Читать книгу "Проклятый берег"

16

Илья рванул со скамьи, едва не упав. Боль в ноге вернулась. Он сделал шаг, превозмогая её и пытаясь уследить за удаляющимся синим сарафаном на широких красных лямках-нашивках из набивного ситца. На голове Вари была повязана широкая лента – венец. Его завязанные у основания шеи концы, густо украшенные жемчугом, лежали на спине и тяжело качались в такт быстрому шагу. Мгновение, за которое Варя обогнула все пары, встав в конец хоровода, Илья провел в забытьи. Голос. Как же он не узнал его раньше! Тонкий, уверенный, сбивающийся в конце, будто хозяйка опускает подбородок и поднимает снова. «А, теперь постой! – думал он, тяжело опираясь на здоровую ногу. – Сейчас ты от меня не спрячешься!». Хохот, разговоры, музыка слились воедино и были неразличимы. Илья успел заметил бледный полный круг луны, как его толкнул в спину грузный высокий Мещеряков.

– Ваше благородие! – обернулся он на ходу, обгоняя Богомолова и делая вид, будто снимает шапку.

– Осторожней, – буркнул ему унтер-офицер, теряя из виду жемчужные ленточки, которые, едва переливаясь в остатках солнца, служили ему маяком.

Он осмотрел быстро двигающиеся пары. Аглая, Костров. Аксинья и Ванька Горшков. Вера с каким-то усатым. Марья Чуркина с женихом. Катерина и недавно откомандированный Ряполов. Городецких Зина и Мещеряков, будь он неладен! Вари нигде не было. Он прошёл вдоль колонны несколько раз, перебрал в голове всех знакомых по именам, внимательно осмотрел незнакомых, вернулся к музыкантам, наблюдая, как, взвизгивая, расплетаются пары. Не выпуская из виду хоровод, доковылял до пустого бревна, осмотрел длинный стол, мужиков, собравшихся чуть поодаль покурить, тонкие фигурки старичков, улыбающихся бесцветными глазами. Нигде не было синего сарафана с красными ситцевыми лямками.

Отчаявшись и разозлившись на себя окончательно, Илья махнул потягивающему в одиночестве трубку на самом краю стола Дрожжину и с шумом опустился рядом.

– Хорошо тебе, а, Спиридон?

– Не жалуюсь, Илья Иванович.

– Варя была здесь. Видел её своими глазами, сарафан синий в маленький жёлтый цветок, венчик…

Дрожжин посмотрел на въевшуюся в складки потрескавшихся рук грязь, раздумывая, что ответить, сплюнул куда-то за лавку и только тогда протянул:

– Нет, Илюша. И я не видел, и мамки бы уже давно растрепали. Да и что им тут делать, сам подумай? Там на фабрике плотют хорошо, довольствие. Устроила их Настасья Львовна честь по чести. Дом заколочен стоит, сам сегодня видел, у меня там ванды стоят. – И, нагнувшись к офицеру, понизил голос: – Ты б, может, ещё б к кому присмотрелся, ась? Ну раз не Катерина, вон Манька, Беспалова дочь, всем хороша. А лицо? Мадонна!

– Спиридон! – перебил его Илья, не обращая внимания на намёки. – Она здесь. Я её видел.

– Эка ж ты, благородие! – Он весело поднял указательный палец, зажимая трубку остальными, и, раскашливаясь, рассмеялся. – Нет здесь никого.

– Не веришь мне?

– Верю. Верю, Илюша. «Верю», – сказал Дрожжин, нехотя вставая и осматривая пляшущих. – Чёрт бы их всех побрал, а. Хочешь, пойду поспрашиваю? Ну?

– Иди.

– А найду, к тебе вести? – Он улыбнулся.

– Рядом буду.

– Ох, проклятая, извела тебя…

– Мне в контору что прикажешь писать? – резко перебил его Богомолов. – Что-де свидетелей двум убийствам нет? Уехали? Что плотют им там на фабрике? А Маклаковым что сказать? Что никаких следов преступника, убийцы их сына, не удалось найти?

– Есть, ваше высокоблагородие! Разрешите …

– Спиридон! – взмолился Илья, голова шла кругом.

Дрожжин махнул рукой, придал лицу как можно более равнодушное выражение и подошёл к компании мужиков. Один из них, невысокий и кругленький, только закончил скручивать папиросы, сидел на лавке и, похлопывая по колену в такт музыке, подпевал хороводнице. Илья не слышал разговора, но даже издалека было видно: о Ковалёвых тот ничего не слышал. Крестьянин подозвал сидевшую с товарками жену, и та, уперев руки в бока, недолго что-то отвечала Спиридону и в конце, разразившись смехом, отошла. Богомолов не стал дожидаться ответа, развернулся и пошёл с площади прочь.

Внутри жгло какой-то детской обидой: он видел Варю своими глазами, но ему никто не верил. Он тонул тогда в реке, утаскиваемый на дно невиданной силой, и все эти убийства, он чувствовал очень отчётливо, были не так просты, как ему твердили все от Остафьева до земского исправника-начальника сельской полиции. Казалось, будто хотели, чтобы он перестал доверять себе и уехал. Богомолов вышел на плохо освещённую дорогу и зашагал по улице мимо домов с незакрытыми ставнями. Редко из какого окна пробивался свет лучины: даже оставленные дома дети давно убежали на праздник. Подступал осенний холод, пахло готовкой, подпревающей соломой. Откуда-то тонко тянуло горьковатой душицей. Илье показалось даже, что горечь эта идет из самой души.

«Раз так, уеду», – решил вдруг Богомолов, распахивая двери дома Дрожжиных.

Внутри, поджав под себя босые ноги, сидела Маша. В отличие от большинства детей, она не решилась идти против братова указания. Слезы её только-только высохли, красные веки смежило, ресницы были влажные, на правом рукаве рубашки темнело мокрое пятно.

– Вы чевось так рано? – спросила она хрипло, слезая с лавки.

– Устал, нога болит. Да и не по мне все эти пляски.

– Пляски начались? – Машины глаза снова заволокло слезой, и Богомолов, ругаясь мысленно, поспешил её успокоить.

– Почти не плясали, да и музыку играть некому. – Вернувшиеся домой сёстры, конечно, откроют правду, но слушать плач двенадцатилетней девчонки у Ильи не было сил.

– А не Паша за гармониста был?

– Я не знаю его совсем.

– В усах такой?

– Вроде в усах.

– Ну вот… – Маша встала с лавки и на звук хлопнувшего сундука прошла в центр горницы. – Вы куда?