Текст книги "Волчина позорный. Детектив"
![](/books_files/covers/thumbs_240/volchina-pozornyy-detektiv-253821.jpg)
Автор книги: Станислав Малозёмов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Поэтому «откинувшиеся» продолжали жить под командованием бывшего «кума», имели много денег и умно творили преступления по инструкциям Виктора Фёдоровича, а потому не попадались и жили на свободе. Вообще, у «кума» в городе имелась фактически не очень маленькая, хорошо вооруженная собственная армия. Списанные пистолеты, ружья и даже автоматы он скупал там, куда их отвозили на переплавку. На недалёкий Магнитогорский сталеплавильный завод сбрасывали по акту списания. Часть от большого тоннажа Виктор покупал у заводских воров и записывал оружие в реестры как ломы и лопаты. Сбивали номера заводские и установить, откуда оружие уже было невозможно.
Отбирал он сильных, не глупых, злых и бездушных. Они могли всё. С середины шестидесятых появились «цеховики» В органах милиции они стояли на учёте как тунеядцы и годами клялись найти работу. А сами зашибали крупные деньги. Воровали или скупали по дешевке сырьё по всему Союзу и втихаря изготавливали всё, что не делало или делало плохо государство. Им и защита была нужна, и ударная сила, чтобы расправляться со всеми, кто перешел им дорогу или мог донести о подпольщиках в милицию.
А кого-то надо было просто перепугать сильно и заставить делать то, что нужно «подземельному» производству. Это делали люди «кума». Он называл просителю цену за преступление, «цеховики» платили, двадцать пять процентов Серебряков отдавал наёмникам, остальные оставлял себе. В семьдесят первому году «кумом» он работал уже двадцать пять лет и в сорок девять годов своих был богаче любого «цеховика». Боялись его все в городе. Кроме простых и честных, которые его вообще не знали. Он мог любого неугодного руками бывших зеков убить, покалечить, сжечь дом, заставить уехать куда подальше, напугать или отнять деньги, если кто-то из начальников цехов не хотел щедро делиться.
В общем жил Виктор Федорович хорошо, но нечестно и судьба его была ласковой к нему, но тоже глубоко непорядочной. А он существовал хоть и хитрым, но невежественным и глупым. И потому именно считал свою жизнь прекрасной и счастливой.
Александр Малович лично Серебрякова не знал, как и «кум» Шуру. И поговорить по душам не получилось бы у них. Но майор милиции после долгих раздумий всё же остановился на нём. Камалов, Русанов и прочие начальники «левого» производства сами были просителями. Организатором убийств, причём не только известных милиции, был он, подполковник Серебряков. Убрать его и останутся только скрытые от глаз цеха. Исчезнут все убийства кроме случайных или бытовых.
Лично Малович был не против цеховиков. Они делали всё. От гвоздей и продуктовых сеток «авосек» до инвалидных колясок. Причём качеством их продукция не уступала импорту из Чехословакии, Польши и ГДР. Но как блюститель закона и порядка Александр понимал, что и законы нарушаются, и беспорядок в государственных организациях от воровства только крепнет, а экономика раскалывается на куски. Вот если убрать Серебрякова, то хотя бы убийств по приказу станет в сто раз меньше. Он пошел к Русанову в милицейскую гостиницу. Алексей Иванович читал пачку свежих газет и ел пирожные из буфета, запивая их лимонадом.
– Привет начальству, – сказал Малович. – Слушай, мы же с тобой говорим друг другу только как есть? Не врём ведь?
– Ты что, Санпалыч! – поперхнулся Русанов лимонадом. – Опять стряслось чего-нибудь?
– Ты приказывал неделю назад стрелять вечером по воротам, когда я с работы приехал? Три выстрела шрапнелью по доскам и один в воздух? Потом мы с семьёй выехали из ворот в город. Опять выстрел. Дробины над головами высоко пролетели. Пугал меня?
– Не, я, конечно, сволочь, но в меру, – бухгалтер отодвинул от себя еду и локти поставил на стол, а подбородок на кулаки. Долго смотрел на Шуру. – Не просил я никого и сам не приказывал. И в голове такой мысли не было. Я, когда понял, что ты считаешь меня главарём и с меня начнёшь, особенно после смерти Иванова, то струсил и решил смыться от тебя подальше. А стрелять? Нет, не я это, товарищ майор. Памятью матери, царствие ей небесное…
Малович ходил по комнате и тёр подбородок. Что-то вспоминал.
– Вчера приехал я часов в десять вчера. Ты в это время был у нас, в гостинице УВД. Телефон тебе никто не даст. Да его в гостинице и нет, – он сел на стул, закинул назад со лба черный волнистый волос. – Короче, подать команду ты не мог. А все стёкла выбиты, на стене живого места нет. Вся штукатурка слетела. Стреляли снова шрапнелью. Знали, что дома меня нет. Точно. Дернули машиной с канатом ворота и повалили. Дотащили почти к дороге. Потом стреляли во двор. Баню попортили, сарай. Я недавно всё побелил. Сейчас дранку видно и крепкая штукатурка вылетела с ладонь размером.
Ну, семья уехала за день раньше к родственникам. Я сел на скамейку после десяти, она не свалилась, и подождал. В одиннадцать прилетел «УАЗик» и фары воткнул в дом, в меня тоже, естественно. Вышли трое с пятизарядными ружьями и снова изрешетили дом и баню. Меня стороной обошли. В метре сбоку дробь свистела. Убивать, значит, не хотели. Но кто это? Откуда? Как думаешь, Иваныч? Повторяю, ты находился без связи в УВД. А стрелки-то приезжали отменные. Обученные.
Русанов съел пирожное, запил лимонадом и определил без размышлений.
– Ты «куму» на «зону» вернул троих с воли. Естественно, они сказали, кто их поймал. Они убили пять человек по линии подпольного производства на базе «Большевички». Он понял, что ты раз взялся, то и остальных отловишь. А это ему надо? Бойцы-то были проверенные, успешные. С них он денег поимел кучу. Лично я платил за двоих первых. И не сотни рублей. Тысячи. Но грохнули-то всех неугодных вольные наёмники. А ты их затолкал обратно на шконку. И раньше другие люди Серебряковские тоже людей убивали. Нитка длинная. У вас о многих убийствах просто не знают. Никто не заявлял. Чужие, значит, приезжие были. А есть и просто «глухари». Не нашли исполнителей. А если ты лично всю нитку потянешь и размотаешь клубок? У него, «кума», будет провал. Армия развалится. Это, Санпалыч, он тебя пугает. Озверел. Предупреждает. Уверен, что именно ты на шконки вернёшь ему всех и по прежним, ранним убийствам.
– Да ему проще меня грохнуть без этих аттракционов, – усмехнулся Малович.
– Если тебя убить, самого известного и умелого сыщика, то поднимется вся областная милиция, городская, КГБ подключится. Такой шмон устроят, малины все прихлопнут и освободившихся из «четвёрки» всех по адресам и рабочим местам выловят. И «кума» тогда уж точно зацепят. Допросят по КГБшному. Если КГБ жестко за Серебрякова ухватится, то ему хана. Комитетчики все цеха найдут и кто-нибудь да расколется, назовёт Серебрякова. Орлы из КГБ свои методы разоблачения имеют – не дай бог их испробовать на себе.
– Ну, ладно. Пусть он резвится и ждёт, когда я в штаны наложу, – Александр Павлович глотнул лимонада из бутылки. – А мы сейчас поедем к нему и ты начнёшь договариваться. Скажешь, что никуда не уезжал, а просто шум пустил. Ты знаешь, что я тебя ищу и спрятался в городе у надёжного человека. А убийцы тебе нужны те, про которых мы уже говорили. Надо завалить Хабибуллина, директора универмага. Ну, мол, запросил слишком много за девять швейных машин, которые уже стырил и правильные документы выправил. Но жадный. На его место, скажи, поставят другого. С новым, может, проще будет. А второй кандидат – Марченко, директор завода кожзаменителей. Говорит всем подряд, что знает, кто убил его шофёра. Короче, приговорил себя. Всем своим рассказал, мол, а они тебе доложили. И добавь ещё, что я не шибко-то прицельно тебя ловлю. Так, между прочим. Знакомые твои, милиционеры из нашей конторы, узнавали. Так я сейчас вроде как разыскиваю одного слесаря, который по пьянке двух дружков зарезал. Понял, Иваныч?
– Ну, всё! Я готов. Поехали, – Русанов поправил на себе пиджак и галстук. Приосанился.
– Я тебя высажу за пару кварталов до его служебного корпуса. А после него иди домой. В четыре утра жди. Подъедет Володя Тихонов. Ну, остальное я говорил уже. Поехали.
Всё, чего не хочешь делать, но надо, обязательно получается чаще всего лучше, чем дело желанное и любимое. Там ты расслаблен, всё тебе знакомо до самого тонкого движения. А если противится душа чему-то, значит, расслабляться не станешь. Наоборот. За каждым движением и словом контроль будешь держать жесткий.
Шура высадил Русанова метров за триста до управления ИТК, развернулся и уехал на работу. «Кум» в кабинете вставлял пистон старшему лейтенанту в грязной форме и нечищеных сапогах.
– Да мы же бригадира на стройке склада из канализационного люка вытаскивали. Лично я лазил до дна. Они чифиру перепили и никакой координации движения. Ну, он туда и ссыпался как-то. Лежит и орёт. Мы с Коваленко полезли вниз, а старшина Шахматов его наверху принимал. Сейчас я всё постираю и поглажу, сапоги отдраю. Извините уж, товарищ подполковник. Виноват.
– Заходи, садись, Алексей Иваныч. А ты, старлей, давай бегом и через два часа зайдешь. Проверю. Что ко мне привело, Иваныч? – Серебряков со стула поднялся, подошел и приобнял Русанова. – Не поймал тебя этот шустряк– Малович? Мы его маленько в тонусе держим. Ну, ты слышал, наверное, от своих? Дом ему продырявили, постреляли. Пусть почешет затылок да подумает – надо дальше в наших делах копаться или хватит. Троих-то он мне прислал обратно. Сидят пока. Но я уже договорился. Прокурор через пару месяцев даст им условно-досрочное. Пусть делом занимаются, а не на параше о жизни философствуют. Ну, так чего тебе?
– Я по делу…
– Тогда пошли говорить на воздух. Там как-то лучше думается.
Русанов сообразил, что кто-то «кума» пугнул, будто всем крупным руководителям «жучки» ставят в кабинеты комитетчики. Приходят то телефоны проверять, то электричество и ставят так – хрен найдёшь. Знают дело.
– Надо двоих для тонкой работы, – Русанов потер тремя пальцами друг о друга. – Работа тонкая имы заплатим нормально. Три тарифа.
Во дворе он почти слово в слово повторил то, что объяснял Малович.
– Да у меня других полно. Не хуже, – улыбался «кум»
– Вот полно-то оно полно. Только пять «мокрух» ваших Малович моментально раскрыл и как раз эти ребята у тебя опять на баланде сидят. А те два не может даже Малович добить до конца. Вот это, понимаю, профессионалы. И потом, Федорович, я ж не по таксе плачу. Лучшим, да за очень мне нужное дело – втрое гонорар выше.
– Короче, один их них – Дед. Он седой. Второй – Цапля. Длинные ноги, нос горбом, картавит. Завтра надо?
– Да не горит. Можно хоть на той неделе, если заняты.
– Хорошо. Давай послезавтра. В парке возле тира. В девять вечера. Как они тебя узнают? – Серебряков снял фуражку. Жарко было на улице.
– Голубая рубаха, белые брюки. В руках «авоська» с яблоками. На голове летняя соломенная шляпа серая, а перед полями шляпы спереди надпись «Помню Черное море» Других таких не будет. Могу темные очки нацепить для понта.
– Во! – сказал «кум» -Вечером в очках ты один и будешь. Деньги после дела сам принесёшь?
– Так ясное дело. Сумма-то ого-го! Не всем доверишь.
И они попрощались, разошлись. Русанов пошел к жене и часто останавливался. То шнурок по-другому завяжет, то камешек вытряхнет из туфля. И смотрел назад да по сторонам. Никого не было вообще. Ни машин, ни людей. Супруга приняла его молча и до приезда Маловича ни слова не сказала. Да и Русанов не лез на рожон. Вечером приехал Шура, отвёз Русанова к себе домой и они подобрали весь реквизит. На шляпе написали химическим карандашом.
– Яблоки сам куплю перед походом в парк. Базар до восьми работает. Погуляю час, – Малович ещё раз перебрал всё, что должно быть на нём, авоську выбрал яркую, оранжевую, и всё добро затолкал в маленький чемоданчик.
Полтора дня ползли как тучи без ветра. Тяжело и медленно. В семь часов вечера послезавтрашнего дня Шура приоделся в нужные шмотки и стал похож на выпивающего инженера института «Госстройпроект». Он отвёз Алексея Ивановича к жене, потом из автомата позвонил Тихонову и напомнил, чтобы он время не перепутал – четыре утра. Потом он купил яблок и по разным улицам пошел в сторону парка. В девять ещё не смеркалось. Кустанай стоит на большом, длинном и широком холме. Солнце прячется позже, чем в горных местах. И бандюганов Шура увидел раньше, чем они его. Они сидели метров за пятьдесят от тира на скамейке и внимательно смотрели, кто тёрся вокруг и неподалёку от тира. Подозрительных, вроде бы, не заметили. Малович встал спиной к углу тира. Достал из «авоськи» яблоко вытер его о голубую рубашку и отгрыз большой кусок. Подошли урки.
– Ты работников на стройку ищешь? – сплюнул вбок седой.
– Ищу, – кивнул Шура.
– Расценки с бригадиром пригладили? – мрачно спросил длинный.
Шура радостно закивал головой: – Цена хорошая. Сговорились.
– Ну, тогда вон на ту скамейку пошли сядем, – Седой взял Маловича за плечо, как друга старого и повёл. Длинный шел сзади и глазел по сторонам. Там над лавочкой фонарь включили.
Сели.
– Ну, погнали, – длинный достал записную книжку и ручку. – Адреса давай, где надо строить.
– А когда можете начать? – скромно поинтересовался Малович. – Я всё на завтра уже приготовил.
– Да по хрену. Хоть сейчас. Времени пока достаточно, – Седой засмеялся.
– Завтра в восемь тридцать утра не рано будет? – Александр Павлович просительно глянул седому в глаза. – В прошлом году вы у двух моих друзей на Чехова, сто двадцать и на Космонавтов, шестьдесят четыре дома ремонтировали. Такие отзывы о вас отличные!
– Я – Дед, – протянул руку седой, а это Цапля. Ну, давай адреса.
– Уральская, сто тридцать два. Это первый. Вот фотография хозяина дома, – и майор передал снимок Вовы Тихонова. – А это Ташкентская, сорок один. Вот фотография того, кто хочет ремонт сделать. – Шура передал карточку холостого старшины, который согласился сделать в своём доме засаду.
– Лады, завтра в восемь тридцать Цапля начнёт работать на Ташкентской, а я в это же время на Уральской. Расплатишься с бригадиром сразу, как закончим ремонт.
Шура заехал и к Тихонову, и к старшине, сообщил время. Сказал, что Володя может взять у полковника подмогу.
– А мы со старшиной сами, – Малович погрозил зачем-то Тихонову пальцем и поехал домой. – Интересно, будут они сверяться завтра по адресам? Не подстава ли дома эти? Но Вовин дом записан на отца. Отец – рабочий «Тяжстроя». Дом молодого старшины тоже на отца оформлен. Батя у Васи – ветеринар на птицефабрике. А кого надо грохнуть – фотографии никому не известные. Ни Тихонова, ни старшину бывшие зеки не знают наверняка. Риск есть, но один процент из ста. Вот ведь Маловича не узнали. А он в городе фигура позаметнее Володи Тихонова.
Ночью никто не спал. Тихонов Маринку с дочкой отвёз к её сестре и до утра читал книгу. Родители старшины жили пятый год в деревне Знаменской. В четыре утра Володя забрал бухгалтера, убедился, что никто за ними не ехал и отвёз его в милицию. А Серебряков знал от своих наблюдателей, которые «пасли» бухгалтера до трёх ночи и с шести утра, что Русанов дома и никуда не выходил. В восемь тридцать утра Малович услышал стук калитки. Глянул в щель между косяком и оконной занавеской. К двери сеней дома шел длинный горбоносый Цапля. В руке за спиной он держал «ТТ». Шура из комнаты не вышел, а старшину вообще отправил через окно на улицу.
– Ну, товарищ майор… – заныл Вася.
– Бегом, мля! Не война. Много народа не надо. Вылетай одним прыжком!
Сначала открылась дверь сеней и в полумраке, поскольку лампочки в сенях не было, Цапля наощупь нашел дверь. Пнул её от себя и в открытое пространство выстрелил для неожиданного создания страха у хозяина, от которого он каменеет, после чего шагнул вперед.
Глава двенадцатая
Малович стоял за дверью и ждал, когда бандит начнёт искать хозяина. А где искать? Рано же ещё для субботы по дому крутиться. Значит в спальне искать. И Цапля нежной поступью, как скользят балерины, не поднимаясь на пуанты, просеменил до комнаты, где виднелся угол кровати и подушки. Он встал между косяками и разрядил обойму в одеяло, под которым было не очень крупное тело. Из пробоин выступила кровь. Александр Павлович взял вчера в больнице у Зины штук сорок резиновых хирургических печаток, уже использованных, купил в «хозмаге» банку красной, похожей на кровь краски, и в перчатки залил.
Перетянул бечёвкой верх резины и плотно разложил их со стороны двери под одеялом. Пуля одеяло да перчатку пробьёт и «кровь» просочится. Просчитал. А Цапле некогда будет изучать кровь – не кровь. Ему дело сделать и быстро исчезнуть. Так Шура ещё свою старую кепку на ребро поставил, подпёр её скомканными газетами и спереди перчатку с «кровью» прицепил. Получилось достоверно. Хозяин лежал на боку и локоть поднимал одеяло над бедром. Одеяло залезло аж на подушку. Под ним лежала укрытая кепка – «голова», а на подушке торчал небольшой завиток черного волнистого волоса. Шура с макушки маленький пучок от богатой причёски своей отстриг. Короче, было очень похоже на то, что хозяин в выходной спал дольше и проспал приход ремонтника.
Только Цапля собрался сделать шаг, ногу уже поднял правую, чтобы пойти к кровати и проверить, надо ли делать контрольный в голову, а в этот момент Малович выпрыгнул из-за двери хорошо тренированным легкоатлетическим прыжком, высоким и длинным. Не приземляясь, он сверху резко всадил ребро кулака точно между позвоночной костью и затылком. Цапля отключился ещё стоя на одной ноге и как падал – уже не чувствовал. Очнулся он через десять минут в наручниках за спиной, сидя в углу комнаты.
– Мусор? – спросил он. Язык ворочался вяло и голова на шее крепилась плохо. Качало её в разные стороны.
– Не угадал, – шлёпнул его тихонько по щеке Малович. – Я учитель танцев. Сейчас помощник мой приедет и мы будем с тобой учиться танцевать под нашу дудку.
Он по рации вызвал машину и через полчаса Цапля уже отдыхал на нарах седьмой камеры изолятора. В кабинет подполковника Лысенко вошел Тихонов когда Малович обсуждал с командиром дальнейшие действия.
– Взял Седого? – спросил Шура.
– Взял. Я у нашего товарища подполковника – командира попросил одного милиционера для хитрого фокуса. Дверь у меня с площадки открывается «на себя». Седой позвонил. Я лёг под порог, а рядовой ППС толкнул дверь на Седого. Тот увидел лицо, не совпадающее с фотографией, и заглянул на секунду за дверь – ещё раз номер посмотреть. Меня – то не видел. Чего ему в пол пялиться? Ему личность нужна, чтобы её ликвидировать. Ну, тут я его дёрнул за штанины, рядовой толкнул в грудь и Дед упал на площадку. Стукнулся башкой, а пистолет у него выпал из рукава пиджака. Браслеты сзади защёлкнули и на моём Москвиче сюда приехали. Пистолет вот он.
Вова обожал в красках расписывать свои задержания. Не хвастался. Характер был такой. Любил пересказывать приметные детали искусств разных, а ещё выдающиеся моменты своей работы и красивые фразы из литературы в обществе обожал произносить. Тонкая душа – Вова Тихонов, капитан из «угро».
– Не в седьмую камеру сунули его? – на всякий случай спросил Шура.
– В шестую, – конвоир сказал, что ты в седьмую уже жильца поселил.
– Ну, молодцы, – сказал Лысенко без лишней торжественности. – Ты Шура больше уверен в чём? В том, что мы примем Серебрякова или в том, что он тебя всё же пристрелит? Народу боевого у него в городе – батальон. Может, уедешь с женой подальше на месяц? А мы пока этих ухарей раскрутим.
– Скорее всего – пристрелит, – вздохнул майор Малович. – Но я постараюсь привезти его к нам до кучи на день раньше, чем он меня грохнет.
– Хорошо бы, – потянулся подполковник. Тоже почти не спал. Переживал. – А к тебе я всё равно охрану приставлю. Трёх автоматчиков. Береженого бог бережет.
Все разошлись до завтра. До первого допроса самых нужных, удачно пойманных кровавых слуг «оборотня» Серебрякова. Автоматчики ночью стреляли в ответ на ружейные выстрелы, но Малович проснулся на минуту, послушал и уснул до утра.
В девять часов, когда утихомирилось хаотичное перемещение почти бегущих на рабочие места граждан, обязанных переступить порог своей конторы до звонка, который ровно, минута в минуту, давал вахтёр. Палец на кнопке он держал минут пять и после девяти. Практически все вахтёры в больших, стоящих в центре города организациях, были людьми с благородной душой.
То есть опоздать можно было минут на пять. Пока тарахтел звонок. Но дольше держать кнопку – перебор. Директор мог обратить внимание. После того как в холле становилось тихо, опоздавшие с горестными лицами шли к столу, а там лежал журнал, куда каждый записывал свою фамилию и время опоздания. К концу квартала из «штрафников» профсоюзный комитет выбирал самых злостных и у них слетала квартальная премия.
Остальные получали выговор, и им было стыдно. Так считало, правда, только начальство. Система «от звонка до звонка» работала исключительно в крупных конторах. А в маленьких была нормальная советская вольница. Приходили когда хотели, днём бегали по магазинам, а домой тоже не особо спешили. Оставались на пару часиков выпить-закусить мужики, а женщины добивали до финала сплетни, которые не удалось целиком обсудить за рабочий день.
В управлении уголовного розыска вахтёра не имелось, звонков не было, но все приходили раньше. Дел было много у всех. Вот сегодня быстрее всех прибежал в кабинет начальник, подполковник Сергей Ефимович Лысенко. Он написал несколько рапортов начальству и сел на подоконник думать: как бы поэлегантнее и на хороший срок определить «кума» Серебрякова.
Лысенко считался думающим милиционером. Таких было немного. А остальные либо тупо писали одинаковые протоколы, либо носились с пистолетами за подозреваемыми. Уважали подполковника ещё и за то, что он никому не позволял обижать своих сотрудников. Даже начальнику всего УВД генералу Шевцову.
Тем не менее, генерал держал Лысенко в строгости, но по другим причинам.
Пришел Сергей Ефимович в управление после полугодовых офицерских курсов в пятидесятом году. До этого после войны работал столяром на мебельной фабрике. Воевал он с октября сорок первого, со дня основания Карельского фронта. Был под пулями и в Карелии, и в Заполярье. Потом, ближе к концу войны, его перебросили на фронт первый Белорусский и с ним он дошел до Берлина, брал столицу вражескую вместе с армиями Украинского фронта, получил четыре дырки от пуль на руках и ногах, а в апреле сорок пятого осколком мины ему переломало колено.
И до сих пор он хромал, но не носил ни протез, ни палочку-клюку, чтобы хромать не так сильно. На груди в праздники милицейские и военные носил два ордена Красной звезды и орден Отечественной войны первой степени. Медалей имел пять штук, но к кителю их не цеплял. Хватало важных орденов. На курсы он поступил капитаном запаса. Окончил с майорской большой звездой и сразу попросился в уголовный розыск. Генерал Шевцов изучил его военное прошлое, назначил начальником управления уголовного розыска и через пару лет представил его к званию подполковника. И всем хорош был Лысенко. Его любило и ценило всё большое управление. Но он был единственным в милиции, кого раза по три в год то исключали из партии и понижали до майора, то возвращали на прежнюю позицию. Причём начальником «уголовки» он оставался всегда. Не трогали. Лучше него с сорокового года, считай, не было командира.
А из партии исключали в связи с его странной жизнью. Он не пил много, не бегал по бабам, работал как проклятый и отдел «угро» всегда опережал остальных по всем показателям. Лысенко не хамил подчиненным, сам часто участвовал в задержаниях, ни разу не просил в больнице бюллетень, и не было такого дня, чтобы он не вышел на работу. Он играл за команду УВД в республиканских соревнованиях по шахматам и девять раз из десяти становился чемпионом. Побеждал он и на всесоюзных соревнованиях по стрельбе. Из автомата, пистолета и ручного пулемёта. Привозил из Москвы в Управление золотые медали и грамоты, которые генерал распорядился в рамочках под стеклом развесить в своей приёмной. Гордился он Сергеем Ефимовичем, уважал и по мужски любил.
– Этот офицер честь имеет! – говорил он о Лысенко на всех собраниях и заседаниях.
Но всего одна трещина в его монолитной как бетонная опора моста жизни делала её рваной, нервной, нездоровой и временами Лысенко напивался до «зелёных человечков», чего не происходило с ним в обычной жизни, ночевал в кабинете неделями и ел в пельменной за углом, разбивал о стены шахматные доски и потом полдня собирал по кабинету фигуры.
Раз в три месяца в дом подполковника прилетал сам чёрт, не иначе. Добрая, но нервная жена его Анастасия находила либо его носки не в том месте, где им положено быть, и начинала без вилки кушать мужа до костей. В конце истерики она подходила к Сергею Ефимовичу сзади, обнимала его и шептала.
– Всё. Я подаю на развод.
– А что в заявлении напишешь? Что я носки забыл куда сунул?
– Я напишу, что у нас разные взгляды на жизнь, – объясняла Анастасия и относила заявление. Разводили их в тот же день. В пятидесятые и в начале шестидесятых граждан глухой провинции, хотящих жениться, женили моментально, или не имеющих сил жить вместе, разводили тоже сразу. Через день после посещения ЗАГСа в УВД поступало уведомление о том, что брак члена КПСС, главы управления Лысенко, расторгнут.
– Давай, Серёжа, завтра на партком, – звонил ему секретарь парткома подполковник Орешников – В шесть вечера.
Его исключали из партии и бумагу посылали генералу. Начальник управления не должен быть холостым, а если холостой, то членом КПСС и начальником большого и значительного управления он быть уже не может. Крупный, но не женатый руководитель – это поперёк и вопреки негласной установке партии. Генерал читал документ, вызывал Лысенко и, извиняясь, переводил его с должности начальника «угро» следователем в подчинение к майору Ляхову. Приказ этот был для возможных проверяющих. Грубо говоря – враньё и фикция. На самом деле Лысенко продолжал командовать уголовным розыском.
Через пару месяцев Анастасия приходила от сестры в свой дом и обнимала Лысенко с порога.
– Прости меня, истеричку и дуру. Мне бы в психушке лежать, но они меня проверили и сказали, что я здоровая и красивая. Давай снова зарегистрируемся.
– А опять разведемся с какой-нибудь пустяковины когда? – осторожно интересовался Лысенко.
– Всё! – складывала руки на груди жена. – Я изменилась. Я много думала и поняла, что я не права. Ты золотой человек! И самый лучший муж. Жаль, что я детей не могу иметь. А то бы ты был самым лучшим отцом. Идём зарегистрируемся и больше – ни-ни! Ты мне веришь?
– А у меня есть выбор? – тихо говорил подполковник.– Идем регистрироваться. Я тебе верю.
После регистрации Сергея Ефимовича восстанавливали в партии, формальным приказом возвращали на прежнюю должность и просто так, в виде смущенного извинения, выписывали ему премию за успехи в текущем квартале.
С пятьдесят первого года, когда они стали мужем и женой, за двадцать лет они развелись и воссоединились вновь сорок два раза. Причины были серьёзны и увесисты как двухпудовые гири Сергея Ефимовича. Он не тем взглядом глянул на дикторшу в телевизоре, не выключил свет в туалете, не купил цветы в день святой Анастасии, плохо вбил гвоздь в стену, часы накренились и стали отставать на семь минут, не дал на улице рубль дядьке, находящимся в жутком похмелье и мог погибнуть, забыл, куда вчера сунул тапки, которых они не смогли найти вдвоём, не захотел есть с утра пшенную кашу, не поехал на рыбалку по приглашению мужа её подруги, и так далее в том же ключе.
За двадцать лет устал ЗАГС, утомился партком, а генерал в семьдесят первом прочёл очередную бумагу из парткома сказал грозно.
– Я её сейчас же посажу года на три. За нападение на милиционера при исполнении. Точка!
– Так я ж дома. В пижаме. Пистолет в оружейке. Какое «исполнение»? – сказал Лысенко и сам испугался.
– Милиционер при исполнении всегда! – шлёпнул ладонью по столу генерал. – Даже в сортире!
И он Анастасию позвал к себе. Сидели они как голуби вдвоём напротив генерала, который не удержался и мягко доложил о своём замысле. Сказал, что колония даёт время на раздумья и любого человека ставит на путь верный и праведный. Анастасия с генералом согласилась, но очень нежно попросила посадить её после дня рождения, через две недели. Вечером она написала заявление в ЗАГС и утром их развели по той причине, что муж не захотел её защитить при нападении генерала, готового посадить её за решетку.
– Сергей Ефимыч, – сказал серьёзно Шура. – Давайте я её тихо пристрою в монастырь. В России есть замечательный Николаевский Арзамасский монастырь для женщин. Они там рукодельничают, вышивки делают, из пуха плетут огромные занавеси для церквей. Хорошо же. Ему уже чёрт знает сколько столетий. Я читал, что в конце XVI века на центральной площади основанного Иваном Грозным города Арзамаса поставили храм имени Николая, Мерликийского чудотворца. И скоро при нем образовали женскую общину – монастырь. У меня в Арзамасе армейский друг живёт. Это же решение всех ваших и наших бед. Иначе вы скоро застрелитесь. А нам другого командира не надо.
– Нет, Саша, – в глазах сурового подполковника стали набухать слезинки. – Я её люблю, козу эту. Лучше я застрелюсь, действительно. Пусть хоть поплачет по мне час-другой.
И всё осталось как было всегда. Но на их разводы и новые регистрации все наконец-то плюнули и Лысенко перестали исключать из партии да снимать с должности, потому как смысла мало. Через пару месяцев всё равно обратно всё восстанавливать. Но Лысенко стал веселее, радушнее и командовал вежливо, мягко. Правда, пить стал больше в разы. Но у каждого хорошего конца есть нехороший осадок. Пил подполковник ещё лет пять, потом у него заболела печень и он умер от цирроза. Анастасия вышла замуж за отставного полковника, такого же пенсионера, как и она сама. И они вскоре куда-то уехали. А куда – неизвестно.
Но всё это будет в семьдесят шестом году, а за пять лет до печального события сидели Лысенко, Малович и Тихонов у командира и разрабатывали схему допросов Седого и Цапли. Два дня размышляли. И придумали-таки.
– Тебя, Цапля, и тебя, Дед, взяли мы на адресах, куда вы пришли застрелить двух человек. Взяли обоих с оружием. Один даже расстрелять успел «хозяина» хаты. Вы их знали раньше, людей, которых убить пришли? – начал Александр Павлович.
– Да ты не торопись, начальник, – сказал Дед. – «Кум» уже знает, что мы у вас. Где нам ещё быть? Да и стукач у вас в мусарне проверенный. Он уже «куму» донёс весточку. Так что ты отловил пятерых лучших его помощников. А потому ты не доживёшь до утра. Тебя грохнут сегодня – к гадалке не ходи. Серебряков считает что ты оборзел и войной на него пошел. Но кто ты, мусор, а кто «кум»!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?