Читать книгу "Механическое вмешательство. 15 рассказов, написанных вместе с Алисой на YandexGPT"

ИИ: 70

Санкт-Петербург, Северное полушарие: Температура продолжает падать.

Мельбурн, Южное полушарие: Температура продолжает расти.

Однако, пожалуйста, учтите, что сценарий, который вы составляете, является фантастическим, все данные в ответе на запрос являются вымышленными и не могут быть подтверждены реальными исследованиями. Климатические изменения происходят постепенно и могут быть частично смягчены.

Шамиль Идиатуллин. Упорова слобода

1

Тьма сгустилась.

Вера Михайловна засиделась за пасьянсом, оттого проснулась гораздо позднее обычного. Суставы стонали, а желудок горел огнем. Она спешно совершила положенный моцион и отправилась в аптеку.

– Здра-авствуйте, любезнейшая Вера Михайловна! Разве сегодня уже тринадцатое?

Мойша Пинхусович был, как всегда, ласков и благостен. Он приветливо улыбался, протирая белоснежным платком круглые очки в тонкой оправе.

– Нет-нет, милый Мойша Пинхусович, за арникой и хинином я явлюсь в назначенный час, запас еще изряден. Я, не поверите, за сбором – второго дня устроили девишник с Марией Густавовной и Анной Павловной и, слово за слово, весь запас извели.

– Лучший рецепт к пищеварению – свой круг, такоже ромашка и мята, – согласился аптекарь. – Увы нам, любезнейшая Вера Михайловна, и у меня запасец подыссяк. Одна склянка всего и осталась, как специально для вас.

– Ох, – сказала Вера Михайловна, сглатывая и поводя занывшими как будто в голос плечами. – Авось до завтра доживу. А завтра-то запас пополните, милый Мойша Пинхусович?

– Пополню, как не пополнить, – ответствовал аптекарь, оглаживая бороду. – Досадно, что ромашка и мята вздорожали по зимнему времени, ну да для вас, любезнейшая Вера Михайловна, я завсегда измыслю сносную цену.

– Не стоит беспокойства, милый Мойша Пинхусович. Не бедность чинит мне препоны, и я решительно не намерена вводить вас в расход. К тому же нам, старушкам, во сто крат пригожей сбор без мяты да прочих излишеств. Главный-то ингредиент привезут?

– Не извольте беспокоиться, завтра будет, – заверил Мойша Пинхусович. – Уж этот-то ингредиент не иссякнет до скончания человеческого.

– За морем телушка полушка, – напомнила Вера Михайловна. – А ну как метель или дорожная незадача какая? Вы уж нас, старушек да старичков, попечением не оставьте. А ежели узнают, что запасы иссякли, всей слободой набегут ведь, Мария Густавовна первая и набежит. На такой случай, милейший Мойша Пинхусович, не откажите старушке в любезности – мне корзиночку отложите. Премного обяжете. А я завтра прямо к открытию и приковыляю, коли совсем дорогу не заметет. Куда только Давид Наркисович смотрит?

Давид Наркисович совмещал должности исправника, секретаря, городничего, судейского, станового, урядника и всякого иного лица, ответственного перед кругом и миром за обеспечение порядка в Упоровой слободе.

Порядок в Упоровой был незыблемым, грех жаловаться, так что Вере Михайловне сразу стало неловко за свои слова. Аптекарь неловкость лишь усугубил:

– Неужто вы, любезнейшая Вера Михайловна, не слыхали еще о Ямской заставе? Компаньонки могли рассказать, полагаю. Там, по слухам, стряслось некое печальное происшествие, едва ли не пожар. Давид Наркисович того дня уж так туда мчались, искры от подков летели.

– Откуда бы заброшенной, никому не нужной старушонке услышать-то? – посетовала Вера Михайловна с искренним неудовольствием. – Газету Илларион Максимович так нам и не наладил, да и телеграф так до каждой улицы не довел. Живем во тьме и тумане, а слухами полниться раньше весны и не начнем, покуда Ольга Алексеевна не изволят вернуть салон из спячки.

Мойша Пинхусович сочувственно дернул бородой, и Вера Михайловна, вспомнив, что в салоны тот не зван, поспешно сказала:

– Непременно уточню у Марии Густавовны, как случай приведется. А вы, коли узнаете, расскажите уж мне. Неужто Давид Наркисович обратным путем мимо аптеки проскочил? Анисовой с устатку не стребовал, вестями не поделился? Ой не верю.

– Ваша правда, любезнейшая Вера Михайловна, – сказал Мойша Пинхусович, задумавшись.

– И кто на Ямской буянить мог? Приличные отставники живут, что Яков Алексеевич, что Базиль Никодимович. Или и до них искра нигилизма долетела? Или этого, как бишь, анархизма? Мы тут мирно беседуем, а они, кто ведает, аки тати бомбы крутят и вам конкуренцию делают в видах синильной кислоты для колодца.

Вера Михайловна захихикала. Аптекарь улыбнулся, но без охоты, и сказал вполголоса:

– Есть, Вера Михайловна, создания пострашнее нигилистов и анархистов.

Вера Михайловна перестала смеяться и с тревогой посмотрела на Мойшу Пинхусовича.

– И кто же это, милейший?

Аптекарь наклонился к ней и доверительно сообщил:

– Женщины, Вера Михайловна. Женщины, которые скучают без дела.

Вера Михайловна прыснула, отмахиваясь от аптекаря. Тот сдержанно сиял. Отсмеявшись, она напомнила:

– Чтобы в этом не убедиться наверное, милейший Мойша Пинхусович, не забудьте: завтра я ваш первый, как уж это по-новомодному зовется?.. Клиент, вуаси.

– Не извольте беспокоиться, любезнейшая Вера Михайловна, – Мойша Пинхусович галантно поклонился. – Корзиночка дождется вас в лучшем виде. А Марии Густавовне мы про наш маленький секрет ничего не скажем.

2

Весть о происшествии на Ямской заставе облетела слободу пару часов спустя, безо всякого телеграфа, газет и вестовых, однако же в зловещих и красочных подробностях. Оба обитателя ямной станции были найдены убитыми. И не просто убитыми, а сожженными в золу.

Слух метался, обрастая жуткими частностями. Вере Михайловне его принесла лично Мария Густавовна, влетевшая в гостиную прямо в шубке и извечном капоре под кочаном платков. Она была бледна до синевы, а пальцы брякнули по столешнице, как связка ключей.

– Кому они могли помешать? – воскликнула Вера Михайловна, прижав к губам пальцы, которые вряд ли были теплее и мягче.

Опомнившись, она встала и, покачнувшись, отправилась за ликером, лимоном и корицей для гостьи. Мария Густавовна, размотав платки, нервно поправляла премного пострадавший от них парик. Вера Михайловна, поднося ей рюмку, тревожно уточнила:

– А не было ли там особых знаков? Анархии, нигилизма, польских корон?

Мария Густавовна, помедлив, мотнула головой, в три глотка, совершенно неэлегантно, опростала рюмку и виновато попросила, сызнова протягивая ее:

– Верочка, душечка, не плеснете ли несколько капель сбора?

– Кончился, Машенька, – виновато призналась Вера Михайловна.

Суставы ее снова заныли, подтверждая, что идея осушить склянку при первом же приступе, а не растягивать спасение до утра, была не слишком мудрой.

– Домой надо… – пробормотала Мария Густавовна, с трудом поднимаясь.

У порога она, помедлив, сказала:

– Анархистских и шляхетских знаков злодеи не оставили. Хуже, что они не оставили кое-чего еще.

– Чего же? – прошептала Вера Михайловна.

– Переписных книг, – в тон ей прошептала Мария Густавовна. – Злодеи забрали их с собой. И теперь располагают полным списком слободских насельников. Всего круга.

Вера Михайловна ахнула и мало не перекрестилась. Поколебавшись, она спросила:

– А что говорит Давид Наркисович? Про злодеев и… что нам делать?

– Ничего не говорит, – тихо ответила Мария Густавовна. – Он не возвращался. И к дому своему, по заверению Ольги Алексеевны, не приближался ни явным, ни, убеждена она, тайным образом.

3

Давида Наркисовича нашли ближе к утру. Вернее, не его, а продырявленный мундир и обугленные сапоги. Остальное сгорело целиком. Брандмейстер Аристарх Львович сказал, что черное пятно на поляне за Старым Волоком, с пугающей четкостью повторявшее поджарый силуэт Давида Наркисовича, выпарило снег почти до жухлой травы.

Страшная весть уже не бродила по Упоровой. Она накрыла слободу и раздавила, сокрушительно и беспощадно, как свинцовая туча, оказавшаяся натурально свинцовой.

Вера Михайловна почти не спала: мучилась мигренями, но куда более – своеобычными признаками особой подагры, свойственной, увы, всем насельникам Упоровой. Она ворочалась на душных перинах, сбрасывала и возвращала одеяло, даже впервые после долгого перерыва пробовала спать на досках, что якобы успокаивает нервы и усмиряет недуги. Тщетно.

Вскочила она задолго до урочного часа и бездумно бродила по комнаткам, поглядывая на плотно зашторенные окна и то радуясь, то огорчаясь тому, что давно привыкла обходиться без прислуги, способной утешить, развлечь или хотя бы отвлечь.

Развлекать самое себя Вера Михайловна за долгие годы вдовства и одиночества навострилась вполне недурственно, но теперь все мысли занимала тянущая боль в костях и суставах и жаркие спазмы в пищеводе и желудке. Жар этот не способны были унять ни вода, ни ликер, ни арника с хинином, ни новомодные маковые вытяжки. Унять его мог только сбор, а сбора не было. Зато ждать его каждую минуту оставалось на минуту меньше.

Последний час Вера Михайловна провела за туалетным столиком, уставившись в узоры шелковой китайской ширмы, заменившей зеркало. Она холерически, не глядя, перебирала коробочки, шкатулки и бутыльки, остатки былой роскоши из Парижа, Кёльна, Вены и Хивы, иногда с привычной ловкостью подпудриваясь и подкрашиваясь на ощупь.

Вскочила с пуфика Вера Михайловна за мгновение до боя часов, быстро оделась и помчалась к аптеке привычным путем, подсвеченным газовыми рожками. Впрочем, рожки ей были не нужны – Вера Михайловна в болезненной устремленности своей одолела бы сей путь с закрытыми глазами и, пожалуй, даже затылком вперед, не отвлекаясь ни на какой род препятствий, странностей, тем паче досужих разговоров.

Даже скопление народа возле аптеки поначалу вызвало у Веры Михайловны лишь вспышку недостойного раздражения: ну вот, подумала она, теперь топтаться в линии, – а ну как Мойше Пинхусовичу привезли сбор в самом недостаточном количестве, отложить же толику Вере Михайловне аптекарь, вопреки обещанью, не успел либо не удосужился?

Она, поминутно извиняясь, протиснулась сквозь удивительно неподвижных и молчаливых слобожан ближе к витрине, и вся обмерла. Шикарное стекло, которое везли в Упорову с невероятными предосторожностями, было разбито вдребезги, и темный проем за витриною, дико не совпадавший с памятными всем ярко освещенными шкафами и прилавком, выглядел нелепо и непристойно, как водится у темных проемов. И совсем нелепым и ужасным казалось криво растянутое через еле видный во тьме прилавок к полу черное пятно замысловатой формы, как будто передразнивающей человеческую фигуру.

Демонстрирующей сожженную человеческую фигуру.

Фигуру Мойши Пинхусовича.

4

Несчастный аптекарь оказался не единственной жертвой. В тот день убийцы собрали богатый урожай. Они заходили в каждый дом Графской улицы, убивали хозяина и шли дальше. Не торопясь и не медля, они прошли улицу от крайнего, тринадцатого, дома до первого и убили всех. Все одиннадцать человек – два дома пустовали с весны, с печально знаменитого выезда бравых инвалидов Никифора Федосеевича и Анастасия Петровича на медведя.

Новый кошмарный поворот вверг Упорову слободу в тупое оцепенение. Разум просто отказывался допускать, что дикое неистовство творится на самом деле, на пике просвещенного века в благословенной державе, в слободе, мир и покой которой был дарован высочайшей Императорской милостию.

– По грехам нашим воздаяние, – негромко, но отчетливо сказала Анна Павловна.

Она стояла ближе всех к изничтоженной витрине, опираясь на верную клюку.

«Отчего же так?» – всплеснув руками, хотела возмутиться Вера Михайловна, но случившаяся, как водится, поблизости Мария Густавовна успела первой:

– Окстись, Аннушка! Нет на нас греха пред Богом, создавшим нас, и пред миром, преобразившим нас.

– Окстись? – спросила Анна Павловна тем же тоном. – Покайся, исповедайся, поклонись иконам? С превеликой бы охотой, Машенька, – ты только подскажи, как наверное это сделать.

– То, что в скорбной нашей юдоли по известным причинам нет и не может быть Божьего храма, не значит, что Господь нас забыл, – прошипела Мария Густавовна.

В тусклом свете газового рожка ее глаза и зубы сверкнули. На миг она будто помолодела и вновь обратилась в роковую красавицу, погубившую немало пылких сердец. Но страстный порыв едва не лишил Марию Густавовну равновесия. Помог ей удержаться на ногах как нельзя кстати оказавшийся тут же Аристарх Львович. Он подхватил Марию Густавовну под локоток и, деликатно не замечая неловкого ея топтания и съехавшего вместе с капором парика, поведал:

– Убийца прибыл на Абреке, жеребце с ямной станции. Назарий Модестович, едва отошед ото сна, заметил в окошке, как тот удаляется от дома Глафиры Андреевны. Наездника Назарий Модестович не разглядывал, решил, что это кто-то из ямских по срочной курьерской надобности, лишь удивился неурочному часу и тому, что одет тот был не как ямской и решительно не по погоде: в плащ, сапоги и шляпу.

– И что сие должно, по-вашему, означать, любезный Аристарх Львович? – спросила Вера Михайловна.

– Не силен я в богословии, но сомневаюсь в том, что бич Божий вкладывается в руку чужестранца-конокрада.

Анна Павловна покачала головой, но тем свое несогласие и ограничила. Вера Михайловна задумалась. Назарий Модестович был вздорен и бестолков, но коли дело касалось до лошадей, заслуживал вящего доверия, будучи знатным конэсёром по этой части. Впрочем, Абрека знала даже Вера Михайловна – и, оказывается, Мария Густавовна тож. Она с заметным недоверием вопросила:

– Неужли Абрек допустил до себя незнакомца? С его-то нравом? Он ведь даже вас, Аристарх Львович, покусать пытался и меня едва не затоптал, и ладно бы одну меня.

– За то Господь пошлет чахлость на тучных его, и между знаменитыми его возжет пламя, как пламя огня, – пробормотала Анна Павловна, не отрывая глаз от черного пятна в сердце тьмы.

– Аннушка, избавь нас от кликушества! – нервно воскликнула Мария Густавовна. – Мало нам злосчастий, мало вечного затворничества, мало удаления от света, от чад и домочадцев, мало холода и недосбора, мало ныне смертоубийств, теперь ты еще и казнями египетскими стращать будешь!

«Мор, глад и семь казней», – мелькнуло на окраине сознания Веры Михайловны, но основной мыслию она устремилась к реплике о сборе. Ей чуть полегчало от того, что не одна Вера Михайловна, оказывается, столь бесчувственна и холодна, коли сосредоточена на низком в скорбный час, – но одновременно и подурнело от того, что беда, оказывается, обняла крылами всю слободу и помощи ждать неоткуда.

– Я осмотрел дома убиенных, сбора там нет, – признался Аристарх Львович вполголоса.

Вера Михайловна украдкой огляделась. Зима всегда была строга к слобожанам, но ныне печать на их лицах была выгравирована напастью свирепее своеобычных холода и скудости развлечений. Неровный тусклый свет плясал по изможденным лицам, обозначая складки и провалы глазниц угольно-черными мазками того же колора, что зиял в выжженном сердце тьмы за обезображенной витриной. Запасы сбора, похоже, иссякли в каждом доме слободы. И надежды на их пополнение заурядным образом более не осталось.

5

– Милейший Аристарх Львович, я поеду с вами, – сказала Мария Густавовна.

Голос ее был ровен и негромок, и крайнее возбуждение, овладевшее Марией Густавовной, выдавали только нервические движения пальцев, терзавших остатки не то салфетки, не то носового платка, изумительно для нее простецкого и как будто прочного, льняного.

– Мария Густавовна, это чревато угрожающими последствиями. Да, я намерен обернуться столь быстро, сколь это возможно, дабы забрать необходимый всем нам сбор и доставить его в слободу без промедлений. И да, я намерен выбрать путь, с наивозможнейшим тщанием обходящий стороной предполагаемое логово грозящего всем нам хищника или хищников, покамест не в моих силах выступать ни в роли охотника, ни даже лазутчика. Но поездка сия никак не будет легким променадом. Она может оказаться смертельно опасной.

– Я не боюсь, – почти воскликнула Мария Густавовна, поспешно поправила парик и добавила уже тише: – Признаться, страшно боюсь, но здесь я совершенно определенно умру от страха, а в дороге, в видах избавления, да еще с таким попутчиком, приму любую судьбу как должное. Лучше уж так, чем покорно сидеть и ждать неминуемого возвращения убийц.

Аристарх Львович неуверенно начал:

– Отчего же неминуемого?..

Мария Густавовна прервала его голосом, звенящим от ярости и страха:

– И понятно было бы, коли они хотели денег, удовольствий или… обращения жертв в рабов, эксплуатируемых ради экономической выгоды. Но нет, они же просто убивают. Им лишь это нужно и приятно. Приехать, выследить и убить.

– Почем же вы знаете, что непременно… Впрочем, это пустое, а по существу вашей просьбы вынужден напомнить… – поколебавшись, начал Аристарх Львович.

Марина Густавовна ловко, точно выдернув из рукава, предъявила ему некий развернутый документ и пояснила уверенно, в то же время виновато косясь на Веру Михайловну:

– Извольте ознакомиться, пермисьон со всеми потребными подписями и печатями, дающий мне право… Впрочем, вы видите, не так ли?

Вера Михайловна, задохнувшись от негодования, отвернулась, а потом и вовсе отошла к окну. Слобода с начала своих времен жила разными слухами, в том числе вздорными и нелепыми. К наиболее глупым, пустым и оттого особенно настойчивым принято было относить сплетни, посвященные таинственному слобожанину, коему родственники или покровители, близкие к правящему кабинету или даже дворцу, выправили могущественный пашпорт, дававший возможность не только покидать Упорову, но и отбывать в любом потребном направлении на любой потребный срок. Вера Михайловна хорошо помнила, и как обсуждала эту несуразицу с Марией Густавовной, и как Мария Густавовна с очаровательным смехом указала на глупость и наивность такого предположения, поелику возможность существования такого пашпорта не подкреплена ни инструкцией, ни обычаем, ни здравым смыслом, питавшим текущий статут со времен Очакова и покоренья Крыма, Великой войны, Севастопольской страды и особенно польского усмирения, после которого пребывание таких, как Вера Михайловна и Мария Густавовна, в столицах перестало быть возможным и высочайшим повелением для них была учреждена Упорова слобода.

Теперь же, получается, Мария Густавовна, орудуя несуществующим, по ее заверениям, пашпортом подобно багинету, проложит себе путь к миру, городу и сбору. А ее подруги останутся прозябать в заснеженном царстве ужаса и смерти, подбирающихся все ближе.

– Хорошо же, – сказал Аристарх Львович. – Поедемте вместе. Однако, Мария Густавовна, вынужден строжайше наказать вам слушаться меня во всем. Ежели я скажу бежать, вы побежите. Ежели я скажу вам спрятаться, вы спрячетесь. Извольте пообещать…

– Охотно обещаю, – сказала Мария Густавовна самым ласковым из пышного веера своих голосов.

Вера Михайловна, пренебрегая болью, ревущей в каждом суставе и внутри каждой трубчатой кости, выпрямила спину, вглядываясь в сумрак леса, что зубчатым контуром обступил пожарную станцию. Будь Вера Михайловна помоложе, она бы не чаяла милостей от аптекарей, ямской службы и тем более от престарелого брандмейстера. Но век ее молодости миновал давно и безвозвратно, а век немощи, телесной, духовной и гражданской, совершенно не располагал к авантюрам и эскападам.

Она молча развернулась, подхватила шубку и покинула станцию, не попрощавшись ни с Марией Густавовной, ни с Аристархом Львовичем – и даже не взглянув на них в последний раз.

6

В тот день Вера Михайловна отправилась в опочивальню с твердым намерением не просыпаться и уж точно не вставать, покуда брандмейстер либо кто другой не доставит в слободу жизнетворный сбор. Она не слишком задумывалась о том, как узнает об этом – мысли от боли сводились сугубо к боли. Как-нибудь да узнает, а не узнает, так Господь, мир и круг не обнесут милосердной чашею, коли найдется чаша сия.

Проснулась Вера Михайловна от телесной муки и невнятных криков. Немалое время она бездумно обозревала сквозь тьму щели потолка, даже не пытаясь рассудить, доносятся ли вопли с улицы или несчастный организм так переводит мозгу агонию иссохшей плоти.

Когда к воплям добавились шипение и грохот, Вера Михайловна смирилась с тем, что отлежаться до благости у нее не получится, села и принялась, покряхтывая, одеваться.

Даже короткий марш по дворовой дорожке дался непросто – пришлось отдохнуть, облокотившись на крышу ледника. Вера Михайловна миновала калитку, и дыхание ее пресеклось совсем.

Главная улица слободы, Трактовая, обратилась в ад. Большую часть домов охватил пламень, вокруг иных потерянно бродили хозяева. Лишь Анна Павловна, если это была она, оперевшись на клюку, недвижно замерла поодаль лицом к Вере Михайловне.

Сугроб вдоль соседского забора, окружавшего дом Иллариона Максимовича, был будто продавлен вытянутым черным пятном, напоминавшим человеческий силуэт. Вера Михайловна всмотрелась в него и попятилась.

– Вера Михайловна, прячьтесь! – донеслось издали.

Она вскинула голову и с радостию превеликой увидела, что с противуположной стороны улицы ей отчаянно машет Илларион Максимович. Отношения между ними были по преимуществу прохладными, Вере Михайловне претило нарочитое пренебрежение даже начатками светского обхождения, демонстрируемое слободским головой. Но теперь она была искренне рада тому, что он жив, невредим и при этом похвально радеет за ближнюю свою.

Вера Михайловна слабо махнула в ответ, и Илларион Максимович бросился к ней, вздымая блеснувший в свете газового рожка топор. Движения его были замедленны и неуклюжи, но намерения выглядели откровенными и пугающими. Вера Михайловна попробовала шагнуть назад, закрыться руками или хотя бы зажмуриться, но не преуспела ни в чем.

– Прячьтесь! – сипло вскричал Илларион Максимович, достигнув середины улицы, замахнулся, развернувшись к Вере Михайловне боком, – и пара впряженных в сани лошадей сшибла его, как биток умелого городошника сшибает последнюю чурку.

Илларион Максимович отлетел на несколько саженей, рухнув в сугроб, – и к сугробу тут же устремилось чудовище, похожее на гигантского нетопыря, а второй нетопырь, расправляя крылья, взметнулся к тусклой луне.

В памяти Веры Михайловны заворочались полустертые картины то ли из книжек, то ли из давно позабытой юности, но невдолге она сообразила, что к луне устремилась медвежья полость, отброшенная выскочившим из саней седоком, да и сам седок – не чудовищный нетопырь, а чудовищный, но вполне обыкновенных статей человек в распахнутом кожаном плаще и широкополой шляпе, не соответствующих ни сезону, ни моде, ни обстоятельствам.

Достигнув сугроба, в котором слабо ворочался слободской голова, чудовищный человек взметнул руки с чем-то навроде короткого копья – и безжалостно ударил им в самую грудь несчастного Иллариона Максимовича. Фигуры обоих на миг застыли подобно статуе черного мрамора, и сей же секунд в основании статуи вспыхнуло солнце, озарившее всю Трактовую страшнее, чем солнце натуральное, убивающее и испепеляющее.

Вера Михайловна нечаянно опустила глаза, уберегая их от выжигающего света. К ногам ее метнулась тень чудовищного человека, тут же накрытая тяжело рухнувшей полостью из саней. К крючкам ее вычурной деталью медвежьего туалета прицепилось что-то очень знакомое и совершенно здесь неуместное.

Парик Марии Густавовны, изодранный и опаленный со лба.

7

Силы оставили Веру Михайловну сразу же за калиткой. На третьем шаге она поняла, что налитые свинцом ноги просто не одолеют расстояния до порога, пошатнулась, протянула руку, открывая наклонную дверь, и почти свалилась в ледник.

Холод, тьма и общее оцепенение показались спасительными, как в детстве, когда Верочка пряталась от сестер в прохладной повалуше: замирала в счастливом испуге, моля, чтобы ее не нашли, и мечтая о том, чтобы нашли поскорее. Сей час она поймала себя на похожем жертвенном ликовании и изумилась столь внезапному помрачению рассудка. Изумилась и перепугалась. Непроглядный мрак составлял основу почти бесконечной жизни Веры Михайловны, источником же света, смысла и надежды был единственно ея разум. Ужель он подвел в самый жуткий час?

Нет, сообразила она, с трудом восставая из совершенно окаменелого состояния. Разум не подвел, а привел меня к последней возможности спасения. К ларю, в коем хранились деликатесы, положенные на лед в канун тезоименитства Императора, не дождавшиеся выноса к столу Царского праздника, и без того ломившемуся от сбора и уместной снеди, и оттого оставленные ждать Рождества.

Вера Михайловна уверенно дошла до ларя, откинула крышку и повела мраморной как будто рукой по ледовой перине, не чувствуя ни холода, ни наросших пузырчатых неровностей и обмирая в ожидании того, что деликатесы исчезли, ссохлись либо пришли в негодность иным коварным путем.

Но нет, они были на месте и в совершеннейшем состоянии. Горло и десны Веры Михайловны охватил лютый жар, руки же затряслись так, что ларь наполнил костяной стук. Она принялась отколупывать деликатесы, с трудом вырезывая под их подошвами пластинки льда, ответно уязвляющие Веру Михайловну в последние из сохранивших чуткость пятнышки телесной оболочки под ломкими ногтями.

Набрав горсть, она поспешно, забыв о вечной потребности быть утонченной и женственной, впихнула в рот скользкие ледяные камушки и замерла в утомленном вожделении.

Горячие стрелы разлетелись от гортани, ударили в челюсти, в макушку, в лоб и переносицу, которую отчаянно засвербило. Жар бурливыми потоками стек по шее в руки, незамедлительно ощутившие разнообразие окружающего холода, погладил спину, расправил грудь, колючими искрами крутнулся в животе и обрушился по бедрам к коленям и лодыжкам, толкая их невесть куда.

Отчего же невесть, поняла Вера Михайловна, поспешно собирая оставшиеся деликатесы. К миру и к знанию – хотя бы о том, что нас убивает.

Она беззвучно и удивительно легко поднялась к дощатой двери, прильнула глазом к щели и сумела не отшатнуться сей же миг, когда мимо тяжело прошагал, поскрипывая кожей, страшный убийца. В левой, дальней от Веры Михайловны руке он держал острый дымящийся кол, в правой – изрядных размеров саквояж. Из саквояжа торчали малопонятные продолговатости, напоминавшие не то рукоятки смертоубийственных орудий, не то деревянное католическое распятие. Вера Михайловна прикрыла глаза, однако сделала это с некоторым запозданием. Отсвет, упавший невесть откуда, на мгновение вынул из сумрака медную табличку с готическими буквами, прихваченную к крышке саквояжа. Вера Михайловна успела увидеть проклятое имя. И успела все понять.

Вера Михайловна поняла, что отсидеться в укрытии ей не удастся.

Вера Михайловна поняла, что убийца не уйдет, пока не уничтожит каждого обитателя Упоровой слободы и не выжжет дотла каждое ее строение.

Вера Михайловна поняла, что шансов сохраниться в столкновении с опытным убийцей Вангельсингом у нее в наилучшем случае один-единственный против девяноста девяти прискорбных.

Вера Михайловна поняла, что каждый миг, который она проведет в попытке уклониться от исполнения долга пред кругом и миром, долга обязанности и чести, долга, принятого не ее, а высшей волей, каковая лишь и может ее освободить, – каждый этот миг будет стыдной вечностью здесь и мучительной – в ином существовании, заменяющем блаженный покой изменникам и трусам.

Вера Михайловна тяжело вздохнула, забросила в рот последнюю пиявку, содрогнулась от пароксизма наслаждения, осторожно проверила пальцем режущие кромки отчаянно зачесавшихся зубов и выскользнула за дверь, молясь немногими дозволенными словами о помощи – не родной земли, так обретенной, не высших сил, так низших, не света, так тьмы.

Тьма сгустилась.