Текст книги "Любой каприз за вашу душу. Нью-Йорк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyuboy-kapriz-za-vashu-dushu-nyu-york-164213.jpg)
Автор книги: Татьяна Богатырева
Жанр: Эротическая литература, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Ключи тетка не отдала, но открыла дверь.
Все с той же мордой «милорд снизошли до осмотра владений» и горьким комком в горле Бонни вошел в комнату Розы. Самая обыкновенная комната самого обыкновенного пансиона. Светло, дешево, минимум мебели. Чисто, никакого мусора, словно тут и не жили. Разве что на столе пустая бутылка от минералки, и покрывало на кровати смято.
И на тумбочке у кровати – связка ключей.
Знакомых до перехваченного дыхания ключей.
Спокойно. Ладони расслабить, на губах легкая улыбка. Не хватать ключи, не швырять мебель, не орать проклятия и не делать ничего, что не подобает английской королеве. Спокойно.
Взять чемодан и ключи…
– Их я тоже отошлю в Нью-Йорк, не беспокойтесь. Нет, плату за три недели вперед возвращать не нужно. Всего хорошего.
Выйти из пансиона. Не оглядываясь. Положить чемодан в багажник. Сесть за руль. Под внимательным взглядом хозяйки пансиона выехать со стоянки.
Остановиться у кофейни в двух кварталах. Достать смартфон. Дышать глубоко и медленно, улыбаться. Посмотреть пропущенные вызовы: с шести телефон в режиме «не беспокоить».
Вызов от Фила, три вызова от Кея. Незнакомых номеров нет – Роза не звонила. Глупо было надеяться.
Теперь сообщения: реклама, реклама, подтверждение брони авиабилетов, Монтроз, Дик, снова реклама… последнее – Кей.
«Летим в Нью-Йорк. Остановишься в гостинице, она пока не готова с тобой встречаться. Прилетишь – звони. Надеюсь, за неделю успокоится, и вы поговорите.
P.S. Не вздумай заявляться раньше, если не хочешь потерять ее совсем.
P.P. S. Ну ты и мудак, братишка!»
– От Никеля слышу, – буркнул Бонни, бросая смартфон на второе сиденье.
Ладно. Она с Кеем, так что все в порядке. По крайней мере намного лучше, чем если бы она сбежала в Россию или в Австралию. А с мудаками и прочей хренью разберемся. На этот раз – без косяков.
Глава 3. Завтрак без Тиффани
Нью-Йорк
Роза
Вчера я не то что не разглядела обитель Кея, а толком даже не поняла, квартира это или особняк. Кажется, была подземная стоянка и лифт… или не было лифта? Судя по пейзажу за окном спальни – был. Потому что ни деревьев, ни домов, ничего, кроме выцветшей от солнца голубизны и обрывков облаков. Где-то на уровне подоконника. Сама комната была просторной, светлой, типично американской и какой-то безликой. Несмотря на цветы и что-то из Шагала на стене.
Ванна была примерно такой же. Без цветов и Шагала, но с сине-мраморной джакузи, зеркалами, шкафчиками черного дерева и безумной мягкости и пушистости полотенцами. Тоже синими, под цвет джакузи. И неизменный шелковый халат. Один. Мужской. Угадайте, какого цвета?
Кстати, ни малейших следов присутствия женщины, если не считать горничной. Кей не пускает никого на свою территорию? Или здесь просто тщательно убирают? Надеюсь, второе…
Поймав себя на этой мысли, я зажмурилась и рассмеялась. Вот же ревнивая кошка! Еще шкафчики открой и проверь, не завалялась ли там губная помада! Ох уж мне эти инстинкты!
Разумеется, никаких шкафчиков я открывать не стала. Зато надела халат, на мне больше похожий на изысканный шелковый мешок: подол волочится по полу, рукава чуть не до колен, а в ширину можно обмотаться два раза. Все же их лордство – здоровенный бугай, даром что элегантен аки рояль.
То есть я бы надела и свое, если б оно было. Выйти к завтраку в домашних джинсах, протертых и вытянутых на заднице? Да фигня вопрос! У нас, гениев, стиль такой. Бомж-стайл называется. Очень, очень модно! К нему полагается прическа в духе «я у мамы вместо швабры» и кеды с вентиляцией. Вот только моих стильных шмоток ни в спальне, ни в ванной я не нашла. Надеюсь, Карен не сожгла их в камине, как обычно происходит с платьями всяких золушек. Я, между прочим, люблю свои старые джинсы, они удобные. А если милордам не нравится – пусть не смотрят.
Показав гордому пролетарию в зеркале язык и пообещав в качестве этапа классовой борьбы устроить себе завтрак в джакузи, я встряхнула мокрыми волосами (ненавижу пользоваться феном!) и покинула ванную, больше похожую на бассейную.
Кея в спальне не было. Впрочем, никого другого тоже. Зато постель уже застелили, и комната приобрела совершенно нежилой вид. Даже странно. На яхте такого впечатления не было, может быть, Кей совсем редко бывает в Нью-Йорке…
Решив подумать об этом потом, я пошла на запах кофе – то есть к открытой двери.
За ней обнаружился холл. Здоровенный, на два этажа, все в том же типично-американском стиле. Спальня оказалась на втором этаже, на галерее – еще несколько дверей, лестница вниз, и внизу – ковер, камин, рояль… Ох, мамо. И занесло же меня в дольче виту!
Решив ознакомиться с топографией дольче виты потом, после завтрака, я последовала за запахом кофе и не ошиблась. Очередная дверь оказалась открыта, а за ней… за ней было небо. Я замерла на пороге, завороженно глядя на проплывающие мимо облака. Наверное, я могла бы простоять так целый час, воображая себя парящей птицей и почти чувствуя ветер крыльями, но совсем уж замечтаться не позволил Кей. Мой чуткий и заботливый лорд позвал: иди завтракать, моя Роза.
Помнится, я хотела сказки? Вот она, настоящая сказка. Всего лишь небольшая стеклянная терраса на сотом этаже манхэттенского небоскреба, солнце и бесконечная синь – вверху небесная, внизу морская. И скромный завтрак на двоих, прямо над обрывом немыслимой высоты.
Нет, я понимала, что стекло надежно. Что я могу наступить на едва отблескивающую поверхность цвета неба, совершенно не похожую на пол. Честно, не знаю, как получился такой эффект, но ощущение было – словно я иду по воздуху, а серебряный кофейник, чашки и тарелки зависли в хрупком равновесии невесомости. И кресло из тонких гнутых трубок, на котором сидит Кей (одетый в одни только домашние шелковые брюки, босиком) не стоит на твердой поверхности, а парит, поддерживаемое лишь ветром. Второе блестит рядом, готовое подлететь ко мне, словно фантастический мини-шаттл…
– С ума сойти.
Глубоко вздохнув, я сделала шаг. Потом второй. Хорошо, что я босиком – не так страшно поскользнуться и упасть в голубую бездну.
– Смелее, – подмигнул Кей, встал мне навстречу и протянул руку. – Ты уже неплохо учишься летать.
О да. Я отлично училась летать. С каждым шагом все лучше. Пятый дался мне и вовсе легко – голова перестала кружиться, стало легко и звонко, каждая клеточка тела пела и наслаждалась своим коротким существованием. Почти оргазм. И, коснувшись пальцев Кея, я засмеялась. Мне самой хотелось петь и танцевать, я готова была оторваться от стоэтажного насеста и взлететь в небо, к солнцу, оставить дома и облака далеко внизу…Я не заметила, как прошла еще несколько шагов до окна. Меня снова остановил Кей, положив руки мне на плечи. Несколько секунд мы – одни во всей бесконечной вселенной, близко-близко друг к другу – смотрели на небо и океан, на крохотные кораблики и тянущиеся к солнцу ростки домов, на росчерки самолетов и лоскуты облаков. Я заново училась дышать – воздухом свободы.
– Это прекрасно, – шепнула я, когда его губы легко коснулись моего виска. – Кажется, теперь я знаю тебя чуточку лучше, милорд Адреналин.
– Когда ты говоришь «милорд», я начинаю находить в своем происхождении некоторые плюсы. Я надеялся, что тебе понравится.
– Что я не упаду в обморок и не убегу с криками ужаса? – я потерлась о его руку щекой. – Тогда тебе надо было приводить сюда парашютистку. Или альпинистку.
– Нет. Это было бы скучно.
– Ты не любишь спортсменок?
– Если для них спорт – самое важное, то нет. Впрочем, то же самое относится к музыкантам, дизайнерам, врачам, владельцам клубов и агрономам… Ко всем, кто видит во мне только бизнесмена или лорда, или… ну, ты поняла.
– Кажется, да. Это все бракованное сердце?
– Оно самое. Знаешь, когда-то мне сказали, что я мог бы быть великим артистом. Поначалу я думал, он шутит. Я – и вдруг артист? Я для этого слишком холоден. Чувства, страсти, безумные порывы и я где-то на разных полюсах. Нет ничего, что заставило бы меня плакать или сходить с ума от счастья. Я правда в это верил. Глупо, да?
– Надо же, кто-то сумел обмануть Никеля Бессердечного. Наверное, это был ты. Не знаю никого более убедительного.
Он тихо засмеялся, прижал меня к себе чуть теснее.
– Ты понимаешь. А до меня дошло далеко не сразу, что Никель – всего лишь роль. Первая звездная роль. Но любая роль рано или поздно становится тесна, и если не понять этого вовремя…
– Можно свалить в Румынию на первом попавшемся самолете.
– Да. Ты меня понимаешь. – Он поцеловал меня в висок. – Редко встречаются люди, способные видеть человека за ролью. Это неудобно. Затратно. Да просто непонятно, зачем нужно. Невежливо, в конце концов, – в его голосе звучала горечь, руки на моих плечах напряглись. – Нас с детства приучают пользоваться вилкой, говорить «здравствуйте» и делать вид, что ритуалы – самое важное на свете. И мы в это верим. Я верил. И боялся летать. Когда остаешься один на один с самим собой и небом, не перед кем играть роль. Нет партнеров для ритуалов. И ты понимаешь, что вокруг пустота, и в тебе внутри тоже пустота. Ничего, кроме манер, чужих целей, общественного мнения и прочей дряни. Что ты на самом деле один, и твоя жизнь будет так же пуста всегда, сколько бы таких же как ты манекенов не спросили «как дела».
Я понимала, да. Намного лучше, чем мне бы хотелось.
– Где-то тут должен быть Люк Бессон с камерой, – хмыкнула я; мое чутье на композицию подсказало, что пора разбавлять пафос момента и менять тему. Меня сегодня не слишком тянет на самоанализ. То ли вчера был перебор, то ли утренний секс помог мне познать дзен. – Ты не продаешь ему монологи?
– Не-а. Я ж меценат, а не писатель, как некоторые.
Видимо, его чутье на композицию подсказало то же самое: проникновенность сменилась легким привкусом самоиронии. О да. Кое-кто прав, Кей – прекрасный артист, на экране ему бы цены не было. Еще бы понять, почему меня сейчас напрягает его откровенность… даже не откровенность, а идеальность. На самой-самой грани «не верю».
Ладно, я тоже умею быть пронзительно-искренней, и если тебе сейчас нужно именно это, мне не жалко.
– А мне нравятся некоторые ритуалы. Например, летать с тобой. Кей… – я обернулась к нему, заглянула в глаза. Он, как и нужно по мизансцене, не выпустил меня из объятий. А я говорила правду и только правду. Это на самом деле просто, говорить правду кому-то, намного сложнее сказать ее себе. – Я хочу быть ближе к тебе… у тебя сейчас глаза цвета неба.
– Летать вместе – намного лучше, чем одному, – грустно улыбнулся Кей. Глаза у него и в самом деле отливали синевой, и где-то в самой-самой глубине пряталось… сомнение? Настороженность? Или же Никель Бессердечный, всегда получающий, что хочет? Черт. Или у меня паранойя, или… паранойя не у меня.
Точно.
Лисий охотник опять меня заманивает. Или приручает. Что там любят лисы редкого вида «чокнутый писатель»? Да-да. Искренность, лучик света в потемки чужой души и волшебный запах тайны. Люблю. Очень. Но не хочу идти туда, куда ты меня сейчас заманиваешь.
Там опять будет нервно, неуютно и больно. А мне так нужно немного покоя и безопасности!
– Кто-то был прав. Ты изумительный артист. – Я провела ладонью по его щеке, привстала на цыпочки, но все равно не дотянулась до его губ. – Ты поцелуешь меня, наконец?
Он меня поцеловал. Сумасшедше нежно, так что снова колени подогнулись. Новый, незабываемый опыт – целоваться, стоя на облаках над Нью-Йорком.
Никель, Никель…
Я не хочу сейчас думать о подвохе. Ты слишком хорош. Ты просто невероятно хорош. Давай просто позавтракаем, не упоминая о Бонни? Пожалуйста.
– Ты же знаешь, чего я сейчас хочу, Кей?
– Того, что так вкусно пахнет?
Уткнувшись ему в плечо, я благодарно шепнула:
– Я ужасно проголодалась!
Завтракали мы молча – не потому что лень было трепаться о погоде, а потому уже живот подводило. Приятное пробуждение сожгло изрядно калорий, да и вчера мне было как-то не до ужина. Да ни до чего мне вчера было! И так весь полет до Нью-Йорка еле держалась, чтобы не плакать.
Вспоминать вчерашнее бегство из ЛА мне не хотелось, но не вспоминать – не получалось. Обида на Бонни жгла, поднималась к горлу слезами, а под понимающим взглядом Кея и вовсе становилось худо – я же могла послушать его совета, надеть платье, побрызгаться лемонграссом. И ничего не сделала. Влюбленные девушки не ходят на свидание в вытянутых джинсах и туристической майке за доллар.
Но Бонни… кто ему дал право на меня орать? Я ничего плохого ему не сделала! И вовсе я ему не навязывалась…
Черт. Не хочу об этом думать. Ни сейчас, ни потом. Вообще никогда! Мне надо роман дописывать, сроки горят, Фил ждет рукопись через десять дней! А там, в романе, снова Бонни. Мне срочно, немедленно нужна порция дзена!
– Роуз, ты так на меня смотришь, словно у тебя в руках скальпель, – усмехнулся Кей, когда мы допивали кофе. – Мне пора начинать бояться?
Опять тепло, нежность и забота. Так трудно поверить, что это – просто так, а не потому, что ему что-то от меня нужно. Трудно, но надо. Потому что я хочу немного счастья, а быть счастливой, подозревая подвох на каждом шагу, невозможно.
Все. Хватит сожалений, обид и прочей чуши. Кей – самый лучший на свете мужчина. Мой мужчина. Заботится, поддерживает. Любит.
Он сам сказал. Сегодня утром. Я помню.
– Ну что ты, я совершенно не опасна, – улыбнувшись, я похлопала глазами, одновременно вертя в руке столовый нож а-ля миссис Смит.
И сама себе поверила – что все хорошо. Все же Кей умеет согреть. И не только согреть.
– А я, как назло, без бронежилета… – он смотрел на меня так тепло, что последние остатки дурацкой обиды растаяли. Мир снова стал светлым и прекрасным, а моя улыбка – искренней.
– Клоун.
– Чш! Не пали контору! – Кей с хулиганским видом прижал палец к губам.
– Ты… – я рассмеялась, качая головой. Смешной. Прекрасный. Откровенный и полный загадок. Сексуальный и нежный. Невероятный. – Киммерийский варвар.
– Мне нравится, когда ты смеешься. У тебя ямочки, – он тронул пальцем мою щеку, – вот тут.
Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Сейчас Никель Бессердечный не прятался на дне глаз, и Кей не играл «правильную» роль. Он просто смотрел на меня, и я верила – он меня понимает. И не обидит. Пусть у нас будет сказка без тайной комнаты и отравленных яблок! Да, я помню, что обещала ему сегодня утром, и помню шквал эмоций – совсем не похоже на холодно-сдержанного аристократа.
Помню, и если он попросит – сделаю. Позвоню Бонни. В конце концов, иногда стоит засунуть свою обиду в дальний карман и поступить так, как нужно.
– Если тебе это так важно…
Но он покачал головой.
– Я не буду тебя просить делать то, чего ты не хочешь, Роуз. Ты взрослая девочка и сама решаешь, кто тебе нужен. Кто, как и когда. Если тебе нужно подумать и разобраться в себе, думай и разбирайся.
То есть не будет? То есть – думай?.. А где же Никель Бессердечный, всегда получающий то, что хочет?
И прекрасно меня читающий. Как открытую книгу.
– Я хочу вас обоих, Роуз. Но только так и тогда, как этого захочешь ты сама. Никакого долга перед Отечеством, только свободный выбор. – Кей подался ко мне, накрыл мою руку своей и без улыбки добавил: – Никаких решений за тебя не будет, Роуз. Я обещал научить тебя летать, а не посадить в уютную клетку. Но если ты захочешь что-то мне рассказать или о чем-то спросить, я всегда рядом.
– Да. Я хочу спросить, Кей, – я тоже подалась к нему. – Если я не захочу никогда?
– Значит, вы с Бонни не будете встречаться.
– Мы не будем, а вы – будете.
Я не спрашивала, я констатировала факт. И не ждала ответа. Но Кей улыбнулся самоуверенной улыбкой Никеля Просветленного и легко сжал мои пальцы:
– Ты передумаешь, Роуз.
Это прозвучало как «ты звала его сегодня, позовешь и завтра». Или как «ты все равно любишь его и никуда не денешься». Или как «я лучше знаю».
– Может быть, – пожала плечами я. – Но не сегодня.
И не завтра. И не послезавтра. Может быть, никогда. И мне плевать, что я веду себя, как обиженная дура. Ты обещал, что я решу сама – я и решу сама.
– Я подожду. – Он поцеловал мне пальцы. – Моя прекрасная колючка. Поужинаем на заливе?
– Хорошо. Но не слишком рано, мне сегодня писать главу.
– Машина будет к восьми, Керри поможет тебе с платьем.
Он так и не выпустил мою руку из своей, и мне не хотелось, чтобы выпускал. Кажется, я все же извращенка: мне нравится Никель Бессердечный. Его самоуверенность, лоск, несмотря на отсутствие рубашки, аристократические манеры, и что-то такое неуловимое, как обещание счастья. Вместе.
– Да, милорд. Я буду готова к восьми.
Глава 4. Бонни и Клайд
Десять лет назад, где-то в Восточной Европе
Бонни
Ничего так была драка. Вдвоем против пяти гребаных аборигенов, гребаного бармена и всего гребаного мира. А ведь он собирался подраться всего лишь с одним сумасшедшим англичанином! Везение, мать его!
Под Бонни рычал байк, мелькали желтеющие сады, разноцветные лоскуты полей и указатели на незнакомые города с непроизносимыми названиями. То ли Польша, то ли Чехия, а то и вовсе Черногория – хрен их разберет, да и какая разница! Ребра болели, разбитые костяшки ныли, левый глаз залило кровью из рассеченной брови.
Он все еще жив, мать же вашу.
Жив, абсолютно свободен и счастлив, дьявол бы драл эту гребаную Европу и эту гребаную свободу!
Еще газу, байк почти взлетает, плавный поворот – почти касаясь асфальта локтем, не успевая даже показать фак охреневшему дальнобойщику на фуре… Перед глазами мелькает бетон, визжат покрышки – и ему снова везет. Байк летит по узкой трассе, мелькает указатель: «До Чертовой Задницы три километра».
Сумасшедший англичанин все так же держится на два корпуса позади. Как привязанный.
Гонщик, мать его. Упрямый дебил. Кой черт занес его в эту задницу мира?
Неважно.
Они оторвались от придурковатых аборигенов, и ладно. Еще одна ночь, еще один день. Или два. Или несколько. Дальше заглядывать нет смысла.
Бонни затормозил перед магазинчиком, первым на въезде в город, а то и единственным. Городишко, почти деревня. Такая же, как на родной Сицилии: полсотни домов, церковь, школа, забегаловка, воскресный рынок, скобяная лавка… Все они одинаковые.
Сняв шлем, Бонни обернулся к англичанину. Тот припарковался рядом, тоже снял шлем, вынул ключи зажигания.
Крупный. Породистый. Выглядит в глухомани, как рыба на дереве. Ему бы пиджак от Хьюго Босса, маникюр, дымчатые очки – и на Уолл-стрит. Или смокинг – и на прием к английской королеве. Даже причесывать не придется, стильная короткая стрижка еще не успела потерять форму. Только подлечить разбитую губу, замазать ссадину на скуле и отмыть. Впрочем, дерется неплохо. Иначе бы черта с два они накостыляли местным и сумели удрать.
Англичанин невозмутимо сунул перчатки в карман мешковатых, заляпанных грязью джинсов, так же невозмутимо кивнул Бонни и потопал к дверям магазина. Со спины он выглядел все той же рыбой на дереве: осанка и походка – лорд лордом, одежка – маргинал маргиналом.
Забавный типчик.
Дешевое пиво (другого тут и не было) англичанин покупал на последнюю мелочь, но с видом принца Монако инкогнито. У него отлично получалось делать вид, что жрать вовсе не хочется. И что синяки и ссадины продавщице, блеклой тетке лет за сорок, примерещились.
«Благодарю вас, мисс», – уверенным, сильным баритоном было первым, что Бонни услышал от англичанина. Там, в баре, он брал виски (который так и не успел выпить) молча, бычился на Бонни молча, и дрался с местными тоже молча. Междометия не считаются.
Тетка от его голоса растеклась и заулыбалась. Тут бы самое время позвать ее на сеновал – с пивом и кормежкой за ее счет, ясное дело. Но англичанину было западло. Или еще не настолько проголодался.
Бонни наблюдал с порога. У него еще кое-что оставалось в кармане, но тратить последние полторы сотни леев (около тридцати баксов) на жрачку было глупо. Пустой бак это вам не пустое брюхо, байк сам по себе не поедет.
Забрав пиво и проигнорировав томную улыбку тетки, англичанин вернулся к дверям, молча протянул Бонни открытую бутылку. Глянул изучающе, без улыбки.
Глаза у него оказались серые и холодные.
Бонни кивнул и отхлебнул горького пива, больше похожего на козью мочу.
Вышел, прислонился к стене около байков. Допил свою бутылку и аккуратно поставил тут же, у стены. Кинул косой взгляд на англичанина – тот пил небольшими глотками, глядя куда-то поверх крыш. Все с той же мороженой мордой.
Если б они только что не дрались с местными спина к спине, Бонни бы не удержался, вмазал ему. Или послал домой, к мамочке. Чисто чтобы расшевелить. А так… Черт с ним, с примороженным. Сам нарвется в следующем же баре. Слишком красивый и породистый, торчит и давит местным на психику. Долго не протянет.
Самым логичным было бы сейчас просто свалить. Молча. Доехать до заправки, залить бак на все гроши, хватит еще на денек, а дальше… дальше заглядывать нет смысла.
Собственно, Бонни именно так и поступил. Сел на свой байк, сунул ключ, повернул… и, не надев шлем, обернулся к англичанину.
– Эй, Британия. Ходу.
Тот мгновение промедлил со своей недопитой бутылкой, усмехнулся одной (целой) половиной рта и в один глоток допил пиво. Бутылку так же аккуратно поставил у стены. Оседлал байк. И все это – без единого слова. Да и ухмылялся так, словно у него мышцы лица парализованы. Или атрофированы. В общем, лет двести не практиковал такой чуши.
Примороженный.
И черт с ним! Свалился на мою голову. Последние бабки на него тратить!
Заправка была тут же, напротив. Затормозив, Бонни глянул на приборную панель чужой «Хонды» – мощной, но изрядно побитой. Стрелка топлива показывала «капец». Полкилометра, и приехали.
Бонни готов был ставить собственный «Харлей» против пустой бутылки из-под местной дряни, что англичанин слова не скажет на тему «поделись, приятель». Он и слова-то такого, «приятель», не знает.
Расставаться с Харлеем не пришлось. Пока Бонни ходил к кассе, белобрысый стоял неподалеку, сняв шлем и опять глазея в небо.
Придурок.
– Чего стоишь, Британия! Сюда, – ткнув пальцем во вторую колонку, Бонни отвернулся к своей и занялся шлангом.
Бензина на пятнадцать баксов – кот наплакал. Завтра надо добыть еще бабла. Не только на бензин, но думать об этом сейчас неохота. Вообще думать неохота, дурное это дело. Когда думаешь – вспоминаешь Сирену, Лос-Анджелес, свой дом… Тетушка Джулия, небось, каждое воскресенье ходит в церковь молиться за непутевого мальчишку.
Другая жизнь. Чертова пустая, никчемная жизнь. Вкалываешь, как проклятый, выворачиваешься наизнанку ради славы и бабла, а в итоге – никому ты на хер не нужен, не так сидишь, не так свистишь, и сам – черт знает что, а не мужчина.
На хер.
Да. Смотреть на небо – лучше. Крышку бака только не забыть закрыть. И найти уже, наконец, какую-нибудь крышу на ночь. Хорошо бы сарай для сена, тучи дождевые.
– Спасибо, Италия, – прозвучало позади, да так изысканно-вежливо, словно вокруг не задница мира, а Букингемский дворец.
– Сицилия, – буркнул Бонни и обернулся.
Англичанин сидел на байке, держа шлем в руке, и пырился на него. Если б не метр льда на физиономии, было бы похоже на любопытство. И гримаса вполне могла бы сойти за улыбку. Ладно. Сойдет за улыбку.
– Будем знакомы. Бонни.
– Клайд.
Вау. С ума сойти. Английская треска умеет шутить!
– Не-а, не похож. Слишком приличный.
– О`кей, – пожал плечами англичанин и замолк.
Вот треска мороженая! В самое, твою мать, сердце замороженная жертва Снежной королевы.
– Кей? Годится, – хмыкнул Бонни. – Ледяной, мать твою, принц Кей. Пошли уже, скоро польет.
Кей улыбнулся. Снова одной стороной рта, но уже гораздо, гораздо убедительнее.
Там же и тогда же
Ирвин Говард
В городишке на краю света нашлась аптека, и в ней – салициловый спирт за двадцать местных грошей. Последних грошей.
Совершенно нереальное ощущение: у него нет денег, чтобы купить еды или обратиться к врачу. Зато есть ужасный байк, семнадцать литров бензина, разбитая губа, свобода и ненормальный итальяшка, поделившийся последними деньгами. И спирт. Очень нужная штука. Было бы глупо умереть от заражения крови после дурацкой драки в придорожной забегаловке.
А, да. Еще у него есть новое имя.
Кей.
Лучше, чем Клайд. Намного лучше, чем лорд Ирвин Роберт Говард. Сойдет.
Ненормальный итальяшка с дурацким именем Бонни привез его на какую-то ферму, профессионально вскрыл замок сарая гнутой железкой и кивнул на сено.
– Располагайся, ледяной принц. Царское ложе! И не капает.
– Отличное местечко, – кивнул Ирвин и достал из кармана пузырек со спиртом и упаковку бинта, украденного со стойки у аптечной кассы, потому что на него уже мелочи не хватило. – Давай твою бровь.
Независимо пожав плечами, итальяшка поставил байк у стенки и уселся рядом на сене.
Вид у него был – хоть сейчас на плакат «их разыскивает Интерпол». Тонкий, жилистый, носатый, одет в засаленную джинсу и потертую кожу, под мотоциклетным шлемом бадана, на роже – ненависть ко всему миру, а для пущей красоты – размазанные кровавые разводы. Когда итальяшка впервые открыл рот, Ирвин ожидал услышать мат-перемат пополам с дебильными шуточками. Но ошибся. Нормальная речь, американский диалект с итальянским акцентом, на «Бонни и Клайда» отреагировал адекватно. Андерсена читал. При этом дерется спокойно и эффективно, как опытный боец, без капли показухи или глупого благородства. И нарывается так же: взгляд, презрительное движение плечом – и Ирвин уже готов с ним сцепиться.
Странный парень.
Пожалуй, если бы не местные, ночевать им обоим в полицейском участке, а то и в больнице.
Вдогонку странностям: байк. Не «Драккар», конечно, но «Харлей» в сотню лошадок. Оборванцу не по карману.
Хотя, нищим маргиналом итальяшка мог показаться только на первый взгляд. Двигается слишком уверенно, мягко и красиво. Говорит грамотно, саркастично. Взгляд умный и острый.
Любопытно, кто он. Не похож на обычных современных кочевников еще и тем, что одиночка – кочевники живут стаями.
Когда Ирвин протирал спиртом его рассеченную бровь, итальяшка только сжимал зубы, даже не шипел. А Ирвин снова убедился, что маргиналом-кочевником тут и не пахнет. Волосы густые и блестящие, кожа чистая, зубы идеальные. Плечи под майкой с черепами и татуированные руки – скульптурной формы. Да и лицо… необычное лицо. На первый взгляд едва ли не урод, но на второй и на третий – есть в нем что-то от породистого коня. Гордость, упрямство, нерв. Очень, очень странный парень.
Обращаться со спиртом и бинтом он тоже умел. Обработал Ирвину разбитые костяшки (зря снял перчатки при входе в бар, зря!) и перебинтовал. А потом нашел в сене какую-то траву, пережевал, вложил в кусок бинта и велел держать у разбитой губы.
– Быстрее заживет, bello.
Спорить Ирвин не стал, глупо это. И спрашивать, куда на ночь глядя намылился итальяшка без байка – тоже. Может, коней воровать, а может – фермершу трахать. Мелькнула мысль: а может, убивать, насиловать и грабить. Было бы забавно вот так влипнуть в детектив. Забавно, но нереально. Сбежать или сдать парня в полицию не хотелось, никакого холодка по спине и прочих признаков подвоха не чувствовалось – а своему чутью Ирвин доверял. Всегда. И ни разу не ошибся.
А, катись оно все. Спать охота. И есть. Надо завтра найти автомастерскую, что ли. В железе-то он разбирается едва ли не лучше, чем в финансах, так что работа будет.
Он почти уснул к тому моменту, как скрипнула дверца в амбарных воротах, впустив в сарай полосу лунного свет, и прозвучало тихое:
– Эй, Британия!
– М-м?
Прикрыв дверь, итальяшка щелкнул зажигалкой, высветив резкое, расчерченное тенями лицо. К летнему сенному запаху тут же добавился еще один, дымно-сладковатый. Послышался довольный вздох.
– Где ты там, Британия… – в темном проходе между кипами сена зашуршали шаги. – Жрачка есть.
Придурок. Сено, байки и косячок! С него станется влезть наверх, чтобы уж наверняка устроить пожар.
– Здесь я, – неохотно покинув нагретое место, Ирвин скатился вниз. Отряхнулся. – Надеюсь, не сырая собака.
– Мечтай. – Итальяшка хрюкнул. – Яйца есть. Сырые.
Смутно-темная тень, подсвеченная тлеющим косячком, протянула ему нечто теплое, гладкое, пахнущее… неописуемо пахнущее. Видимо, живыми курами. Или гусями. Когда-то в детстве мать настаивала, чтобы Ирвин пил сырые яйца. Это было очень полезно для здоровья. Зачем полезно, почему полезно, какой идиот придумал, что полезно – не имело значения. Раз леди Говард сказала, значит, он должен был их пить. Отвратительные, склизкие, вонючие яйца. Два года подряд, пока ей не пришло в голову, что гораздо полезнее для здоровья пить сельдерейный сок, капустный сок, морковный и брюквенный сок… По счастью, пытка соками закончилась довольно быстро: Ирвина отдали в закрытую школу для мальчиков, и там на завтрак была просто овсянка. Тоже очень полезная, но хотя бы съедобная.
Помянув тихим незлым словом матушкину заботу, Ирвин протер яйцо рукавом (хотя стоило бы спиртом!) и надколол. Есть хотелось так, что не пришлось даже жмуриться, глотая белковую слизь. Зато стоило ей коснуться пищевода, как живот скрутило голодным спазмом.
Надо было соглашаться на двадцать евро в день. Отличная зарплата для придурка без рабочей визы, страховки и прочих бумажек.
Ирвин едва сдержался, чтобы не рассмеяться: вот оно, везение! Сбежать в Румынию за неделю до окончания медстраховки! А о рабочих визах он никогда и не задумывался. Зачем эта ерунда исполнительному директору маркетингового департамента? Дура-ак…
Второе яйцо пошло веселее и даже не показалось гадким. Очень даже вкусное яйцо, и запах такой, что хочется эту курицу ощипать, пожарить и съесть. Впрочем, можно пожарить, не ощипывая, в глине. Как в скаутском лагере.
После второго яйца ему протянули косячок.
– Не увлекайся, Британия. А то поведет с непривычки.
Затяжка, третье яйцо, еще затяжка, четвертое… вскоре странный итальянец уже был отличным парнем, яйца – пищей богов, сенной сарай – королевской спальней, а мир – прекрасным и удивительным. Хотя немного смешным.
Синий лунный свет погас, по крыше забарабанил дождь, в сарае похолодало, но отличный парень Бонни принес то ли мешок, то ли попону, в которую они очень удобно завернулись, вырыв ямку в сене.
В ту ночь Ирвину впервые не снились графики, курсы, показатели и отеческие наставления о долге настоящего лорда. Ему ничего не снилось, и это было прекрасно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?