Читать книгу "Любовь моя Ана"

Делай так

В ту ночь после выставки я не могла уснуть. Я провела сутки без сна, но спать не хотелось. О чём я думала? Ах да, о том фотографе, который представился моим дядей. Из его уст это звучало просто и естественно. Я не возражала.

Я восстанавливала в памяти события предыдущего дня, а около трёх утра вскочила с постели и села за компьютер. Достала визитку и вбила его фамилию в поиске во «ВКонтакте». Конечно, его страница оказалась не защищена настройками приватности.

Нажала на вкладку с альбомами, и глаза распахнулись от удивления, непроизвольно вырвался возглас. Такого увидеть я не ожидала. Сплошь голые женщины. Голые женщины. Свадьбы. Свадьбы. Голые женщины. В одной из них даже узнала свою знакомую. Меня мучил вопрос, как все они разрешили выкладывать свои фотографии в открытый доступ? Я к такому была не готова. Уже сама мысль об этом была мне глубоко неприятна.

Но больше всего меня зачаровали фотографии еды – от них я не могла оторвать взгляд. Эта еда превосходна. Особенно сочные стейки слабой прожарки. Особенно десерты. Я закрывала глаза и видела эти пирожные с вишнями под миндальной крошкой, мясо с кровью, хлопья тёртого пармезана, пасту с розовыми креветками и соусом песто. Я почувствовала, как живот скручивает от голода. Сглотнула слюну. И уже забыла, зачем оказалась на этой странице. Большим усилием вернула себя в реальность. Фотосессия. Мне нужны фотографии.

Дядя Саша должен снять меня бесплатно. Это ясно как божий день. Он же так восхищался моей фигурой. Он, конечно, воспримет моё предложение как дар, ниспосланный свыше. Рядом с его аватаркой светился зелёный кружок. Он был онлайн. Мне это показалось хорошим знаком.

«Добрый ночи, Александр. Я хотела бы сделать у вас фотосъёмку. Какие у вас условия?» – написала я.

Он ответил сразу, как будто только и ждал, что я напишу, но, вопреки моим ожиданиям, не сказал, что готов снимать меня бесплатно, а выдал очередь раздражающих вопросов:

«Зачем тебе это? Что ты хочешь, чтобы я с тобой поснимал? Как ты это видишь?»

«Что за глупые вопросы!» – подумала я, но он на этом не остановился:

«Ввиду свадебного сезона я сейчас сильно загружен. Я готов с тобой поработать – поснимать тебя в разных амплуа, покрутить, поменять что-то с макияжем, с волосами, но это будет недёшево. Ты готова к этому?»

От удивления я чуть не рассмеялась – до того нелепым мне показалось его предложение. Это я должна просить деньги за съёмку, но никак не наоборот!

«Насколько недёшево?»

«Скажи мне, где мы будем тебя снимать? На улице? В студии?»

«В студии».

«Окей. Два часа тебе хватит на расколбас? Идеи, образы, одежда – наброски какие-то есть?»

Я хотела сняться в образе волчонка. Чтобы контровой свет высвечивал каждое сухожилие и каждый волосок, которыми сплошь покрылось моё тело[6]6
    Лануго – появление пушистого волосяного покрова в разных местах на теле.


[Закрыть]. Волосы выросли там, где их раньше никогда не было. Пушистые, длинные, они вставали дыбом, когда я мёрзла, а мёрзла я постоянно. Так организм пытался согреться, а мне представлялось, что я превращаюсь в волчонка. Даже захотелось повыть на луну, висящую в окне. Но как ему это объяснить?

«Волчонок», – написала я.

«Я не понимаю, что это значит, но ты очаровательна! Тогда надо встречаться и обсуждать».

Меня бросило в пот.

«М-м-м… мне нужно знать хотя бы примерную цену».

«Двухчасовая студийная фотосессия с услугами стилиста на всю фотосессию – смена макияжа, причёски, образов будет стоить для тебя семь тысяч. Плюс один час на подготовку первого образа – бесплатно. То есть ты придёшь за час до съёмки в студию, стилист займётся тобой. Потом мы полноценно будем тебя фотать два часа. Все фото на диске и десять распечатанных».

Семь тысяч! Я в нём сразу разочаровалась. И в нём, и в себе. Значит, я недостаточно хороша, чтобы он снимал меня бесплатно.

«А если без стилиста?»

«То минус одна тысяча».

Нет, он совсем ничего не понимает. Это он должен платить мне за съёмку! Не это я хотела услышать. Я хотела услышать, какая я сногсшибательная и роскошная. Особенная. Мне это было нужно.

«А как вы думаете, мне вообще стоит пробовать?»

«Без сомнения! В тебе есть нечто чертовски привлекательное!»

Хотя бы так. Я облегчённо вздохнула. Это было неплохим утешением, но мне этого мало. В следующий раз, если мы ещё увидимся, я постараюсь произвести на него более сильное впечатление.

Когда очень долго чего-то хочется, то потом и не стоит этого делать – ты как будто уже прожил это в голове. Это не мой случай. Мне нужно материальное, документальное подтверждение моей победы над телом. Надо сделать это как можно скорее, чего бы это ни стоило. Я прекрасно это понимала. Но сначала хорошо было бы похудеть ещё. Это я умею. Но как же это тяжело.

Мне хотелось как можно скорее забыть этот ночной разговор, но при этом сделать так, чтобы он пожалел, что решил взять с меня деньги. Заставить его передумать.

«Александр, спасибо большое, что озаботились моим предложением, но пока я не готова оплатить такое удовольствие», – написала я ему утром.

«Понял», – ответил он.

Я отчаянно сморщилась. Да кто он такой вообще? Возомнил себя Хельмутом Ньютоном! Так в моей жизни появился ещё один человек, назло которому я собиралась заморить себя голодом. Вот умру от истощения, тогда он пожалеет, что задрал такую сумасшедшую цену. Я предвкушала, как он будет сокрушаться, что не успел меня снять, когда звякнул телефон:

«Софи, у меня освободился день – я готов тебя пофоткать!»

Я просто покатилась со смеху. Волчок внутри меня ликовал – почувствовал себя всемогущим. Разве могло быть иначе?

Я бы помучила его молчанием, но слишком разволновалась, чтобы не ответить немедленно:

«Где?»

«Погода хорошая, давай на улице. А там посмотрим, может, зайдём ко мне в студию».

Его студию? Готова поклясться, что его студия оборудована у него дома. Мне не понравилась идея сниматься на улице, но выбор был невелик, и я согласилась.

Мы встретились на том же месте, что и в прошлый раз. День обещал быть жарким. На улице было душно и пыльно. Меня подтачивало какое-то неприятное беспокойство. На нём была бордовая рубашка с расстёгнутым воротом, из-под которого выглядывали чёрные завитки волос. На плече висела уже знакомая сумка-кофр.

Стоило мне заговорить, как он начинал передразнивать мой голос с акцентом на картавую «эр».

– Здравствуйте, Александр.

– Здравствуйте, здравствуйте!

Привычным жестом он взял меня под руку и повёл по знакомым улицам. Он не спешил доставать камеру. Наверное, я выглядела удивлённой, поэтому он пояснил, что перед съёмкой хорошо немного расслабиться и познакомиться. Это его фишка.

– Тебя раньше кто-нибудь снимал?

Я покачала головой.

– Это не так просто, как может показаться. Фотосессия – это рассказывание истории. В глазах модели должна быть история, иначе ничего не получится. Снимки будут безжизненные. Камера не любит пустышек. У тебя есть история?

О, хотела бы я, если бы он не вызывал такое пронзительное отвращение, рассказать ему свою историю! Я только кивнула и попыталась улыбнуться. Что ещё я могла сделать? Я хорошенько запомнила его слова и хотела сосредоточиться на них, но это было не просто от подступающей к горлу тошноты, то ли от волнения, то ли от голода.

Мы всё шли по улице, но он не сделал ещё ни одной фотографии. Он рассказывал о работе, о том, кого он снимал, как будто я должна была знать этих людей. О том, что к нему на съёмку стоит очередь. Вероятно, он полагал, что это очень интересно. Он называл себя художником. Я ещё не встречала художников, но что-то мне подсказывало, что верить ему не стоит.

Рассказывал о своей школе фотографов. Школа Александра Копытина. В сентябре новый набор, и он обещал сделать мне скидку, если я захочу у него учиться.

– Я сразу вижу талант. В тебе что-то есть. Что-то такое загадочное.

Наконец мы остановились на площади перед кукольным театром. В этот театр я ходила с классом, когда училась в школе. Фасад здания оформлен в виде трёх витражей, с которых укоризненно смотрели румяные лица матрёшек, будто им было за меня стыдно.

Дурные предчувствия этого дня оправдывались, сбылись на все сто двадцать процентов. Как только он достал камеру, в небе сошлись рваные тучи и пошёл неожиданно сильный дождь. Повсюду на тротуаре вздымались пузыри. Нам пришлось спуститься в подземный переход, чтобы спрятаться от дождя. Очень скоро я обнаружила, что это была ловушка.

Мокрые волосы облепили моё лицо. Платье прилипло к телу. Но дядю Сашу дождь, кажется, не сильно расстроил. Выпятив подбородок, он рассматривал меня, словно картину в музее.

– Всегда хотел снять такую модель, но… это платье… оно тебе не идёт. Оно тебя чуть полнит, скрывает всю твою остроту, понимаешь? Давай его снимем?

– Что? – я отшатываюсь. – Здесь же люди ходят.

– Пока никого нет. – Он не сводит с меня глаз.

Я не знала, что на это ответить. Действительно не знала. Всё происходило не так, как я представляла.

– Это быстро. Пока ты ломаешься, я бы уже тебя снял. У тебя будут офигенные фотки!

Я всё ещё не решаюсь. Оглядываюсь по сторонам.

– Никто тебя так больше не снимет.

Я не успела ничего ответить, в голове засело слово «полнит». Оно, как длинная вязальная спица, врезалось в висок. Тем временем он подошёл ко мне, расстегнул пуговицу на спине и спустил платье с плеч. Платье послушно повисло на бёдрах. Мне в один миг стало нечем дышать. Даже пот на лбу выступил. Всё это было довольно странно.

Он достал камеру, оглянулся через плечо. Переход действительно был пустой, но в любой момент мог кто-то спуститься.

– Встань к стене, – сказал он, присел на полусогнутых и стал щёлкать. – Позируй! Позируй! – командовал он. – Естественнее!

В голове гудело, как в турбине самолёта. Я чувствовала, что нервы вот-вот лопнут от напряжения. Он был прав – это не так просто, как казалось. Я не успела сообразить, как оказалась полуголой перед незнакомым мужчиной, а ещё нужно было позировать и следить за тем, чтобы никто не спустился в переход. Я много раз снимала себя сама, гримасничала перед камерой, но делать это перед другим человеком было очень непривычно.

– Смелее!

Он периодически смотрел снимки на экране, захлебываясь, говорил, какая у меня сногсшибательная фигура, и мигал от восторга, как ёлочная гирлянда. Потом снова направлял камеру на меня. Я дико озиралась, как загнанный в ловушку зверь. Волчонок – как ты и хотела.

– Будь собой!

Волчонком я и была. Я не решилась возразить, лишь молилась, чтобы это быстрее закончилось. Неизвестно, сколько бы ещё это продолжалось, если бы я не услышала сквозь его выкрики и шум дождя шаги. Шаги, раздавшиеся со стороны лестницы. Я сбросила оцепенение и быстро, как только могла, натянула платье на плечи.

По лестнице спустился пожилой мужчина с зонтом. Он медленно прошёл мимо нас, а я так и стояла, застыв в позе статуи.

Дядя Саша отёр рукой красную и мокрую то ли от дождя, то ли от пота шею. Он выглядел счастливым. Убрал камеру в сумку, посмотрел на меня.

– Ты отлично поработала! Не хочешь выпить кофе?

Я кивнула.

– Можно посмотреть, что получилось?

– Потом, потом, всё потом.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Город ощетинился, пропитался дождевой водой и восхитительно пах свежестью. Асфальт почернел и блестел от сырости.

Мы пошли в кафе, на логотипе которого красовался дедушка, удивительно похожий то ли на Троцкого, то ли на Лимонова. Первое кафе быстрого питания в нашем городе пользовалось популярностью и было забито битком. От касс тянулись длинные очереди. Я заняла единственный свободный столик, на котором стояли пластиковые подносы с остатками чьей-то трапезы. Села на красный скрипучий диван.

– Я голоден как волк! Ты что будешь?

– Только кофе, пожалуйста.

– И всё? Может, мороженое?

Это меня взбесило. Ни то, что он меня раздел против моей воли, ни то, что не показывал мне фотографии, ничто не разозлило меня так, как этот вопрос. Неловкость, которую я испытывала рядом с ним, переросла в неприязнь. Я хотела спросить: «Я похожа на человека, который ест мороженое?», но ответила лишь:

– Нет, спасибо.

Пока он делал заказ, я осмотрелась вокруг. Тучи после дождя разошлись, и солнце било в окна кафе. Моя правая рука была освещена, а левая лежала в тени. Я сомневалась, хорошая ли это была идея – фотографироваться. Что будет с этими фотографиями?

За соседним столиком веселилась компания – их четверо, юноши и девушки, похоже, студенты. Они бросались дольками картофеля, пили пиво и гоготали. Казалось, что они смеются надо мной.

Я впиваюсь взглядом в плазму под потолком, на которой показывают новости: красиво горит трёхэтажное здание с розово-белым фасадом, пламя распространяется со второго этажа, а верхние два, закопчённые, объяты чёрным дымом. За забором видна красная пожарная машина. Снято с близкого расстояния, возможно, из дома напротив. На асфальте перед школой чуть смазанный детский рисунок мелками – розовые сердечки и неразборчивая надпись. Растрёпанный седой мужчина на костылях остановился и заворожённо смотрит на пожар. Подпись: Пожар в недостроенной школе. Южно-Сахалинск.

Он вернулся с подносом, на котором лежал большой бургер, картошка фри и два кофе. Рухнул на диван.

– Твои родители знают, где ты?

– Нет.

– Что ты им сказала? – спрашивая это, он наклонился ближе ко мне.

– Сказала, что встречаюсь с подругой.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом из красного пластика. Его колени согнулись под острым углом и коснулись моих. Красный диван скрипнул. Он убрал прядь волос с моего лица и за мочкой правого, по-обезьяньи оттопыренного уха, над которым я всегда так хохочу, кривляясь перед зеркалом, заметил спрятанное родимое пятно – терракотовое, в форме южного штата Техас со строгими «бычьими» обычаями, ни один ужин консервативных жителей которого не обходится без консервированного перчика халапеньо.

– Распусти волосы.

Он потянулся к сумке и достал камеру. Я зависла на несколько секунд, но сделала, как он просил. Распустила волосы.

– Так лучше.

Щелчок затвора. Ещё фото. Щелчок. Горе-фотограф. Горе-модель.

– Тебе нужен парень, – неожиданно сказал он.

– Вы можете быть моим парнем? – спросила я и отхлебнула кофе. Он оказался на редкость паршивым.

Не знаю, откуда взялся этот вопрос, но чувствовала я в этот момент тотальное одиночество. Одиночество не только пробуждает приступы острой боли, но ещё оно провоцирует делать безумные вещи.

Картинка с пожаром сменяется съёмкой ночного неба, расцвеченного разноцветными всполохами салюта. Подпись: День России. Москва.

Он ответил не сразу. Я видела, как он сражается со своими демонами. Сделал пару медленных глотков, вытер рот рукой.

– Слушай, я бы хотел, но не могу. Я тебе в отцы гожусь, – сказал он, скомкав салфетку и бросив её на поднос.

Я устала, мне трудно скрывать свои мысли. Трудно делать непроницаемое лицо.

– Эти снимки, в переходе, что вы будете с ними делать?

– Обработаю.

– Вы будете их куда-то выкладывать?

– Если получилось хорошо, то да, конечно, добавлю в своё портфолио.

У меня закружилась голова. Я мгновенно ощутила себя уставшей и совершенно беззащитной.

– Я не хочу, чтобы вы их куда-то выкладывали. Пожалуйста.

От него не укрылось нечто странное, творившееся с моим лицом: какая-то безумная смена выражений, свидетельствующая о внутренней борьбе, но сам он был в приподнятом настроении.

– Давай сначала посмотрим, что получилось, потом будем решать, что с ними делать.

– Нет, прошу вас, я не хочу, чтобы их кто-то видел.

Он рассмеялся, но тут же нахмурился:

– Ты что такое говоришь, дорогая? Зачем тогда, скажи пожалуйста, всё это было? Я благотворительностью не занимаюсь. Ты мне – я тебе. Такой был уговор.

– Я делала всё, о чём вы просили.

Он сжал губы в тонкую линию.

– Простите, это была плохая идея. Я не собиралась… я не хотела, чтобы всё было так. Я отдам вам деньги за съёмку, только не выкладывайте их никуда.

На его лице появилось странное выражение, будто он по ошибке съел что-то не то.

– Не ссы. Не нужны мне твои деньги.

Мальчик с нежным чуть опухшим лицом, над губой намечается тонкий пушок, и длинной косой чёлкой неловко держит одной рукой микрофон, а другой активно жестикулирует. Подпись: Владимир К., художник из Сибири, на открытии своей выставки. Барнаул.

Когда мы вышли из кафе, на улице уже стемнело. Наверное, как красиво сейчас подсвечен витраж на фасаде кукольного театра. Синхронно зажглись фонари. Они светили сквозь кроны деревьев, выстроившихся вдоль бульвара. В величественно плывущих по проспекту троллейбусах ощущалось какое-то благородство старых времён. На одном из них я поехала домой. Дурацкий выдался день.

По бобовому стеблю

Для меня всё это было слишком серьёзно. Дядя Саша вывихнул моё драгоценное спокойствие, которое я так долго взращивала – зёрнышко к зёрнышку. Помочь себе я ничем не могла, ибо угодила в ловушку по собственной воле.

Я сижу на кровати, обняв колени, и смотрю, как ветер шевелит шторы на окне. Закрываю глаза. Чтобы создать тьму, ничего больше не требуется. Я погружаюсь в неё, желая, чтобы тьма была как можно глубже, но меня выдёргивает на поверхность сообщение:

«Такая красота получилась! Такую красоту грех не показывать. Ты не передумала?»

Я чувствую его раздражение через буквы на крошечном экране. Всё это кажется обманом, розыгрышем.

«Нет, пожалуйста, мы же договорились».

«Окей, тогда фотки останутся у меня».

«То есть?»

«То есть я их удалю просто, чтобы место на диске не занимали».

Когда дядя Саша удалил мои фотографии, я как будто утратила часть себя. Это не самый худший конец, но всё равно ужасно несправедливо, что он мне их даже не показал. Однако я не могла знать наверняка, выполнил ли он свою угрозу или, может быть, выложил их на каком-то тематической форуме, где собираются такие же, как он, фетишисты-любители.

Одну фотографию, сделанную в кафе, он мне все же прислал. Было ли это тщеславием – желанием получить благодарность – или жалостью ко мне? Я не знаю.

Когда я увидела её, мне захотелось смеяться, что я и сделала. Я рассмеялась прерывистым смехом. На снимке я выглядела ещё тоньше, чем прежде. Ещё прозрачнее, чем представляла. Я была как листок бумаги в разрезе – почти незаметна. Одни большие глаза. Девушки, которые случайно попали в кадр, казались по сравнению со мной великаншами. Я не могла поверить, что у меня всё-таки получилось. Я почти, почти исчезла.

Я взволнована и полна оптимизма, ведь я способна на большее. Стоит лишь найти другого фотографа. Нормального. Того, кто облегчит боль утраты фотографий, которые я никогда не увижу. Это необходимо мне, как подброшенному вверх камню необходимо упасть. Сейчас же. Как можно скорее. Если нет твоих фотографий, значит, тебя как бы не существовало. Если нет твоих худых фотографий, значит, ты не была худой. Эта мысль застряла в голове вроде постоянной тупой мигрени. Я думала об этом нон-стоп. Кроме этого, всё остальное казалось несущественным.

Он ездит на мотоцикле, и я его совсем не знаю. Встречу назначили на следующей неделе. В последние минуты ожидания чего-то долгожданного хочется только одного – всё отменить. Но Ана говорит твёрдое: «Нет, что за глупости!»

Перед съёмкой мне нужно воздерживаться от еды, хотя очевидно, что я бы и так от неё воздерживалась. Я тщательно подбираю одежду. Примеряю всё, что у меня есть, по три раза, что, по сути, бессмысленно. Он не берёт деньги за съёмку, но снимает только ню. Я знала это с самого начала. Это должно было насторожить, но после провала с дядей Сашей это казалось логичным продолжением моих поисков. Я хотела достичь такой силы, которая позволяет выражать слабость без стыда. Может быть, у нас получится сделать что-то подобное.

Я мечтала выглядеть не только дерзко и возмутительно, как арт-феминистки из группы Guerrilla Girls[7]7
    Guerrilla Girls – анонимная группа арт-феминистских активисток, которая занимается вопросами гендерной и расовой дискриминации в мире искусства.


[Закрыть], но и проявить ярость, рвущуюся наружу. Ярость и ненависть к конформизму заставляли меня пренебрегать нормой даже в тех случаях, когда я чувствовала себя смешной и жалкой. Начиная с того, что я всё делала левой рукой, заканчивая работой в магазине для взрослых.

– Чё у вас тут, секс-шоп, что ли? – спрашивал каждый второй посетитель.

– Магазин для взрослых, – спокойно отвечала я.

Это был мой магазин. Но не совсем. Конечно, бизнес принадлежал не мне, а элегантной взрослой даме, но я считала его своим, потому что работала там без отпуска и выходных. Самым интересным в этой работе было составление плейлиста для проигрывания в магазине. Я ставила Depeche Mode, Эдит Пиаф и первый альбом Саши Грей. Хозяйке мой выбор нравился. Посетителей, если не считать любопытных школьников, которых мне приходилось выгонять, было не много, поэтому за полгода на рабочем месте я успела написать диплом по поэзии Серебряного века.

Для съёмки я выбрала кое-что из ассортимента магазина, что собиралась вернуть после, – кружевное платье в пол, к нему маску-балаклаву с прорезями для глаз и рта и колготки в крупную сетку.

Стоял ясный воскресный день. Золотые лучи солнца отражались в стекле тут и там, образуя что-то вроде мерцания в воздухе. Фотограф ждал меня у метро на своём мотоцикле. Я сразу ловлю на себе его пристальный взгляд. Он выше и крупнее, чем я представляла. Бритая голова сверкает на солнце. Руки засунуты в карманы. Величественный, как гора, он был похож на рестлера Дуэйна Джонсона, известного под псевдонимом Скала.

– Соня, – представилась я, протягивая ему руку.

Моя детская ладонь утопает в его огромной, теплой и сухой. Он даёт мне шлем.

– Запрыгивай, – сказал он.

Я надела шлем и тут же почувствовала себя в ловушке. Он тяжёлый, душный и жаркий, как печка.

Скорость опьяняет, выносит из жизни. Пока мы мчимся по трассе, я успеваю тысячу раз пожалеть о затеянном. Всё, чего я хочу, – это как можно скорее, прямо сейчас, немедленно оказаться дома, в безопасности. Заварить себе две чашки растворимого кофе, унести в свою комнату и погрузиться в созерцание своих костей – эксклюзивный показ для одного зрителя.

Он не сказал, куда мы едем. Может, он дьявол и увозит меня с собой в ад? Я не знаю, как буду добираться домой. Мысли, запинаясь, мечутся между «сбежать?», «куда бежать?», «остаться и завершить начатое?». Я вся сжимаюсь, думая, что дороги назад нет. «Что я, собственно, делаю! – спохватываюсь я. – Совершенно сумасшедшая», но отступать было уже поздно.

Мы останавливаемся, и я наконец освобождаюсь от шлема. Пытаюсь найти глазами указатели на домах, но как бы пристально я ни вглядывалась, эта улица остаётся безымянной. Вокруг стоят небольшие двухэтажные дома, дороги не заасфальтированы, и вокруг, как в джунглях, растут раскидистые деревья. Картинка значительно отличается от того, что я привыкла видеть. К моим кедам прилипла грязь. Мы оказались за городом.

Он ведёт меня в дом. В ушах всё ещё звенит от скорости. Я ожидала увидеть всё что угодно, но не такую чистую, просторную, светлую квартиру со студийным светом и стеной, выкрашенной в чёрно-белую полоску. Он обводит комнату широким жестом, мол, проходи, не стесняйся. Я робко осматриваюсь.

– Где я могу переодеться? – спрашиваю, стараясь не заикаться, но мой голос дрожит и прерывается.

– Здесь, но можешь пойти в ванную, если стесняешься.

Черты его лица смягчает разве что васильковый цвет глаз, но взгляд остаётся холодным. Сказать, что я чувствую себя необычно, – значит ничего не сказать? Да, я дико волнуюсь. Повернувшись к нему спиной, стягиваю через низ джинсовый сарафан и переодеваюсь в платье.

Он не предложил мне ни кофе, ни посидеть сначала, поболтать, познакомиться, привыкнуть друг к другу. У него нет на это времени. Нет времени на долгие замысловатые разговоры. Он принялся за работу немедленно, но без суеты.

Я пытаюсь двигаться забавно, но вижу разочарование на его лице. Не знаю, куда деть руки. Он смотрит на экран камеры и хмурится.

– Давай посерьёзнее, – говорит он.

В его тоне слышится вызов, но это не пугает, а, наоборот, добавляет решимости продолжить. Он нажимает на кнопку, срабатывает затвор фотоаппарата.

– Если правильно настроишься, получится очень даже талантливо.

Это замечание придаёт мне уверенности – значит, я на верном пути и всё делаю правильно. Я сжимаю талию руками, свожу ключицы и хмурю брови, пытаясь вспомнить, что ещё делали модели из телевизора. Позирую так, словно тренировалась годами. Я полна энергии, счастлива, отлично провожу время.

– В тихом омуте черти водятся, да? – удивляется он.

Я чувствовала себя в безопасности. Что бы я ни делала, я ни на секунду не усомнилась в его профессионализме. Никаких ухмылок, сальных взглядов и покряхтываний, как это было с дядей Сашей. Никаких фамильярностей. Ничего. Ноль. Зеро. Он был предельно сосредоточен. Я гордилась его профессионализмом, как своим собственным, или, может быть, я просто казалась ему ребёнком.

– Зачем тебе это? – спросил он.

– Что?

– Сниматься голой у какого-то непонятного чувака.

– Я болею.

В его взгляде отразилось непонимание.

– Анорексией, – продолжила я.

– И что? – спросил он.

Видимо, вопрос прозвучал грубее, чем он планировал.

– Прости. Ничего, что я спрашиваю?

Он опустил камеру.

– Нет, ничего. Я люблю говорить о своей болезни.

В горле у меня пересохло. Я попросила воды. Он принёс большой стакан.

Я всегда сидела молча, а сейчас думаю: дай-ка расскажу. И рассказала. В ироничной манере выложила всё: про Ану, про болезнь, про голод. Разговор выдался восхитительно личным. Он слушал внимательно, с сочувствием.

– Понимаешь, мне нужны фотографии, чтобы сохранить память об этом теле. Я знаю, что долго не протяну.

– У всех свои заморочки, – ответил он.

– Это точно. У меня их хоть отбавляй.

– Ты и сейчас считаешь себя толстой?

– Да, конечно.

– В каком месте?

– Везде, посмотри на эти складки. – Я оттянула кожу на животе.

Он нахмурился:

– Складки должны быть у всех, даже у худых.

Он обезоружил меня этим аргументом, и я, растерявшись, сменила тему. Рассказала ему про вероломного дядю Сашу.

– А потом этот урод удалил все фотографии и даже не показал их мне.

– Я так не сделаю, крошка, – сказал он участливо. – Продолжим?

Я накрасила губы красной помадой, сняла платье и осталась в маске и колготках. За моей спиной от пола до потолка ползли чёрно-белые полосы. Они обладали гипнотическим эффектом, создавали иллюзию движения. Он снимал меня через лупу, так что получалось что-то абстрактное, мутное и расплывчатое. Картинка у меня перед глазами тоже поплыла. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, предметы начинают вертеться. Вероятно, дело было в голоде. Я потянулась за водой, но стакан выскользнул из рук и разбился. Осколки брызнули во все стороны, как сверкающее конфетти.

– Простите, – промямлила я, перейдя на вы и переступая в луже воды.

– Давай заканчивать, пока ты мне тут всю студию не разнесла. – Он засмеялся, и я поняла, что он не сердится.

– Спасибо, дорогая, – сказал он на прощание. – Фоточки скину.

Раз за разом я прогоняю в голове эту фразу: «фоточки скину», «фоточки скину». Не могу вспомнить, когда в последний раз я слышала что-то настолько приятное.

На следующий день я вернула вещи в магазин.

Я не могла ни читать, ни смотреть кино, ни заниматься чем-то привычным, пока не увижу фотографии. Начинала что-то делать и бросала. А когда увидела… да, я была под впечатлением, но не от восторга, а скорее от тотального разочарования. Всё, что мы делаем, чаще оказывается несовершенной копией задуманного, верно? Вероятно, я пыталась обмануть себя и надеялась, что в этот раз всё будет иначе.

Нет, фотографии получились хорошие. Их хотелось рассматривать, но не из-за худобы модели, а из-за того, как это снято – дерзко, нагло, смело, – но я ждала большего. Ждала, что в моей жизни что-то изменится, как только я получу снимки. Но всё осталось, как прежде. Я, как прежде, жила, предавалась голоду и не спала ночами. Проходили дни, начисто лишённые хоть каких-либо событий, пока фотограф не напомнил о себе.

– Софи, приходи на выставку! Ты вообще на афише!

Безусловно, мне было приятно, хотя не помню, чтобы давала согласие на использование своих снимков ни в коммерческих, ни в каких-либо иных целях. В то время это мало кого волновало. Я была не единственной его моделью, но по какому-то необычайному стечению обстоятельств он поместил на афишу именно мою фотографию – воплощение хаоса и непокоя. В ней столько динамики, что от одного взгляда на неё кружилась голова. На ней я выгибаюсь, как плакучая ива, будто ползу по волшебному бобовому стеблю, только не вверх, а вниз.

Я сомневалась, идти или нет на открытие выставки. Но в конце концов ужасно надоело, что мне нечего ответить на вопрос, чем я занималась на выходных, кроме как «я не ела». В эти выходные у меня есть приглашение на вечеринку. И я там буду на совершенно законном основании.

Я хотела проверить, узнают ли люди во мне модель с фотографий. Из-за маски на лице я думала, что меня никто не узнает, хотя втайне надеялась на обратное. Представляла, как ко мне будут подходить люди и спрашивать: «Это же вы, да?» «Да», – отвечу я. «Какие невероятные фотографии!» – скажут они.

Ожидание, как всегда, оказалось лучше реальности.

Открытие состоялось дождливым субботним вечером. Доносился стук падающих с крыш крупных капель. Чтобы не промокнуть и примерить на себя роль звезды, я поехала на такси. Огромная афиша со мной висела перед входом в крошечную галерею.

Несколько мгновений я шла по галерее настоящим победителем. Пространство было уже забито людьми, имевшими все права на созерцание моего частично обнажённого тела. Меня никто не узнал.

Я никому не говорила о выставке, но мама как-то узнала. Я представляла, как она обходит все залы, стоит перед каждым моим портретом. Видит девушку, похожую на её дочь, но не может поверить, что та на такое способна. Я наконец-то стала достаточно невозможной и неприятной.

Она была в ярости, набросилась на меня со слезами и обвинениями.

– Что я такого плохого сделала, что ты так со мной поступаешь? – Она делала ударение на каждом слове, на каждом слоге, как будто вела диктант.

– Да при чём тут ты? – тихо спросила я. – Это всё про меня – не про тебя.

– За что ты так со мной поступаешь?

Я говорила медленно, подыскивая правильные слова. Спокойно отвечала на её угрожающий тон:

– Я всего лишь хотела, чтобы камера запечатлела меня худой. На память. Это фото на память.

Я никого не хотела обидеть и едва ли соображала, что делаю. В тот день и неделю после мама со мной не разговаривала, даже не смотрела в мою сторону, а я была и рада, что не приходится выслушивать уговоры съесть хоть что-нибудь.

В нескольких местных газетах напечатали отзывы о выставке. Кто-то называл эти работы волнительными и новаторскими, сравнивал с Терри Ричардсоном, кто-то говорил, что это порнография, которая развращает молодёжь. Неравнодушные граждане жаждали спасти от скверны неискушённые души горожан. Быстро подключились активисты, которые запустили петицию с требованием закрыть выставку. Хозяйке галереи пришлось подчиниться – выставка закрылась на пару дней раньше запланированного.