Текст книги "Город"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gorod-89348.jpg)
Автор книги: Стелла Геммел
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Кажется, воин, мы рассуждали о верности, – мягко проговорил Ареон.
Шаскара вспомнил данное самому себе и давным-давно нарушенное обещание. И прохрипел:
– Моя верность всегда принадлежала и будет принадлежать тебе, государь…
Император взял с блюда иссиня-черную сливу. Лоснящуюся, в капельках влаги. Надкусил – и брызнул обильный сок. Подскочил слуга и промокнул влагу ослепительно-белой салфеткой.
– И почему предатели так охочи о верности рассуждать? – спросил император, обращаясь больше к себе самому. – Герой сражения ведь трусостью не хвастается, а слепой не кичится остротой своего зрения. Должно быть, изменники видят мир вверх тормашками…
Он улыбнулся, довольный собственный остроумием. Водилась за ним такая черта. Он махнул рукой, и узника вывели.
В те бесконечные дни заточения Шаскару нередко посещал демон тьмы. Этот демон рассказывал ему, как говорить с императором, когда пленника снова приведут пред светлые очи. Кажется, демон знал, какие именно слова остановят бесконечную пытку, уберегут его от дальнейших увечий и гибели. Побудят императора открыть ему его предполагаемую вину, разрешить недоразумение, ввергшее его в темницу. Лежа на окровавленном полу, он воочию видел: вот государь приносит ему извинения, вот обнимает его, вытирая горькие слезы раскаяния… Все это ему показывал демон, и со временем пленник стал наслаждаться воображаемыми картинами.
Демон и еще кое-что ему показал, целую историю, и к ней он приникал всей душой, точно к ежедневной жизненной влаге из грязной кружки. Вот Эстинор, чудесным образом живой и свободный, мчится к нему домой, подхватывает Марту с мальчишками и увозит в безопасное место, где император их никогда не достанет. Шаскара верил в то, что так оно и случилось, и держался за свою веру зубами, даже в мгновения окончательной слабости не позволяя себе думать ни о какой иной судьбе, могущей постигнуть его семью.
Однажды ночью дверь его темницы тихо-тихо открылась. Он тотчас проснулся, с ужасом предвидя новую боль и будучи уже не в состоянии хоть как-то обуздать этот ужас. Фигура в темном капюшоне склонилась над ним. Он заранее содрогнулся. Мягкая рука нашла его ладонь и потянула. Он неуклюже поднялся. Все его раны тотчас отозвались, из груди вырвался стон. Таинственный гость повел его к двери, и он последовал за ним, спотыкаясь. Снаружи было почти темно. Как же долго его вели пустыми коридорами, растянувшимися, казалось, на многие лиги. Шаскара пытался заговорить с неведомым провожатым, но так и не добился ответа.
Что происходило, как все это следовало понимать? Временами робко зарождалась надежда, но он решительно отметал ее. Какая надежда, если это наверняка забава и хитрость императора, приказавшего провести его по кругу дворцовыми подземельями, внушить тщетные ожидания… а потом бросить назад в камеру и вновь отдать палачам… Но время тянулось, и наконец он убедился, что они шли не по кругу. Он ведь неплохо знал лабиринты коридоров, залов и закоулков, расположенных под дворцом. И понял, что они миновали их пределы и продолжают двигаться почти по прямой на восток, – это подсказало ему воинское чутье. Но вот куда? Этого он по-прежнему не понимал. Однако надежда зашевелилась немного уверенней.
И вот они достигли какой-то старой двери, последней среди несчетного множества. Молчаливый спутник повернул ключ в замке, а когда дверь со скрипом открылась, вытолкнул Шаскару через порог. Дверь за его спиной тотчас захлопнулась.
Он стоял в задымленном переулке на задворках продуктового рынка, среди гниющих отбросов и смрадной дряни. В небесах занимался рассвет. Дверь, из которой он вышел, – маленькая, ржавая, неприметная – была почти не видна в темном углу. Судя по виду, ее не открывали лет сто.
Так он что, был свободен? Или сейчас из-за угла выскочат солдаты и с хохотом поволокут его назад, в подземелье? Шаскара дошел до конца переулка и выглянул на знакомую улицу. Так и есть – восточный квартал. Эту улицу они называли Оружейной.
Только теперь он посмотрел на себя самого. Тощий, оборванный, израненный… Но, кажется, в самом деле свободный.
Восторг переполнил его сердце. И самой первой мыслью было – разыскать семью.
* * *
Сердце Бартелла все еще тяжело колотилось. Напряжение боя нелегко далось ему. Что ж, он как-никак свалил троих. Впервые с того солнечного судьбоносного дня он вступил в схватку с врагами – и победил. Его разум обрел ясность, и даже зрение обострилось. Не сумев спасти тех детей, он все-таки оборонил девочку. Бартелл нашел ее глазами. Эм сидела, прижавшись спиной к каменной стене, и, по обыкновению, играла золотыми зверюшками на вуали. С этой вуалью она не расставалась. Недавно купленная одежда была уже грязной, штанишки оборвались, измялись…
В голове как будто защелкали и встретились зубьями шестеренки. «Хватит уже мне бегать и прятаться. Я вернусь в мир, чем бы это ни кончилось. И девочку выведу. Найду своих врагов – и убью».
Он вспомнил Фелла, единственного своего товарища, так и не пожелавшего от него отказаться. Воспоминание вызвало улыбку. Воинов, равных Феллу, на свете не существовало. Этот и Бессмертного убьет. Как-то он справляется с неизбывной виной, с потребностью спасти того, кого спасти невозможно? «Я его непременно найду, если только он жив». И тут в памяти полыхнуло: Бартелл вспомнил, где видел клеймо в виде полумесяца.
Новая решимость придала сил. Он поднялся:
– Эмли…
Девочка резво вскочила.
Бартелл не знал только, как поступить с тремя мертвецами. Заставить себя сбросить их в поток он так и не смог. Пришлось в итоге оставить на месте. Две молодые женщины и мальчишка, нашедшие могилу в темноте катакомб Города… Бартелл вознес краткую молитву воинским богам льда и огня, испрашивая всем троим невозбранного входа в Каменные Сады. Надежда на это, впрочем, у него была слабая. Годы сражений убедили его в жестокости и коварстве богов. Какое у них может быть милосердие?
Забрав из трещины факел, он нашел ладошку Эм, и они зашагали тоннелями обратно к Дробилке. Дорога была почти прямая, он и без девочки не ошибся бы.
Когда они достигли запруды, он, к изумлению Эм, подхватил ее на руки и понес. Влезая по крутым скользким ступеням и двигаясь по мосткам, Бартелл осторожничал гораздо больше обычного. Приостановившись на самом верху, осмотрел механизм. Теперь в воде вращалось девятнадцать цилиндров – дыра на месте отсутствующего напоминала выбитый зуб. Оттуда, где он стоял, были хорошо видны крупные скопления мусора, мчавшиеся сквозь Дробилку. Порожние мешки, трупы бродячих животных, брошенная одежда… Бартелл спустился по ту сторону и пошел дальше, миновав сперва место, где можно было говорить, а потом – проход к чертогу Голубого Света. Здесь он поставил девочку на пол. Она задрала голову, взяла его за руку и потянула, думая, что он свернул не туда.
Он присел на корточки и положил ладони на худенькие плечики. Какие хрупкие косточки, как легко их сломать…
– Ты же понимаешь, Эмли, что мы, может быть, никогда не найдем твоего брата?
Уголки ее рта сразу поползли вниз. Личико в форме сердечка исказил беззвучный плач.
– Я погорячился, – безжалостно продолжал Бартелл. – Я пообещал тебе, что мы разыщем его. Но это было, пока мы еще не вернулись из чертога Назирающих. Тогда я еще не знал, насколько далеко и глубоко простираются Чертоги и как они сложно устроены. Здесь за годы ничего не найдешь. Мы не можем этим заниматься. Тебе необходимы безопасное жилье, свет, чистая вода и тепло. Здесь, под землей, я не могу тебе этого дать.
Она молча всхлипывала, худенькое тело дрожало. Бартелл крепко прижал ее к груди и долго не отпускал. Потом отстранился и посмотрел в опущенное личико:
– Каждый день здесь сулит бесчисленные опасности. Я пришел сюда, спасаясь от горестей и зол дневного мира. Да и вы с Элайджей тоже, наверное. Я считал, в том мире для меня ничего не осталось, ничего такого, за что стоило бы драться. Но теперь есть ты. Знаешь, я уже думал, что у меня никогда больше не будет друга, которому я смогу доверять. Но тебе, Эм, я верю… И еще мне кажется, что храбрее тебя я никого в своей жизни не знал. У тебя сердце солдата. Я тебе свою жизнь доверить готов.
Она подняла заплаканные глаза и очень серьезно на него посмотрела. Оставалось гадать, поняла ли хоть слово.
– Надо идти наверх, солдатик. Мы пойдем туда вместе.
Он смотрел на нее, пока она не смахнула с ресниц последние слезы. И согласно кивнула. У него сердце зашлось при мысли о том, какое мужество ей для этого потребовалось. Поднявшись, он снова взял ее за руку. Мужчина и маленькая девочка вместе зашагали туда, где ждал солнечный свет.
7
Лодка скрылась из виду, но Элайджа с Амитой еще долго сидели тихо как мышки. Наконец они выбрались из грязи и пошли в том же направлении. Оказывается, они почти пересекли грязевые разливы: скоро почва сделалась более плотной. Ощутив под ногами надежный камень, дети зашагали веселей. Здесь было так светло, что они хорошо видели все вокруг. Река утекала в широкий невысокий пролом. Снаружи осязаемо плотной лавиной рвался дневной свет.
И все громче звучал визгливый плач жутковатых ноющих голосов.
Амита толкнула Элайджу локтем, указывая вперед. Там вдалеке со скалы водопадом стекал неширокий ручей. Они заторопились туда. Амита сунула руку в искрящуюся струю. Попробовала на вкус – и заулыбалась. Ополоснула перемазанные руки, сложила чашечкой, наполнила под водопадом и отпила. Элайджа последовал ее примеру. Вкус родниковой воды – из ключа, а не из бочонка, неведомо когда последний раз мытого, – попросту пьянил. В голове сразу прояснилось, словно начал рассеиваться многолетний туман.
Он рассмеялся.
А еще Амита, с которой вместе они столько всего преодолели, наконец-то перестала быть тенью в потемках. Теперь мальчик видел, что она была выше его ростом, ширококостная и, несмотря на долгие лишения, сильная. Забитые грязью волосы липли к телу и голове, но все равно было видно, что они длинные, до пояса. И светлые. И еще у нее была глубокая ямочка на подбородке. Яркий свет позволял даже различить цвет глаз: они были голубыми. Амита, в свою очередь, изучающе смотрела на него. Он почувствовал, что краснеет, и поспешно опустил взгляд. Пригнувшись, влез в падающие струи. Амита сразу присоединилась к нему. Застарелая грязь, не оттиравшаяся годами, стала размокать на телах. Они долго не вылезали из-под водопада, только застенчиво переглядывались.
Когда наконец настало время отряхиваться, что они и проделали вполне по-собачьи, Элайджа вновь прислушался к плачущим голосам. Они стали совсем громкими и звучали почти невыносимо. Ни дать ни взять чьи-то души стенали в вечных муках!
– Что это за шум? – спросил он, озираясь.
Впереди он мог рассмотреть только свет, позади – тьму, а над головой – каменный потолок.
– Птицы, – сказала Амита. – Просто птицы. Ты же наверняка слышал раньше, как птицы кричат?
«Такие – точно нет», – подумал Элайджа, вспоминая бурых, каких-то пыльных пичужек, сновавших среди мусорных мешков там, где прошло его раннее детство.
– Вперед! – сказала она. – Мы почти пришли! – И уже привычным движением ухватила его за руку. Другое дело, теперь, когда они могли ясно видеть друг дружку, это было вовсе не обязательно.
Кажется, она подумала о том же, во всяком случае, скоро разжала пальцы и первой пошла навстречу льющемуся сиянию. Элайджа чуть медленнее последовал за нею, временами спотыкаясь на неровностях камня.
Его чувства едва справлялись с обилием впечатлений. Впереди то и дело раздавался тяжелый глухой грохот, словно разом валились многие сотни деревьев. А еще наплывал запах, от которого скоро начало чесаться в носу. Запах был чистым, свежим и острым, как лезвие. Элайджа следовал за Амитой, иногда карабкаясь на четвереньках, и яркий свет накрывал его, точно теплое одеяло.
И вот наконец они совсем вышли из темноты. Здесь Амита остановилась так резко, что Элайджа налетел на нее. Выпрямившись, он опустил веки и стал оглядываться сквозь ресницы. Увиденное заставило его вскрикнуть от ужаса и повалиться на землю. Он спрятал голову в коленях и съежился, пытаясь сделаться как можно меньше. Грохот и птичьи вопли совсем сокрушили его. Он так испугался, что перестал соображать.
Однако сквозь все его страхи прорезался смех девочки. Амита припала рядом на колени и обняла его.
– Элайджа, все в порядке, – шепнула она. – Ты просто отвык от дневного света. Это же солнце! Оно такое яркое! Посмотри, вон там море, а на нем корабли…
Он закрыл руками лицо и стал смотреть в щелочку между пальцами. Потом медленно приподнялся.
Они стояли воистину на краю света: на скальном выступе, выдававшемся в огромную дыру в земле. Впереди не было ничего – совсем ничего. Лишь серебристая вода, переливающаяся под солнцем. Она простиралась, насколько хватало глаз, и конца у нее не было. Где-то там она просто сливалась с небом.
На воде, в опасной близости от края мира, виднелось что-то вроде плавучих построек. Их было много десятков. Каждый венчали высокие столбы, опутанные веревками. Элайджа невольно взялся гадать, почему эти постройки не уплывают с воды прямо в небо. Туда, где кружились, сновали и орали дурными голосами огромные белые птицы.
– Что это за жуткое место? – дрожащим голосом спросил он Амиту.
– Да это же море, – с удивлением ответила она. – Ты что, парень, никогда моря не видел?
Девочка снова завладела его рукой, и они вместе пошли к воде, неуклюже перешагивая куски битого камня. Солнце светило так ярко, что они почти не открывали глаз. Элайджа чувствовал, как из-под век текли слезы.
Внезапно к птичьим воплям примешался совсем другой звук: камень захрустел под тяжелыми сапогами. Элайджа резко обернулся на шум и увидел двоих мужчин. В легких кольчугах и с мечами.
– Грабители! – заорал он, и они с Амитой бросились наутек.
Но далеко не убежали – острые камни больно резали ноги. Оба упали. Элайджа пытался уползти обратно в пещеру, но и этого не смог. Из ладоней и разбитых коленок потекла кровь.
– Стойте! – окликнул незнакомец. – Да стойте же вы, пока совсем не изранились! Мы вас не тронем!
– Это всего лишь дети, – сказал другой. – Нам они ни к чему.
Элайджа дико озирался. Двое остановились в нескольких шагах. Один был высокий, темноволосый, с узким лицом и непривычно-коричневой кожей. Второй, коренастый и бледный, заметно уступал ему ростом.
– Вы, небось, из деревни на грязи? – спросил темнокожий.
Элайджа не понял, о чем речь. Он беспомощно оглянулся на Амиту, но и она не нашлась с ответом.
– Поселение, – повторил мужчина, указывая на устье пещеры, откуда они вышли. – В пещере.
Элайджа замотал головой.
– Ты язык Города понимаешь, малыш?
– Да, – пискнул Элайджа.
– Так откуда же вы?
Он пытался сообразить, что означали эти слова. Откуда он, если уж на то пошло? Он поневоле припомнил свою первую встречу с Рубином.
– Я Элайджа… – проговорил он наконец. – Из чертога Голубого Света.
Мужчины переглянулись и заулыбались.
– И где этот твой чертог Голубого Света? – спросил темнокожий.
Выговор у него был странный, несколько запинающийся, будто он произносил не вполне знакомые слова. Элайджа опять ничего не ответил, и тогда темнокожий присел на корточки и сказал:
– А я – Джил. Он – Мэйсон. И мы совсем не хотим обижать тебя, Элайджа.
– Зря время теряешь, – нетерпеливо глядя по сторонам, буркнул второй.
– Чертог Голубого Света – он там? – спросил Джил, указывая на вход в подземелье.
Элайджа кивнул.
– Ты там живешь?
Элайджа вновь посмотрел на Амиту. Ему очень хотелось открыться этим людям, но ведь он и грабителям рад был доверять. Амита молчала. В кои веки она уступила ему главенство. Все-таки Элайджа кивнул, не очень уверенный, какого ответа они от него ждали.
Джил вновь покосился на приятеля. Потом спросил:
– Вы хорошо знаете ходы-выходы в сточных подземельях?
Вниманием Элайджи вдруг завладел запах жарящегося мяса. Сочное, жирное благоухание, долетевшее на крыльях морского бриза. В носу засвербело, желудок свела голодная судорога. Если он правильно ответит, может, эти люди покормят его?
– Мы их называем Чертогами, – пролепетал он, пытаясь выиграть время подумать.
– Так ты умеешь находить путь в Чертогах, Элайджа? – Джил кивнул.
Кажется, ответ был для него важен. Второй человек, Мэйсон, тоже заинтересовался.
– Да, – сказал мальчик.
Похоже, он угадал. Джил заулыбался и спросил:
– А как во дворец пройти, знаешь?
– Да, – уже уверенней ответил Элайджа, хотя никакого понятия не имел, что вообще такое дворец.
– Вы, детки, небось, голодные? – сказал Джил и протянул руку.
Уцепившись за нее, Элайджа медленно встал. Потом заново огляделся. Его глаза худо-бедно успели привыкнуть к яркому свету; теперь он различил за скалами песчаный берег и две лодки, вытащенные на сушу. Там суетились другие темнокожие люди, горел костер. Оттуда-то и распространялись упоительные ароматы. Джил покричал, и один из людей на берегу поднял руку – дескать, слышу. Они говорили на чужом языке, так что Элайджа их не понял.
– Кажется, это именно то, что нам нужно, – сказал на языке Города Джил, повернувшись к Мэйсону. – Уж дети-то лучше всякого взрослого знают все ходы и выходы в подземельях!
– Сароан следовало бы об этом подумать. – Мэйсон кивнул. – Это ведь она предложила поискать подземных следопытов.
– Не упоминал бы ты ее имени. – Джил нахмурился. – Даже здесь. И они уж всяко заслуживают большего доверия, чем… – он кивнул в сторону зияющего устья, – то отребье. – И посмотрел сверху вниз на Амиту: девочка продолжала сидеть, недоверчиво поглядывая на чужаков. – Ты, наверное, сестренка Элайджи?
– Да, – ответила она, не раздумывая.
Он помог ей подняться и обратился сразу к обоим:
– Ну что, хотите попасть на самый настоящий большой корабль?
Для начала дружелюбные люди на берегу дали детям поесть. Потом посадили в шлюпку и отвезли на корабль… который впоследствии и увез их далеко-далеко.
Элайджа еще не скоро сообразил, что корабль не принадлежал Городу. Он был вражеским.
Часть вторая
Кровавое поле
8
Индаро выгнулась в сторону, уходя от выпада вражеского меча, после чего, крякнув, двумя руками обрушила клинок супостату на шею. Кости позвонков хрустнули, точно старое дерево. Индаро высвободила меч как раз вовремя, чтобы отбить рубящий удар справа. Брошенное копье отскочило от края ее щита и пронеслось на волосок от лица. Мощный удар лишил ее равновесия, она крутанулась вправо, одновременно выпустив кишки очередному нападающему – тот с воплем упал. Индаро вскинула щит, спасаясь от убийственного удара слева. Одновременно ее меч взвился, вышибая мозги какому-то воину, потерявшему шлем.
Рядом с нею сражалась Дун. Вот она вскочила на спину павшему и двумя быстрыми ударами рассекла глотки сразу двоим нападавшим. Улучив мгновение, она быстро улыбнулась Индаро и соскочила наземь.
Та чуть отступила от поверженного врага, корчившегося в последних муках у ее ног, и быстрым ударом в сердце избавила его от страданий.
Пользуясь краткой передышкой, Индаро огляделась, чтобы ощутить ритм боя. Все нынешнее утро воинство Города упорно продвигалось вперед, шаг за шагом тесня врагов. Солнечные лучи нагревали кроваво-красную броню на шее Индаро. Битва длилась с рассвета, а теперь стоял почти полдень. Сил пока что хватало. Мимо Индаро промчались сразу двое товарищей по оружию. Они устремились навстречу врагам и с криком бросились в схватку.
Там, впереди, неприятельский воин стряхнул с себя наседающих горожан и рванулся в сторону Индаро и Дун.
Дун издала свой боевой клич – это был пронзительный вопль, от которого у врагов поистине кровь стыла, – и понеслась наперерез. Нырнув под клинок, занесенный в бешеном размахе, она в свою очередь рубанула врага в колено. Ему на подмогу бежали еще трое. Индаро перепрыгнула через убитого неприятеля и поспешила навстречу. Отбила меч первого, едва не снеся ему голову возвратным движением клинка. Второй нацелился Индаро в бок, третий ударил в лицо. Однако сталь прозвенела о сталь, и Дун сшибла нападавшего с ног.
– Сильно попало? – Она повернулась к Индаро.
– Рана поверхностная, – пожала плечами та.
На самом деле она понятия не имела, насколько плохо в действительности были дела. Тело кругом раны онемело, но она чувствовала, как на бедро из-под кожаного подола капает кровь. А может, и не кровь вовсе, а пот?
Оглядевшись, она перешагнула через мертвое тело и, вздрогнув от боли, наклонилась поднять брошенный щит работы синекожих. Взяла его на руку, распрощавшись с прежним, расколотым. Сколько щитов она поменяла за нынешнее утро? Штук шесть, а может, и семь. Щиты синекожих были самыми лучшими.
Справа от нее пошатнулся воин в красной броне: удар меча оглушил его. Индаро бросилась на помощь, но враг уже добил его ударом в шею. Разлетелись кровавые брызги, синий, скалясь, повернулся к Индаро. Кровь оставила след в его светлой бороде.
Индаро кинулась на него. Он, впрочем, отбросил ее клинок, и уже она едва увернулась от яростного удара, рассекшего кожаный камзол.
«А он искусный фехтовальщик», – подумала она, пытаясь собраться.
Синекожий снова атаковал, да с такой убийственной быстротой, что ей пришлось отчаянно обороняться, спасая свою жизнь. Она отводила и отбивала удары, но чужеземец без остановки гнал ее назад. Он был гибок и очень силен. Его лицо оставалось спокойным, и Индаро вдруг поняла, что он с ней просто играл. А при желании убил бы в мгновение ока.
Делая очередной шаг назад, она споткнулась о мертвое тело. Пошатнулась – и синекожий ударил с быстротой молнии, метя в сердце. Она спаслась только тем, что весьма неизящно упала на колено и вскинула щит. Враг грозно навис над ней, она успела перехватить его оценивающий взгляд…
И тут прокричала труба – враги получили приказ отступать. Противник Индаро помедлил и отошел, оставив ее. Он и его товарищи отходили с достоинством, сохраняя боевые порядки и защищая раненых. Индаро провожала их взглядом, по-прежнему стоя на колене и со вскинутым щитом. Потом поднялась. Ее одолела внезапно подкравшаяся усталость. Индаро стояла, ожидая приказа. И очень скоро, передаваемое от бойца к бойцу, пролетело: «Назад, к земляным укреплениям».
Индаро осмотрелась в поисках Дун, своей спутницы и служанки. Та оказывала помощь раненому Дикому Коту. Бросив последний взгляд на отступающих врагов, Индаро побрела в сторону укреплений, откуда они двинулись в бой на рассвете. На ходу посмотрела по сторонам. Слева и справа были лишь серая пыль, мертвые тела и красная кровь. На плоской – глазам не на чем было остановиться – равнине не осталось ни деревьев, ни даже травы. Это поле боя переходило из рук в руки уже раз десять, если не больше. Обычное, ничем не отличавшееся от множества других. Индаро всякий раз хотелось хоть чем-нибудь отметить места гибели храбрых мужчин и женщин, принесших в дар Городу свою кровь и свою жизнь. Она понимала, чем руководствовались древние, сооружавшие каменные курганы на местах памятных битв. Индаро криво усмехнулась. Начни здесь строить курганы, и на пыльной серой равнине места свободного не осталось бы. Тут дрались каждый день вот уже добрых полгода. Вспомнились зимние битвы, когда воины кутали руки и ноги в толстые шерстяные одежды и все равно рисковали обморозиться. Теперь стояло лето, и по телу ручьями сбегал пот. А скоро наступит уже такая жара, что воины будут сотнями умирать просто от жажды, а еще у кого-то не выдержит сердце.
– Индаро!
Она оглянулась и обнаружила, что отбилась от отряда. К ней уже спешил предводитель:
– Ты ранена?
Индаро вспомнила тот удар в бок и принялась расстегивать латы. Потом оттянула камзол. Военачальник нагнулся, близоруко разглядывая рану.
– Повезло, – отметил он наконец. – Скажешь, чтобы зашили. – И указал ей на полевую лечебницу.
Но стоило ему отвернуться, как Индаро просто села в пыль. Рана кровоточила, но несильно, а воительнице вовсе не хотелось идти туда, где занимались своей жутковатой работой лекари и разносились крики и стоны тяжелораненых.
Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем рядом с ней присела на корточки Дун. Та держала в руках флягу с водой.
– Как ты?
– Подожду, пока не перевяжут тяжелых, и пойду зашиваться, – сказала Индаро. Выхлебала полфляги и со вздохом откинулась навзничь, чтобы пожаловаться: – Устала я что-то…
Она почувствовала, как Дун вынимает меч у нее из ладони. Это оказалось не так-то просто – спекшаяся кровь приклеила металл к коже. Потом клинок с шуршанием вошел в ножны. Дун помогла Индаро высвободиться из доспехов. Дышать сразу стало легче, и воительница с жадностью набрала полную грудь воздуха, пусть даже насыщенного запахами крови и смерти. Дун приподняла ей голову и подложила что-то мягкое.
Индаро незаметно погрузилась в сон. Отдаленные крики раненых стали голосами морских птиц – ей снился дом…
* * *
Когда-то она жила в уютном каменном доме над отвесными кручами, где кружились в солнечных лучах крикливые чайки.
«Держись подальше от утесов, – постоянно предупреждали ее. – Не подходи к краю!»
Но ей было всего три годика, и она понятия не имела, чем опасны высокие скалы. Она подбегала к самому краю и смотрела, как в голубом свете кружатся громадные белые птицы. Девочка взмахивала руками, подражая полету, и прыгала по траве. А еще она заглядывала вниз, не понимая, что видит. Только то, что земля кончалась возле самых ее ног, а где-то далеко внизу вспыхивали и разлетались белые искры.
«Даро, не двигайся! Деточка, стой смирно!»
Она так проворно обернулась на голос отца, что едва не свалилась. А потом ее, причиняя боль, подхватили загрубелые руки, а на лицо закапали горячие слезы…
* * *
Индаро зашевелилась во сне, хотела перекатиться… Боль в боку разбудила ее. Вновь откинувшись на спину, она стала смотреть в темнеющие небеса.
…После того случая маленькую девочку не пускали далеко от серого дома, разрешая гулять только по ухоженным садикам с их размеченными дорожками и аккуратно высаженными цветами. Лишь годы спустя она снова подошла к краю обрыва и посмотрела вниз, и отрывистые крики чаек немного утишили боль в ее сердце. В ту ночь умерла мать. Отец сидел за столом, вперив невидящий взгляд в стену. А еще в тот день Индаро стукнуло шестнадцать. Начиналась новая жизнь.
Серый дом стоял высоко над Городом, глядя на закатное солнце. Бо́льшую часть своей недолгой жизни юная Индаро даже не слышала о Городе. А когда наконец услышала – не заподозрила, что является частью Города и принадлежит ему.
Однако в день ее шестнадцатилетия на пороге объявились двое солдат и увели Индаро с собой мимо молчаливых охранников и безмолвных слуг, пока мать еще лежала на смертном одре, а отец сидел беспомощный, раздавленный горем. Индаро отправили на юг, в учебный лагерь, где она и пребывала в течение двадцати дней. Там ее учили убивать синекожих. Потом выдали форму, снятую с убитого воина, вручили старый меч и отправили на пустынную равнину Араз – сражаться. То сражение позже вошло в анналы как Оставление Араза. Это была постыдная страница в военной истории Города, покрывшая позором всех выживших.
В десять лет, когда Индаро получала все, чего ни желала, ее познакомили с мастером фехтования – худощавым немолодым человеком со шрамами на лице. Он обучал ее утонченному искусству владения клинком. Природной грации и чувства равновесия ей было не занимать, – во всяком случае, учтивый пожилой мастер так говорил. Мать улыбалась, а отец чуть не лопался от гордости, видя, насколько быстро его дочь становится хорошей фехтовальщицей.
Вот только на равнинах Араза эти умения ей не очень-то пригодились. Там на них насела едва ли не величайшая армия из всех, какие видел мир, и спустя двое суток чудовищной резни силы Города были попросту смяты. Какое искусство? Приходилось с силой отчаяния рубить и колоть все, что двигалось, пока оно двигаться не переставало. Не выжил почти никто. По крайней мере, никто не сознавался, что побывал в том сражении. Индаро припоминала те дни очень отрывочно, разрозненными, невероятно яркими кровавыми вспышками. В одном из этих воспоминаний ее втаскивали по наружной стороне Стены Победы в ненадежной ивовой корзине. Все ужасы, пережитые за два предыдущих дня, меркли перед страхом этих последних мгновений, когда полнейшее отчаяние вдруг сменилось надеждой и эту надежду в любой миг могла отнять случайная вражеская стрела. Индаро была почти последней, кого спасли, втащив на высокую стену. Были еще корзины, но их сбили и уничтожили, а немногих уцелевших, сбежавшихся к подножию стены, безжалостно перебили. Им выпало погибнуть, когда до спасения можно было дотянуться рукой.
– Пора уже твою рану зашить, – прозвучал голос Дун.
Индаро устало повернула голову и кивнула. После боя всегда наступало время, когда обреченные умереть – умирали, а те, кто мог выжить, получали необходимую помощь, и к небесам возносились обычные молитвы об их выздоровлении. Тогда усталые лекари могли обратить внимание на легкораненых.
Индаро поднялась и побрела в сторону лекарских палаток.
…Спустя полгода после Оставления Араза бесчестье, постигшее Город, было отчасти заглажено: ночным броском посреди глухой зимы легендарный полководец Шаскара отвоевал утраченные земли и всего-то с двумя тысячами лично отобранных солдат разнес в пух и прах целую армию синекожих. Так состоялась Вторая битва при Аразе. Она восстановила восточные рубежи Города у реки Керчеваль. Эта граница сохранялась в неприкосновенности и по сей день.
Врачевательница, седовласая женщина с пустыми глазами, зашила бок воительницы и осторожно перевязала рану. Индаро и Дун отправились поискать съестного.
В битком набитой палатке-харчевне они взяли по миске рыбы с чечевицей и кукурузного хлеба и заняли освободившийся столик. Кругом сидели, ссутулившись, смертельно усталые мужчины и женщины. Мало кто разговаривал, иные не могли даже есть. Опустившись на деревянное сиденье, Индаро без воодушевления уставилась на еду.
И тут жесткая рука хлопнула ее по плечу. Индаро выругалась – в боку отдалась резкая боль. Тем временем к ним с Дун подсел белобрысый поджарый воин и поставил перед собой миску, полную до краев и даже с горкой. С ним подошли еще трое Диких Котов – воинов из их отряда. Они пересмеивались и болтали так, словно явились не с поля боя, а с чьей-то свадьбы.
– Жива еще, Индаро? – с полным ртом хлеба спросил Броглан. – Тот синяк едва тебя не достал! – Проглотил и докончил: – А ведь точно убил бы, если бы захотел.
– А ты, значит, следил? – ядовито осведомилась Дун.
– Я и сам малость занят был, – перешел к обороне Броглан. – Не то чтобы сложа ручки сидел. Знаешь, тот мужик… он был особенный. Пореже бы на таких нарываться!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?