Читать книгу "Наст и сход лавины"

С первым толчком его ладони оказываются по обе стороны от ее тонкого стана. Она распахивает глаза и хватается за его бороду, больно сжимая подбородок.

– Сможешь подчинить меня себе, а?

Чернобог пытается поймать ее губы своими, но Морана отворачивается, подстраивается под темп, который он задает, и жадно подмахивает ему бедрами.

Это похоже на неистовое безумие: он вдалбливается в нее все быстрее, пытаясь вжать в поверхность стола, она стонет в голос, но челюсть его не выпускает. И от того, как она закатывает глаза от удовольствия, яйца разве что не каменеют.

Стол крепкий, столешница толстая – потому что иначе бы точно разломилась под ними. Только что-то подсказывает, что это бы все равно его не остановило. Он бы подхватил ее на руки и продолжил уже у стены.

Он нависает над ней, двигается рвано, и она разочарованно стонет, когда он меняет темп.

– Даже с хорошей еблей справиться не можешь.

– Вот сука, – низко хрипит он, лишь теперь замечая, что и у самого дыхание сбилось.

И готов поспорить, что видит едва-едва уловимую улыбку на лице, когда двигается в ней грубее, возвращаясь к предыдущему ритму. Она изгибается под ним, и это служит лучшим доказательством, что он делает все правильно.

Морана за шею тянет к себе, между их ртами почти нет пространства, и она дышит ему в губы. Он чувствует, как каждый толчок внутри нее отдается в ее рваном дыхании.

– Все еще не могу? – самодовольно уточняет он, когда очередной ее выдох переходит в стон.

Но она не отвечает, закусывает нижнюю губу, закрывает глаза – и как же она блядски хороша. Он мог бы ебать ее так целую вечность. Снова и снова брать на столе, пока она не выбьется из сил и не согласится на что угодно.

Картинка перед глазами встает настолько явная, что он упускает момент.

– Нет, – задушено шепчет она, когда его рука впивается в ее бедро. – Нет-нет, ты не посмеешь… Я же…

Он утробно и низко стонет, толкаясь в нее в последний раз, и почти придавливает ее своим весом. Морана раздраженно бьет Чернобога в грудь и разочарованно стонет.

В ушах стучит кровь, он пытается отдышаться, пока она проскальзывает свободной рукой между их телами и тщетно пытается вернуть себе утраченное удовольствие. Но все бесполезно, и после пары-тройки мгновений попыток она отодвигается от него и скорее брезгливо, чем больно, отталкивает его ногой в бедренную кость.

– Пошел вон, – сипло, разочаровано.

Он тянет к ней руку, не успевает дотронуться до ее живота пальцами, как она с силой отпихивает его в грудь и, воспользовавшись недолгим замешательством, усаживается, одернув юбку платья.

– Вон, я тебе сказала, – в этот раз почти что рычит.

Все желание спорить с ней куда-то улетучивается. Он отталкивается от поверхности стола, поправляет на себе съехавшие по бедрам штаны. И когда случайно ловит взгляд ее светлых, разве что не белесых глаз, то видит такую злость, с какой еще не встречался.

Ее грудь тяжело вздымается. Она могла бы уйти. Слезть со стола, хлопнуть тяжелой дверью и почти бегом ринуться прочь; но вместо этого Морана смотрит на него с нескрываемым гневом, и он опять ловит себя на мысли, что она до неприличия как хороша.

– Поговорим о войне? – спрашивает Чернобог.

И вдруг она взвизгивает так громко, что ему бьет по ушам:

– Пошел вон!

Он морщится от этого нечеловеческого звука. Ее интонации оглушают, а потом он словно не слышит совсем ничего. Слух возвращается не сразу, потому что он не слышит, как открывается дверь. Зато замечает в дверях пару похожих юнцов-воронов и другого – старше, шире в плечах.

– Госпожа, – произносит тот, что старше.

– Выставите князя за ворота, – раздраженно командует она уже обычным своим голосом. – И впредь больше никогда не пускайте к заставе за несколько верст. Увижу – сгублю.

Последние слова только обращены не к ним, а к Чернобогу.

Шаг в сторону выхода он делает сам. Даже второй и третий – тоже сам. А потом его хватают сразу трое, и это, пожалуй, совсем не то, что он представлял себе, когда направлялся в сторону Вечной Мерзлоты во второй раз.

И уж точно совсем не то, о чем думал, когда брал ее на том столе, где она так и остается сидеть, пока его буквально выволакивают.

Глава 7. План

– На твоем месте я бы радовалась, что не превратилась в огромную сосульку, – хмыкает Ния, едва он заканчивает максимально обрезанный и с кучей упущенных деталей рассказ о том, как во второй раз потерпел поражение в задаче, что показалась плевой с самого начала.

Ний звонко смеется, прижимая ладонь к груди, закидывает ноги на стол и укладывает одну на другую.

– Что ты, душа моя, наш темнейший даже в таком случае не успокоился бы! Он же в лепешку расшибется, чтобы доказать, что равных ему нет.

Чернобог переводит на него взгляд и престранно хмыкает в край чарки, доверху наполненной темной илистой водой. Эта, в отличие от предыдущей, хотя бы не пахнет чем-то мерзопакостным, не остается слизью на языке и не вызывает тошноту.

И все же после пренеприятнейшего пути из края-княжества Мораны вода эта пьется как компот. Ледяной дождь ему чуть всю кожу не изодрал, а от града до сих пор сине-фиолетовые мелкие пятнышки по рукам.

– Это середина пути, а не конец.

– Концом будет, когда она тебя превратит в ледяную статую и свой терем украсит.

Несмотря на мрачный тон и суровый вид, Ния опять права. До того, как она стала женой Ния, до того, как Ний познакомил их, Чернобог и не помнит, кто служил его гласом разума. Быть может, то была Жива, но все это было так давно, что память начала стирать все воспоминания, связанные с сестрой.

Теперь Жива ни видеть, ни слышать его не желает. И эти мысли пролезают в голову совершенно самостоятельно, когда Ний берет со стола несколько орехов и один из них отправляет супруге в рот, даже не спрашивая, будет она или нет. Эти двое понимают друг друга без слов; словно общаются на каком-то ином уровне, сращиваясь в единый организм, не нуждающийся ни в чем ином.

Ни в других богах, ни в слугах.

Ни даже в мире вокруг. Ни в одном из трех, хотя и просуществовали всю свою долгую жизнь исключительно в Нави.

– Да сдалось тебе ее это войско, – фыркает Ний, откидываясь на стену, закидывает в рот пару орехов и закладывает руки за голову. – Раньше же как-то без Мораны справлялись, вот и теперь справимся.

Ния скашивает на него взгляд исподлобья, и он давит короткий смешок.

– Ладно-ладно, вы там справитесь, – добавляет Ний. – У меня все равно ни армии, ни коня хорошего. Да и толку от меня на поле брани никакого. Только если затопить кого нужно.

Чернобог хмурится, оставляет недопитую чарку в сторону и переплетает пальцы в замок. Не надо было им рассказывать, что вернулся. Может, и получилось бы утаить, а там и обратно в путь пустился, никто бы и не узнал. Да только Ний каким-то образом все равно все пронюхает и выведает. Ему огромное войско ни к чему, а полным дурачком он лишь прикидывается. Хтонические божества часто не те, за кого себя выдают, и даже его сестра тому пример.

– Войско Мораны не просто хорошо тренировано. Они могут зайти с воздуха, потому они мне и нужны, – замечает Чернобог.

Ния всплескивает руками и поднимается из-за стола.

– Опять та же песнь. Нет, знаешь, – обращается она к супругу, – разбирайся с этим сам. Я более не могу это слышать.

Ний щерится, как кот на солнце, подмигивает ей игриво и провожает взглядом, когда она выходит из светлицы.

– Что, тоже считаешь, что благоверная твоя права? – глухо уточняет Чернобог.

– А какая разница, как я считаю, темнейший? Мое дело не считать, а делать, как ты укажешь. Не зря же все земли Нави были тебе вверены.

Да только такой ответ скорее все усложняет.

Чернобог несколько раз кивает невпопад, погружаясь в тревожные мысли. И чего он так прицепился к этой строптивой девке? Ну не хочет она помогать, не хочет перед ним ни колени, ни голову склонять – да и хер бы с ней. Мало ли у него соратников и союзников.

Но она пролезает под кожу, заседает глубоко в сознании, и этот ее недовольный тон, злющие глаза – от одних мыслей все внутри аж перекручивает.

– Не могу я отказаться от этой идеи, – мрачно произносит Чернобог. – При всех обещал, что ее войско моим будет, так что же я за князь буду, если свое слово не сдержу?

– Так не обязательно же ты не сдержишь, темнейший. Может всякое разное приключиться.

Во взгляде Ния вспыхивает недобрый огонь, и Чернобог примерно представляет, куда тот клонит.

– Нет, – говорит, – это не выход. Мне бы сделать так, чтобы у нее не было иного пути, как поддержать меня в грядущей войне.

– Выход у всех есть, – задумчиво отзывается Ний. – Лишь муж против жены пойти не может, как и жена против мужа.

Рассредоточенный взгляд Чернобога вдруг замирает в одной точке. Ну конечно же, как он раньше об этом не подумал. Ему ведь и Ящер то же говорил. Да и сама Морана несколько раз его по носу этим щелкала.

– Я женю ее на себе.

Ний поворачивает к нему голову с настолько выкаченными глазами, что они вот-вот из орбит вылезут.

– Чего ты сказал, темнейший? Я, кажись, ослышался.

– Говорю: женю ее на себе, – повторяет Чернобог. Делает глоток из стоящей в стороне чарки и ладонями обхватывает ее с двух сторон. – Ты сам посуди: если я ее мужем стану, то и ее земли, и ее воины мне подчиняться будут. Так али не так?

– Так, князь, – с неохотой соглашается Ний, скидывая ноги со стола.

– Вот я и смогу увести часть ее войска с собой. И почет получу среди своих, и шанс иноземцев побить выше, и ее гордость наконец кто-нибудь сдует как осенние листья с деревьев.

– Так-то оно, конечно, так, – медленно произносит Ний и наклоняется чуть ближе к столу, прищуривается и хитро в глаза заглядывает. – Только не думаешь же ты, князь, что она после твоих наглых визитов пойдет за тебя?

– Не пойдет, конечно.

– А то я уж испугался, что ты совсем умом тронулся, – облегченно вздыхает Ний.

– За меня не пойдет, а вот за того, кто ее от иноземца защитит да от князя Навьего, почему б и не пойти? – спрашивает Чернобог.

На лице Ния вдруг отражается понимание. Его янтарные глаза поблескивают, становятся светло-серыми и напоминают Чернобогу о ледяном взгляде Мораны. Ний цокает языком и откидывается обратно спиной на стену, сложив руки на груди.

– Опасную игру ты затеваешь, темнейший. Мара – не дура, далеко причем не дура. Думаешь, ты ее обдурить сможешь и в живых остаться?

– Да что она мне сделает, баба эта! – фыркает Чернобог. – Говорю тебе: план сработает. Сам увидишь, как я с ее вороньими воинами через Смородину проезжать буду.

– Как бы ты, темнейший, так в одну сторону ни уехал, да там бы и ни остался, – обреченно вздыхает Ний, качая головой.

– Начинаешь звучать как твоя супруга.

– Как будто это плохо.

Они ведь и правда с каждым веком, проведенным вместе, становятся все более похожими: то волосы одного оттенка, то носы одинаковые. Теперь вот глаза – радужка у Ния снова становится янтарной, переливается из ярко-желтой сердцевины в темно-карие края. Только характеры схожими не становятся, но зато теперь мысли из двух разных ртов звучат одни и те же.

Чернобог опустошает чарку с водой, на обед не остается (и видит, как Ния облегченно вздыхает, хотя и знает, что это больше показное, чем настоящее), покидает их небольшое и скромное – относительно его собственного – жилище. Взять бы с собой кого для поддержки и помощи, если что пойдет не так, но просить Ния он не решается.

В конце концов, доверить Навь он может в свое отсутствие лишь ему. У того чувство справедливости слишком острое, чтобы пользоваться моментом и на заговор кого-то подбивать.

Больше о своих планах он решает никому не говорить. Ящер точно растреплет, а Ния так или иначе все узнает от своего благоверного. Время от времени Чернобогу начинает казаться, что они вообще одно создание, особенно когда они тихо переговариваются друг с другом или общаются одними взглядами.

Хтонические Навьи божества всегда были отличны от тех, что пришли из Прави. А он, как бы долго ни пытался казаться одним из местных, всегда будет здесь чужим и престранным.

Потому, наверное, в голову приходит обратиться к одному из себе подобных – к тому, кто так же далек от божеств Нави, как и он сам, но все же близок к Моране. Чернобог вспоминает о Руевите, когда остается один, проклятые вороны каркают за окнами его терема, а непогода поднимает с земли песок и засохшую землю, смешивает с ветром и взвивает ввысь.

Подробностями он никогда не интересовался. Знает лишь, что Ния, Руевит и Морана долгие годы юности провели вместе в Яви. Смешивались со смертными, вляпывались в престранные истории и ни перед кем не отчитывались, гуляя во всю. Было это еще до него; до того, как отец-Род разозлился из-за его вечных ссор с братом и сослал его с глаз долой.

Расспросить бы Нию получше, да она слишком умная. Сразу поймет, в чем тут дело. И сама к Моране не поедет, и супругу своему все расскажет – уж в том, что у этих двоих нет секретов друг от друга, Чернобог не сомневается, – так еще и письмецо по старой дружбе с предупреждениями послать может.

Нет, вмешивать Нию он не станет, пускай это и было бы проще.

Глаза болят, когда он посреди ночи садится за письмо Руевиту. Хреновы птицы за окном наконец смолкают, и он выглядывает из окна, чтобы убедиться, что они все еще там. Но вокруг лишь непроглядная тьма, нигде нет и следа пернатых тварей, которые точно докладывают о каждом его шаге своей госпоже.

Он не сходит с ума.

Он уверен, что это все ее шпионы. Иначе и быть не может.

Зазвать к себе Руевита можно либо хорошей и заранее выигрышной битвой, либо добротной пирушкой. Чернобог, скрипя зубами, делает ставку на второе. Увидеться им-де не помешает перед военными походами, да и давно Руевит со старой подругой не встречался. Ния-то Навь не покидает, а почему бы им и не встретиться?

Пишет так, будто у него нет никаких задних мыслей.

Будто не собирается использовать старого друга в своих целях и отправить в край-княжество Вечной Мерзлоты, не рискуя самому туда соваться. Несколько вариантов письма сжигает, оставляет самый короткий и понятный:

«Приезжай ко мне в Навь, друг, брагу пить да о подвигах своих военных рассказывать. Ния шлет привет, да и я к ней присоединяюсь.»

Сам из терема не выходит, отправляет письмо с гонцом и через прикрытые ставни высматривает приспешников Мораны. Притаились, твари. Ждут, небось, когда он совершит ошибку и вслух что произнесет. Думают, он совсем слежки не заметил. Не на того напали!

И начинает себе Даждьбога напоминать.

Чернобог головой трясет, пытаясь отогнать мрачные думы. Тот ведь так с ума и начал сходить. Видел в каждом предателя и злодея, готового то отравить его, то нож в спину воткнуть. Не потому ли Морана бросила его и в скором времени замуж за Велеса выскочила?

Почему ему вообще не все равно, за кого она там и по каким причинам выходила замуж? Абсурд какой.

Он спать ложится почти на рассвете, птицы орать начинают, несмотря на ветра за стенами терема. Птицы не дают провалиться в глубокий сон, он с бока на бок крутится, не в силах устроиться поудобнее. В какой-то момент даже думает убить каждую пернатую тварь – выйти и перерубить всех. Да только для Мораны это все равно, что объявление войны будет. А воевать и тут, и с иноземцами он не сможет.

Не время сейчас, совсем не время.

И ведь не затыкаются, хреновы пичуги.

Просыпается Чернобог ближе к вечеру от того, что кто-то окатывает его грязной ледяной водой, и она попадает в нос, в рот, он подскакивает, отплевывается.

– Ишь удумал! – гремит Ния, отшвыривает лохань на пол, пока он трет ладонями лицо, чтобы грязь и глину с глаз убрать. – Совсем мозги отморозил в Мерзлоте, да, князь?

– Душа моя, ты помягче. Господин все же… – замечает Ний, стоящий в дверях.

Она оборачивается, зыркает на него и одним взглядом затыкает. Указательный палец вперед выставляет и цедит:

– А ты не лезь под горячую руку. Тоже хорош – не отговорил его!

– Да что здесь происходит? – ревет Чернобог и подскакивает с постели.

Ния даже не дергается. Смотрит на него снизу-вверх, руки в бока упирает и нисколько не стесняется ни чужих покоев, ни одной рубахи, в которой он заснул. Ний же почти крадется к супруге своей. То ли заслонить собой от гнева Чернобога хочет, то ли призвать к порядку.

– Жениться на Маре удумал – вот что происходит! – рявкает Ния. – Ты, князь, совсем с головой не дружишь али браги перебрал?

– Душа моя, – мягко произносит Ний, осторожно за талию ее приобнимает и назад тянет, – нельзя ведь так с темнейшим. Князь все же.

Она руки его от себя отпихивает и фыркает раздраженно.

– Твоего совета забыть спросил, – ядовито замечает Чернобог и глядит на перепачканные руки, на мокрую и грязную постель, на рубаху в иле. – Что за выходки, Ния?

– Это ты мне скажи, что у тебя за выходки.

Она ему едва до середины груди достает. Выглядит совсем низенькой и маленькой рядом с грозным и мощным Чернобогом. И взгляд такой непокорный, ответа требующий – она так же требовала от него обещаний, что он мужа ее не тронет. Не казнит, не погонит прочь и с ней не разлучит, заполучив его власть.

Ний между ними просачивается, закрывает Нию собой и примирительно ладони складывает.

– Давайте не будем так горячиться. Не нам с тобой, душа моя, судить поступки темнейшего. И не тебе, темнейший, голос на супругу мою повышать.

– Так приструни ее! Совсем твоя девка от рук отбилась, – почти рычит Чернобог.

Ний челюсти сжимает так крепко, когда тот проходит мимо, что желваки ходить начинают. Ния за руку мужа хватается, и Чернобог слышит тихое:

– Тише. Не надо, успокойся. Тише.

Он мокрую рубаху с себя стягивает, ищет другую, чистую, и тянется за штанами. Молчит, пока те двое о чем-то тихо переговариваются. Знать даже не хочет, о чем именно. Не им обсуждать его решения; может, он их и приблизил к себе, может, и считает Ния другом, но все давно здесь о своем месте позабыли. Кто б его отца так разбудить осмелился! Да не найдется во всех трех мирах такого смельчака – или дурака, если вернее.

Возвращается к ним он уже полностью одетым. Все еще раздраженным, но не таким злым, как когда проснулся от внезапной встречи с благами Нии.

– Я послал письмо Руевиту с приглашением. Так что рассчитываю, что он в скором времени прибудет. А если нет, то, может, я и выслушаю ваше мнение.

Ний переглядывается с Нией, тянет широкую очаровательную улыбку и говорит:

– Надо было мне ему написать, темнейший. Сказал бы: брага есть, тебя нет, приезжай, чтобы ты был, а браги не было.

Сам смеется собственной шутке, у Чернобога уголок губ непроизвольно дергается, но он старается сохранить суровый вид. Ния и вовсе в лице не меняется.

– Устрой пир, достойный нашего старого друга. Мне не до того сейчас, а потчевать гостей чем-то нужно.

Чернобог уже собирается собственные покои покидать, как слышит в спину.

– Давно это мой супруг стал тебе брагу подносить, князь?

– Ния! – шикает на нее Ний, но она и бровью не ведет, когда Чернобог разворачивается на каблуках сапог.

– Не зли меня, – предупреждающе произносит он. – Я тебе и так слишком много позволяю, потому что помню, что жизнью тебе обязан, да ни раз. Но у всего есть пределы, Ния. Даже у моего терпения.

И больше ничего не говорит. Размашистым шагом покидает покои, прекрасно зная, что она ведь права. Снова и снова права – до зубного скрежета и гудящей злости в голове.

Муж ее не виноват, сама она не виновата. Виноваты во всем ледяные глаза Мораны, которые он опять видит перед собой, на этот раз и не закрывая собственные. Насмешки ее, звенящие в голове, и проклятущая его упертость, мешающая все оставить в стороне и заняться чем-то более важным, чем бесконечными попытками убедить ее в собственной правоте, склонить на свою сторону.

На крыльце он видит птиц – трое воронов, сидящих на перекладинах недалеко от сломанной колонны, которую он собственными руками снес. Вроде и было это не так давно, а ощущения, будто целую вечность назад.

– Молчите, скоты? – спрашивает Чернобог, издеваясь. – Что ж вы не молчали, когда я спал? А теперь и сказать вам, поганым выродкам, нечего.

Птицы, как по команде, наклоняют головы набок, и три пары черных глаз-бусин внимательно глядят на него.

– Вон пошли отсюда, – гаркает он.

Но они и не вздрагивают. Не торопятся улетать, даже крыльями не машут, испугавшись громкого голоса. Сидят и сидят, продолжая изучать его, как диковинку какую-то.

– Она вас послала, я знаю, – уже тише произносит он. – Так и летите к своей суке! Скажите, что ничего интересного тут не увидели, пусть пшена вам отсыплет – или чего вы там жрете!

Птицы – предсказуемо – ничего не отвечают. Не каркают, не срываются с насиженных мест. И он переводит взгляд на двор: земля вся засохшая, но хотя бы не выжженная, деревья голые, словно их за день и минувшую ночь кто-то оборвал, оставив жалкие худые стволы на посмешище местным тварям.

Кусты ощипленные, воздух сухой и неприветливый. Навь чувствует гневливость своего хозяина, Навь стремится стать с ним единым целым. И Чернобог не знает, кого больше ненавидит в этот момент – херовых птиц, что превращают его жизнь в пытку, Морану с ее цепляющими за душу глазами, которую он выкинуть из головы не может, или себя, брата своего и отца вместе взятых.

Все творящееся с ним – жестокая насмешка.

И он, спускаясь с крыльца с покореженной одной и полностью выбитой другой колонной, затылком чувствует угрозу, что даже здесь, вдали от смертных и захватчиков отзывается. Не будет ему спокойствия, пока зарубить их всех не сможет. Не будет ему покоя, а обдурить Морану лишь для того ему и нужно, чтобы войско побольше сыскать.

Тогда наконец и он, и вся Навь успокоятся.

Птицы продолжают поглядывать на него, Чернобог ловит себя на мысли, что постепенно, пожалуй, можно к такой слежке и привыкнуть. И когда в дверях показывается Ний, а за ним и супруга его, он поднимает на них взгляд, руки за спину убирает, правой ладонью за левое запястье берется и говорит:

– Погвизда и Припегалу позови. Пусть первый помогает, а второй пир устраивает. Права твоя жена, не твое дело – гостям моим брагу подливать.

Ний чуть склоняет голову в знак покорности. Ния, придерживающая его за руку, едва заметно приподнимает уголки губ.

Чернобог надсадно выдыхает, кивает им и уходит, собираясь на обход давно не осматриваемых им владений. О произошедшем между ними споре можно больше не беспокоиться; но он никогда не умел извиняться и уж тем более говорить о том, как дорожит своими друзьями. Единственными, кто принял его в Нави и заставил чувствовать себя если не как дома, то хотя бы не последней гадкой тварью, коей здесь места нет.