Гагарина и ее подруги ополчились против Шувалова. И поделом! Он и его братья коварно погубили Никиту Бекетова, который искренне полюбил императрицу. Шуваловы раздобыли где-то отраву и поднесли ему, рекомендуя ее как хорошее притирание для сохранения свежести кожи. Доверчивый Бекетов на свою беду испробовал ее, и все лицо его покрылось гнойными угрями и сыпью. Елизавета, узнав о несчастье своего любимца, даже не смогла заставить себя посмотреть ему в лицо: малейший изъян был дня нее отвратителен.
Императрица уехала в Царское Село на два дня и потом вернулась в Петергоф, а Бекетов получил приказание там остаться под предлогом болезни. Он остался со своим другом – Иваном Елагиным, схватил там горячку, в бреду же говорил токмо об императрице, звал ее и заливался слезами. Вскоре он поправился, вернув себе прежнюю красоту, но остался в немилости, поскольку другой – Шувалов – сумел за то время полностью завладеть сердцем государыни. Вскоре Никита Бекетов отправился на службу в армию.
С каждым днем все пуще влюбляясь в нового фаворита, своенравная императрица Елизавета Петровна задумала удалить со двора Наталью Нарышкину, коя, она знала, совсем недавно нравилась Ивану Шувалову. Брат Натальи, Левушка, обладал яркой харизмой. Помимо его стати, красоты и хорошего образования, он еще имел редкой остроты ум, слыл весельчаком и балагуром. Там, где находился Левушка Нарышкин, сразу становилось легко, весело и радостно. И малые, и старые стремились находиться в его обществе. Что бы он ни говорил, на какую бы тему ни шутил, конец всегда был един: все безудержно хохотали.
Токмо Лев Нарышкин прибыл ко двору, императрица не замедлила передать через него приказание его старшей сестре выйти замуж за никому неизвестного камер-юнкера Сенявина. Нарышкина была потрясена таким поворотом судьбы. Менее всего она ожидала выйти замуж по указу императрицы за человека совершенно ей непривлекательного. Из-за чего? Токмо ради того лишь, чтоб фаворит поскорее забыл ее образ! Никто не ожидал от императрицы подобного преследования. Совсем не по-божески! При дворе и в городах и весях государства около года продолжались пересуды об оном случае. Великая княгиня Екатерина Алексеевна дала себе зарок никогда не поступать подобным образом, понеже злосчастная Нарышкина, выйдя за Сенявина замуж, очень страдала.
Между тем, в период всех оных событий касательно фаворитов императрицы Великий князь подарил Екатерине маленького английского пуделя, коего она давно мечтала иметь. У Екатерины в комнате был истопник, Иван Иванович Ушаков, и ему поручили ходить за оным пуделем. Посему остальные слуги придумали дать собаке имя истопника. Пудель сей сам по себе был забавным животным. Иван Иванович ходил на задних лапках, садился со всеми за стол, где ему надевали салфетку, и очень чисто ел со своей тарелки. В течение дня он никого не беспокоил своим присутствием. Пудель забавлял Великую княгиню и царедворцев в течение полугода. Фрейлины Екатерины Алексеевны токмо и делали, что шили Ивану Ивановичу одежки. Летом Екатерина, вестимо, забрала его с собой в Ораниенбаум. Назначенный камергером Сергей Салтыков, совсем недавно женившийся приятель Великого князя, приехал ко двору с женой, которая полюбила пса так, что и он особливо к ней привязался. Когда она уезжала, ни пудель не хотел от нее уходить, ни она от него. Словом, выпросила Матрена Павловна пуделя Ивана Ивановича, и Великая княгиня не смогла отказать ей. Графиня отправилась вместе с ним в деревню к своей свекрови. Через несколько дней до императрицы донесли слух, что все молодые женщины, враги Шувалова, имеют каждая по белому пуделю по кличке Иван Иванович – в насмешку над ее фаворитом. Государыня сочла оное поведение недопустимым. Ничего не оставалось сделать, как токмо изменить клички собачек, ибо даже с доброй императрицей шутки плохи. Хотя причем тут Шувалов, когда первый пудель был назван в честь истопника?
* * *
В начале того же года при дворе появился посланник венского двора, граф Берни. Великий князь полюбил его и постоянно говорил с ним о своих голштинских делах, о долгах, коими его родина обременена, и о начатых графом переговорах с Данией. Петр Федорович, видя, что далее разговоров дела не движутся, обратился к жене с просьбой поговорить с графом. Великая княгиня решила попробовать, пусть и мало смыслила в голштинских делах. На первом же маскера-де она подошла к графу Берни и заговорила с ним на французском.
– Добрый вечер, граф! Извините, что я вас отвлекаю, но супруг мой Великий князь приказал мне побеседовать с вами о делах Голштинии, касательно обмена ее на Ольденбург.
Граф Берни с готовностью ответил на приветствие и обратился в слух.
Екатерина откровенно сказала:
– Знаете, граф, я молода, и мне не с кем посоветоваться о делах, но мне кажется, что, как наследнику престола, ему должон быть дорог и важен интерес Российской империи. Буде для оного интереса необходимо, дабы Великий князь отделался от Голштинии, и прекратить нескончаемый разлад с Данией, то и тогда дело лишь в том, понеже, сохраняя пока Голштинию, выбрать наиболее благоприятный момент, когда бы Великий князь согласился на оное.
Граф Берни, с интересом слушавший Великую княгиню, тут же согласился:
– Конечно же, для такого решения необходимо прежде всего согласие Великого князя.
Екатерина Алексеевна кивнула головой и с улыбкой продолжила:
– В настоящее время, думаю, как раз такой момент, который сделал бы сей акт и более важным, и более славным для него, и, может быть, более выгодным для самой Российской империи, не настал. Паче того, сейчас он скорее имеет вид явной интриги.
– Интриги? – поднял бровь австрийский дипломат.
– Видите ли, я полагаю, что на самом деле голштинские дела не в таком отчаянном положении, как хотят их представить…
Екатерина многозначительно посмотрела на графа Берни, – тот что-то хотел сказать, но замешкался, и Екатерина заполнила небольшую паузу сентенцией о том, что обмен герцогствами мог бы оказаться, возможно, полезнее для России, чем лично для Великого князя, который так любит свою родину. Разговор подходил к концу, и ежели в начале разговора граф Берни просто с интересом смотрел на Екатерину, то теперь в его глазах возникло уважение, смешанное с восхищением – особливо после последних слов Великой княгини.
– Вы ведь сами, граф, отлично понимаете, что один токмо Кильский порт в руках Великого князя может иметь важное значение для русского мореплавания.
Австрийскому дипломату ничего не оставалось, кроме как вежливо сказать:
– Как посланник на оное я не имею инструкций, но как граф Берни я думаю, что вы правы.
Великий князь, выслушав Берни позже, передал Екатерине слова имперского посланника: «Все, что я могу сказать вам об оном деле, есть то, что, по моему мнению, ваша жена права, и что вы очень хорошо сделаете, коли ее послушаете». Великий князь, недолго думая, переложил все управление Голштинией на плечи своей жены.
* * *
В последние зимние месяцы во время частых придворных балов и маскерадов при дворе снова появились два прежних камер-юнкера Великой княгини, коих когда-то назначили полковниками в армию – Александр Вильбуа и граф Захар Чернышев. Понеже они искренне были к ней привязаны, то Екатерина была рада их видеть и сообразно с оным приняла их. Они, со своей стороны, пользовались каждым случаем проявить свое расположение.
Екатерина Алексеевна очень любила танцы. На публичных балах она, не желая отставать от императрицы, обыкновенно до трех раз меняла платья. В своей заветной тетрадке Екатерина писала, что наряд ее всегда отличался редкостной изысканностью, и ежели выбранный ею маскерадный костюм вызывал всеобщее одобрение, то она ни разу более его не надевала, понеже поставила себе за правило: раз платье произвело однажды большой эффект, то вторично оный произвести неможно. На придворных же балах, где публика не присутствовала, княгиня одевалась так просто, как могла, и тем немало угождала императрице, не любившей, когда на балах появлялись в слишком нарядных туалетах: не нравились государыне Елизавете модные щеголихи-соперницы. Однако, когда дамам приказывали являться в мужских платьях, то княгиня Екатерина являлась в роскошных костюмах, расшитых по всем швам, и оное сходило ей с рук, напротив, наряды ее нравились императрице. Кокетки императорского двора постоянно соперничали, всякий раз ухищряясь придумать в своем наряде что-либо новое. Однажды, зная, что придворные модницы, как всегда, заняты изобретением новых нарядов, Великая княгиня положила на очередном публичном маскераде блеснуть самой что ни на есть простотой. Обладая тончайшей талией, она придумала надеть гродетуровый белый корсаж и такую же юбку на маленьких фижмах. Она велела убрать свои темно-каштановые волосы спереди, а сзади сделать длинные локоны, которые обвязала белой лентой и приколола к ним токмо одну розу с бутонами и листьями, выглядевшими совершенно как настоящие. В довершение она надела на шею брыжжи из белого газу, рукавчики и маленький газовый же передник и отправилась на бал. Войдя, Екатерина, не глядя ни на кого, но ощущая всеобщее внимание, не останавливаясь прошла своей легкой походкой через всю галерею и вошла в покои, где находилась императрица вместе со своим новым фаворитом Иваном Шуваловым. Увидев ее, Елизавета Петровна всплеснула руками и с некоторой завистью воскликнула:
– Боже мой, какая простота! Как! Даже ни одной мушки?
– Ах, сие для того, Ваше Величество, дабы одеться полегче.
Государыня, будучи в прекрасном расположении духа, возразила:
– Ну уж нет! Будет вам от меня одна мушка, но самая хорошенькая! Вот тогда вы будете не-от-ра-зи-мы, – последнее слово она буквально пропела по слогам.
Государыня милостиво вынула из своего кармана коробочку с мушками и, выбрав из них одну, самолично прилепила Екатерине на лицо. Поцеловав ей руку и оставив ее, Екатерина вернулась в галерею, где показала мушку близким друзьям. Так как на душе у нее царило веселье, то в сей вечер она танцевала больше обыкновенного с Захаром Чернышевым и Александром Вильбоа. Великая княгиня никогда в жизни не получала столько ото всех похвал, как в тот вечер. Говорили, как она поразительно хороша. Екатерина продолжала считать себя некрасивой, но в тот день она показалась себе и в самом деле неотразимой. Тем паче, что в сей вечер Захар Чернышев был особливо внимателен к ней. При встрече он сразу сказал ей, как она похорошела. Понеже таких слов Великая княгиня ни от кого из мужчин еще не слышала, услышать их ей было весьма приятно. В середине бала он прислал ей открытку с приятным чувствительным стихом и записку, где писал, что имеет тысячу вещей, которые он хотел бы ей сказать, но для того надобно им встретиться в укромном месте – хотя бы на минутку. Екатерина выбрала такожде подходящую открытку и отослала вместе с запиской со словами о том, что встретиться с ним наедине нет никакой возможности. Она видела издалека, как он читал ее послание и как его красивое лицо помрачнело. Захар искал ее глазами, но она спряталась за колонну. Вильбуа нашел ее довольно быстро, и, протанцевав с ним, они вместе подошли к улыбающемуся Чернышеву. Никаких объяснений не произошло: граф, несмотря на свою молодость, человеком был вполне разумным.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?