Читать книгу "Проклятый берег"

10

Там царило необычное для поминок оживление. Пока раскрасневшиеся родители теряли бдительность, молодёжь разошлась парами по укромным местечкам. В хохочущей за амбаром девушке Илья узнал Зину, дочь кучера Городецких, ту самую, что встретил с барчуком на берегу Шоши. Она сидела рядом с двумя мальчишками лет шестнадцати, широко расставив ноги под натянутым коленками сарафаном. От спора на улице становилось громче, в какой-то момент один из мужиков даже сорвал с себя шапку и бросил под ноги. Дрожжин стоял у дороги, и из-за его широкой спины почти не было видно худенькую фигурку Вари. Они разговаривали, не обращая внимания на спор. Илья поспешил к ним, но толпа, как назло, стала смыкаться вокруг: то тут, то там его пытались отвлечь, спросить что-то, рассказать, поприветствовать. Наперебой просили поскорей найти Фединых убийц, видно, страх за собственных детей крестьянам не давал покоя. Добравшись наконец до Дрожжина, Вари он уже не застал.

– Чего это ты, Спиридон? – раздосадовано кивнул Богомолов куда-то в сторону.

– Ай?

– Зачем тебе Ковалёва?

– А тебе-то что? – отозвался Дрожжин, подняв брови, а потом добавил уже мягче, будто извиняясь: – Ох, ехал бы ты обратно в город, Илюша. Изведут они тебя. Ох, изведут.

– Изведут? Кто?

Дрожжин не ответил, только посмотрел в сторону реки.

– Я просил Варю за вандами присмотреть.

Илья оправил рукав и нахмурился.

– Ты же, Спиридон, на тот берег за рыбой не ходишь?

– Как же не ходить, хожу. Просто порядок знать надо.

– Какой порядок?

– А такой. Варя меня научила. Приходить надобно только с рассветом, сначала шуметь немножечко на берегу и только потом идти. А как ванды ставить, у воды надлежит на рыбу разрешение попросить: «Синь-вода, дай мне рыбки деткам на пироги» – как-то так. И кинуть в реку гостинец какой, женский. Я тут зеркальце у старьёвщика купил, а на той неделе шёлковый платочек был. Клёв сам идёт, только успевай снимать.

– Да ты, Спиридон, шутишь! – Богомолов ждал, что тот наконец рассмеётся, хлопнет по плечу и в обычной манере кивнет в сторону дома, мол, пошли уже. И идти будет всю дорогу молча. Рыбы у воды просить, ну-ну. Дрожжин, однако, стоял, не шелохнувшись, и в сказанном ни минуты не сомневался.

Домой шли порознь. Добравшись уже в сумерках, Илья постоял у избы, прежде чем войти. Уже у двери за плечом ему почудилось шевеление. Обернулся – никого. Он снова постоял в нерешительности, держась за ручку и вглядываясь в сероватое небо, раскрашенное полосками янтаря. Последние птицы спешили укрыться от темноты. Из приоткрытой двери тянуло сыростью и теплом подгнивающей у земли соломы. Возвращаться в комнату с заколоченными окнами не хотелось.

– Илья… – тихо позвал женский голос.

У дороги в ярко-красном кокошнике, сороке, как его здесь называли, похожем на полумесяц, обращенным вниз концами, и унизанным жемчугом, стояла девушка. Вместо скромного наряда с поминок теперь на ней была белая рубаха с обшитой воротушкой у шеи, в рукавах которой отливали шёлковые полосы. Синий сарафан украшен тесьмой —вьюнчиком красно-оранжевого ситца, – широкий расшитый пояс обхватывал узкую талию. От нарядной Вари Илья не мог отвести глаз.

– Илья, подойди.

Рядом с ней пахло мёдом – Богомолову было будто снова семь, и он выбежал собирать липу за родительским домом. Глаза почти не видели её – мысли от стянувшего грудь чувства опасности путались.

– …уходи, пожалуйста. Я прошу, уезжай.

– Что случилось?

– Ничего. Жизнь тут такая, Илья Иванович, опасно, я прошу – уходи.

– Варя, я помогу! Только скажи, кто их убивает. Я найду его, будем судить, и вам больше бояться нечего! – Где-то в груди под рубахой от жалости разрывалось сердце, а рядом, с другой стороны, к ней же прикасались маленькие женские ладони. От них шёл огонь, которому Илья сопротивляться был не в силах. Сердце рвалось укрыть собой хрупкую девушку. Он совершенно естественно прижал к себе Варю будто свою: сначала запястья, потом локти, плечи, как будто между ними уже было всё ясно и всё сказано вслух.

– Кого ты боишься? – спросил он, когда в ладонях оказалось её лицо. По бледной коже скользнули последние блики света.

– Его. – И дальше торопливо, сбиваясь, скороговоркой: – Не ходи больше к реке, не ищи никого, здесь всё по-прежнему останется, несмотря ни на что. Такой порядок. Слышишь, неясыть кричит? Она за тобой наблюдает и всё-всё ему докладывает. Ты шагу не ступишь – он всё знает. Найдёт и убьёт тебя. Уезжай!

Она закончила, отнялась от груди:

– Закрой глаза, Илья. Это твоя защита.

Послушался. А через мгновение – мгновение ли? – открыв глаза, увидел в руках расшитый тяжёлым жемчугом и красной нитью пояс. И как только это случилось, исчезли, будто то был сон: и красивая Варя в нарядной кике, и её большие испуганные глаза. Испарилась, словно липов цвет.

А на другом конце деревни медленно и почти бесшумно в сторону реки брёл старик в мокрых коверзнях. На его плече, когтями впиваясь в складки одежды, сидела неясыть.

11

Богомолов искал Варю всю ночь. Снова бегал в ухающей темноте до реки и обратно. Колотил в задвинутое доской на ночь в волоковое на старый лад окно. Вглядывался в яркие звёзды, не разжимая кулаков – боялся, что тепло мягкой кожи навсегда испарится с ладоней.

Обессилевшего, нашёл его Дрожжин в утренних сумерках. Илья сидел на земле, прислонившись к клети – дворовой постройке, стоящей против входа в избу, положив руки на колени. Услышав, как скрипнула дверь, он поднялся, измученно развёл руками, словно оправдываясь за всё, что случилось в Низовке разом, и, хромая пуще обычного, молча пошёл в дом.

На покос он вызвался сам: опросив всех, исходив весь берег вдоль и поперёк, Богомолов не мог больше ничего другого, как ждать. Оставаться в пустой деревне, где даже мальчишки при деле, казалось ему немыслимым. До следующей полной луны было жить и жить. Работали, как водится, все вместе, споро, торопясь убрать сено, пока не начался дождь – иначе пришлось бы очень быстро собирать в копны непросушенное и после дождя снова его разваливать, перебирать и расстилать на солнце, – лишние руки не мешали. По утрам, пока шли до лугов, он всматривался в лица идущих рядом девушек. Вари не было ни когда бабы растрёпывали граблями скошенную траву для сушки, ни когда сгребали просушенное в длинные гряды, ни когда метали стога. О Ковалёвых заговорили лишь однажды, вспоминая, что ловчее Нининой падчерицы никто из баб не цеплял на вилы и не перебрасывал через себя огромные копны сена. Мол, ставили Варюшку всегда со старшими детьми, а выходило, что заканчивала она раньше всех. Крестьянки, держа ладони у груди на небольшом расстоянии, смеялись, мол, откуда в ней что взялось, и офицер, хмурясь, соглашался, и правда ведь, откуда.

Дрожжин с сёстрами добрались до табора, где деревенские обычно живут в сенокос и прячутся от дождя, одними из последних. Поставили в ряд с остальными времянку из тонкого тёса, влились в работу. Дни утекали, словно вода с колеса водяной мельницы – разбивая внезапные любовь и нежность о деревянные лопасти и унося стремительно в запруженную речку. Откуда они взялись, он не знал, да и не хотел знать, чувствовал только, что должен найти испуганную девчонку, и защитить деревню, которая скоро успокоилась, зашумела привычно. Низовские пропадали в полях, спешили заготовить, просушить и убрать сено до дождей. В домах появлялись только матери, чтобы проверить в деревне стариков и вверенных в их попечение ребятишек. Богомолов вспоминал, как и его отец, стоя в окутанном горькой прелостью сарае, любовался вовремя связанными снопами: «До Ильина дня в сене пуд меду, а после – пуд навозу». Никто не понимал, что это значит, но дома, где сено стоговали поздно, мальчишки обходили стороной. У Богомоловых, как писано, было не сено, а деревенская перинка, густое и свежее, оно и зимой отдавало солнечный дух лета. Сквозь тревогу Илья невольно любовался всем вокруг. Даже переехав в город, он продолжал любить покосное время: женщины в лучших платьях, купания, в обед солёное сало с пышной наваристой кашей в тени деревьев, а по вечерам – песни под гармонику и жалейку. Будучи молодым, он тоже бежал перед ужином по ягоды. Там, в лесу, опьянённый весельем, играл в горелки и гонялся за девчонками, выпрашивая поцелуи. Почти не спал, даже несмотря на тяжкий монотонный труд, и упивался свободой.

По вечерам и теперь было принято собираться вместе, слушая, как под общую «Дубинушку» молодые катят к месту, где будет стоять копна, собранное в валы сено. Девчата вздыхали, глядя, как лихо офицер взмахивает косой-литовкой и как ладно стелется скошенная им трава по покосу, – правда, заигрывать на глазах родни не решались. А Богомолов хоть и делал работу хорошо, но ходил хмурый, по вечерам прятался в таборе, выбирался изредка купаться, и то один. На работах Илья осторожно поглядывал на расшитые подолы сарафанов, напряжённо ожидая, не промелькнут ли вслед тонкие щиколотки. Но на сенокосе Ковалёвы так и не появились, и Илья усилием воли отводил взгляд от женского платья. Среди девушек пошли толки: мол, заезжий офицер не нашёл убийцу и теперь, отсиживаясь и помогая деревенским, не знает, как показываться на глаза начальству. От этих шепотков Илья делался ещё мрачнее и уходил к реке. Там он садился на знакомую лавочку, ещё больше поросшую кукушкиным цветом, и сидел так, пока младшие не прибегали звать его к ужину с той стороны зелёной камышовой стены.

– Где Варя? – не выдержал Богомолов на седьмой день, когда они с Дрожжиным в сумерках стояли по пояс в реке и натягивали каждый свой конец рыболовной сети – бродца.

– А-а-а… – растерялся Спиридон. Он пытался установить свой край так, чтобы им обоим сподручней было, натянув сеть, идти с ней вдоль берега. Когда всё получилось, он бросил в воду заранее приготовленные лапти с онучами, перевязанными бечёвкой. – На тебе, чёрт, лапти! Загоняй рыбу!.. Пошли, что ль. Слышишь?

– Слышу! – донеслось с противоположного берега.

С этой стороны леса Шоша была резвее, веселее и чище. Мутная вода не застаивалась, как у дома бабы Нины, где он ставил ванды – прилеплял к ивовым прутьям червячков, которыми питается стерлядь, и оставлял их на ночь на берегу, чтобы к утру просто вытащить лентяек. Здесь вода весело бежала, искрясь в последних жарких лучах июльского солнца, и Дрожжину приходилось потрудиться изловить резвую рыбёшку в этом месте реки на бродец. Они медленно двинулись каждый по своему краю берега, процеживая сетью воду от рыбы, будто через сито.

– Илья, – крикнул Дрожжин, – так о ком ты спрашивал?

– О Ковалёвой! – донеслось с противоположного берега сквозь речной рокот.

– Ишь ты не знаешь? Нина дочь отвезла на ткацкую фабрику. Поселились они где-то в городе, Варю вышивальщицей пристроили. Здесь, в деревне им одним, сам понимаешь, сложно. Хотя… Куда тебе, городскому, понять.

– А чего ж ты раньше не сказал?

– А пошто? Должон был разве?

– Пошто?! Я приехал найти вашего душегубца, а кроме Ковалёвых мне о нём и спросить больше не с кого! – останавливаясь, проорал чуть громче, чем нужно, Богомолов.

– Ой ли! – Дрожжин нетерпеливо ждал, пока офицер продолжит ход. – Да не стой, Илья! Я ж думал, ты знал! Миловался с ней после похорон Маклакова, думал, на прощание. Эй! Илья, дурень, да держи ты крепче, сеть спутаешь!

– Это ты, Спиридон, дурень! Ни с кем я не миловался!

– Тпр-р-ру! – на кучерский манер проорал с досады Дрожжин. – Крепи, ваше высокоблагородие, я сейчас за Каликиным отправлю. Разве с городскими каши сваришь! Всю рыбу пропустили!

– Я шёл в ногу с тобой!

– Да ну тебя! – прошипел Спиридон, втыкая с силой палку бродца в мокрый песок.

Илья схватил сапоги, стоявшие на берегу, и босой зашагал в сторону деревни, давя пятками отцветающую кашку. Дошёл уже затемно. Глухой старичок, на счастье, попавшийся ему у дома, поджёг огнивом стоящий во дворе дома Дрожжина фонарь. Илья толкнул незапертую дверь, готовясь вдохнуть кислую вонь подгнивающей у земли соломы, выстеленную по полу ковром. В родном доме Богомолова пол был дощатый, сколочен, так, чтобы хорошо и тепло было человеку – редкость для деревни. Дети спали на печке, родители – на деревянной койке. Пусть в армии спать приходилось, где придётся, после увольнения в городе у унтер-офицера была не только кровать, но даже ситцевая подушка с суконным шерстяным одеялом. К обычаю деревенских спать на мешке, набитом соломой, одновременно распаренном печью и подмерзшем от земли, издающем ужасный смрад от кошачьих испражнений, изредка укрываясь домотканым рядном, а чаще – собственной одеждой, он привыкнуть не мог. Дух дома Дрожжина бил Илью наотмашь деревенской запущенностью. Всего того, что отец его так терпеть не мог в людях.

Поставив фонарь у двери, Илья почуял в доме едва уловимый запах дождя. Полоска лунного света пробивалась сквозь щель одного из заколоченных окон вместе с предгрозовой свежестью. С улицы по стене заскребли когтями – это влажный ветер трепал ветки стоящих рядом с избой деревьев. Илья, шаря в полутьме, открыл единственный в доме короб с женским тряпьем и вытащил с его дна завёрнутый в полотно Варин пояс. Расправив во всю длину на крышке короба, снова принялся рассматривать тонкую работу вышившей его мастерицы. Стежки сделаны твёрдой рукой. Полотна не видно, как и привычных для вышивки веток растений или пышных цветов, коней, всадников. В центре пояса – женская фигура, сидящая в продолговатой лодке, от рук её в разные стороны отходят, словно лучи солнца, нити. Небольшие звери, – какие именно, Илья, как ни всматривался, разобрать не мог, – держали эти нити в своих пастях. Непривычны были и капли мелких гладких бусин жемчуга подле лодки: раньше им вышивали кокошники и венцы. Как-то офицер пытался выспросить у торговок, где вышивальщицы покупают такой жемчуг, но те только удивленно мотали головами – какими искусными ни были тверские ткачихи, жемчугов здесь не видели уже с десяток лет.

Илья выпрямился, растирая затекшую шею. Лучина в фонаре играла, отбрасывая на стену избы изрезанные тени. Из щели в окне на противоположной стене продолжал струиться лунный свет. Дверь скрипнула. На улице, куда поспешил Илья, грудь наполнилась тревожным ожиданием: на небе, словно выпученный рыбий глаз, наконец блестела полная луна. Не мешкая, офицер побежал к реке.

12

Средний Маклаков не соврал: дорога до самой реки освещалась так, что было не заплутать. Нога у Ильи ныла. Он останавливался, растирая место под шрамом от контузии, и, всматриваясь в размытые силуэты деревьев, шёл дальше. Уханье и шелест листвы смешивались, порождая неясный тревожный трепет, вдалеке рычали первые раскаты грома. Богомолов разглядел протоптанную тропиночку и, отодвинув камыш, шагнул к воде. Сырая холодная трава у скамейки была примята. Вода у берега бесшумно собиралась складками.

Тишина сомкнулась стеной. Голову раздирали мысли. Илья затаился, всматриваясь в гладь воды, не доверяя её успокаивающему плесу. Голоса в голове взывали к разуму, ругали за малодушие: перестать верить в бредни, вернуться в город, взять двоих солдат, затаиться, дождаться и изловить убийцу, промышлявшего почему-то только при полной луне. Выслужиться, взять в жёны крестьянку. Приезжать летом на сенокос, а зимой спать, укрываясь тёплым одеялом и прижимаясь всем телом к красавице-жене, вдыхая аромат в ямочке у неё за ухом. Завести друзей среди сослуживцев, ходить раз в месяц в кабак… Илья всковырнул пяткой сапога землю. Как же хотелось прожить полную радости самую простую жизнь…

Детский всхлип полоснул мысли. Илья выпрямился: будто вынырнув, звук тут же пропал. Чтобы его обнаружить, унтер-офицеру пришлось, замерев, закрыть глаза. Всплески доносились с середины реки, казалось, что кто-то брыкается в воде. Присмотревшись, он разглядел крупные круги, в центре которых на мгновение показались тонкие руки с огромным усилием рассекающими чёрную воду.

«Ребёнок убежал из деревни!» – пронеслось у Ильи в голове одновременно с молнией, разделившей внезапно небо. Подгоняя себя, он скинул сапоги, сбежал по шаткому деревянному спуску к реке и, погружая ноги в мягкий ил, поспешил к месту, где видел брыкания. Вода обнимала непривычной теплотой. Он вспомнил, как в детстве отец наказывал не купаться ночью. Он не верил в водяных и леших и смеялся над рослыми мужиками, не выходящими в лес после Троицына дня без пучка полыни – в их деревне берег был зыбкий: голые ноги засасывало стремительно, а полоротые мамашки, забыв велеть детям прыгать в воду только с деревянного помостка, едва поспевали вытащить ребятёнка из топи. Всё просто, никакой тебе чертовщины.

«Порядки покосные – оставлять детей на немощных, тьфу, не успею ведь!» – Илья, невольно содрогаясь от мысли, что придётся нырять, плыл к середине заводи, чувствуя, как обе рубахи и помочи плотно облепили тело.

Вдалеке река успокоилась, видно, ребёнок, устав бороться, медленно шёл ко дну. Добравшись до места, где ещё пузырилась вода, он схватил ртом побольше воздуха и нырнул. В последнюю секунду с берега донёсся голос Дрожжина: «Скорей, Илья!».

Под водой Богомолов моментально оглох. С усилием открыв глаза, он случайно выпустил носом припасённый воздух. Ниже было не спуститься: он на удачу пошарил руками вокруг себя, вырвался из едва тёплой воды навстречу лунному свету, схватил ещё воздуха и погрузился снова. Темнота. Как ни старался, Илья не мог различить ни зги. Набрав воздуха в третий раз, офицер решил спускаться до последнего, надеясь, что Спиридон с берега успеет подогнать лодку. Пузырить со дна перестало, скорее всего, ребёнок перестал дышать.

Руки не слушались, но ноги толкали споро. Илье казалось, что плывет он целую вечность, воздуха в груди на обратную дорогу не осталось. Разворачиваясь к свету против желания, он надеялся увидеть лодку, но вместо этого у поверхности воды, закрывая собой свет, ему навстречу плыла огромная рыба. Спустя годы Богомолов готов будет поклясться, что не смог бы и двумя руками обхватить её толстенное брюхо. Задев Илью холодной чешуйчатой мордой, рыба ушла на неразличимо-тёмное дно. В темечке застучало, офицер, почувствовав во рту привкус крови, закрыл глаза и вложил последние силы в рывок. Глухо ударившись головой, он выплыл из-под лодки на ощупь, ухватился левой рукой за её край, действительно вовремя подоспевшей. Правая же, наткнувшись на худое безжизненное тельце, не мешкая вытянула его наверх.

Сидевшие в лодке Дрожжин и молодой курчавый парень сначала вытащили щуплого бездыханного мальчишку лет девяти. Богомолов оставался в воде, знаком показывая им не терять время. Парень кинул ребёнка животом на своё колено, и несколькими мучительно длинными секундами позже тот откашливался мутной водой, заходясь в рыданиях.

Дрожжин смотрел на мальчика сверху вниз, ожидая момента, когда можно будет втащить в лодку и его спасителя.

– Успел. Ещё б немного…

– Это не я, он сам как-то выбрался.

– Какое там «выбрался», ты погляди – мертвёхонек был.

– Спиридон, клянусь, не я его вытащил! Рыба!

– Руку давай. Рыба! Знаешь, кто это? – понизил голос Дрожжин. – Остафьевский сын. Барчук. Да, да! Не наш, я им рыбу вожу, знаю. Жди завтра приглашения, а там, может, и прибавки к жалованию.

– Я его не поэтому спасал.

– Чего тебе дома-то не сиделось в ночи… Ну, что? – Он обернулся через плечо. Мальчишку на полу, несмотря на накинутый армяк, било мелкой дрожью. Он силился что-то сказать, но из измученного кашлем горла доносилось только невнятное шипение. – Повезло тебе. Водяного дома не было? Ну, поехали.

К тому моменту, как лодка причалила к берегу, заморосил мелкий дождь. Дрожжин выругался, скошенное за сегодня придётся сушить заново. На вёслах он рассказывал, как вместе с Каликиным они только успели свернули бродцы и, на счастье, решили проверить ванды у дома бабы Нины, когда услышали шум. Луну скрыли облака, и неожиданно стало очень темно. В лесу ухала пустельга. Мужчины затащили лодку по скользкой иловой кисшей у берега каше в тот момент, когда кучер Остафьевых беспорядочно тут и там выхватывал светом фонаря заросли камыша. Чуть дальше было слышно волнение, видно, мальчишку в помещичьем доме хватились.

Богомолов уже почти выбрался, когда смирно сидевший на узкой перекладине ребёнок неожиданно схватил его за мокрый рукав:

– Богомолов?

– Да. Откуда знаешь?

Занятый лодкой Дрожжин разговора не слышал и, взяв мальчика за бока, как мешок, передал его в руки рослого мужика, оборвав на полуслове.

– Не усмотрел, батенька! – бормотал заросший до самых глаз бородой мужчина, со слезами на глазах роняя измятую шапку себе под ноги и осматривая ребёнка. – Вёз к маменьке евонной, матушке нашей Настасье Львовне, да отлучился малясь. Не губи! – Бил он себя в грудь, падая на колени перед наконец обретшему твёрдую опору барчуком. – Не губи, батюшка!

«Батюшка» только хлопал глазами и в растерянности отступал назад, пока не наткнулся на вылезшего Богомолова. Развернувшись, мальчик помолчал, мрачно вглядываясь в чёрную гладь воды за его спиной, а потом притянул Илью за руку к своему лицу и бледно-синими губами прошептал: «Я её тебе не отдам».