Читать книгу "Наследство с когтями"

Тайниковский
Наследство с когтями

Глава 1

У меня было двести восемьдесят шесть медяков, четыре серебряка и одна пуговица, которую я по ошибке два раза записал в разные графы.

Пуговицу я вычеркнул. Осталось двести восемьдесят шесть и четыре.

Свеча догорела где-то к четырём утра, я зажёг новую от огарка и обнаружил, что это последняя целая в ящике. Дальше шли обломки. Их я тоже пересчитал и записал: «свечные концы, семнадцать штук, годны». Потому что если ты начал опись, ты её доводишь. Иначе это не опись, а истерика с чернильницей.

Кабинет не топили с зимы. Я сидел в двух рубахах, поверх – стёганый жилет покойного, поверх жнего – плед, который на четвёртом часу перестал греть и начал просто мешать. Пальцы держали перо плохо. Почерк выходил чужой – не мой и не его, а какой-то третий.

Вот это, кстати, было самое паршивое во всей истории.

Не то, что я умер. К этому я как-то очень быстро притерпелся, будто узнал новость про дальнего родственника. И даже не то, что вместо меня теперь двадцатиоднолетний парень с породистым носом и запястьями, которые я мог обхватить одной рукой. А то, что руки помнили не мои движения. Я тянулся за пером – и рука тянулась чуть иначе, чуть красивее, с оттяжкой, как учили. Я вставал – и спина сама выпрямлялась, если в комнате был кто-то посторонний.

Тело было хорошо воспитано. Мне это было незнакомо и неприятно.

* * *

Умер я в среду.

Шёл дождь, я перебегал улицу к остановке, потому что опаздывал на приёмку кормовых смесей, и в голове у меня была накладная. Восемьсот килограммов, два поддона, и я точно знал, что мне опять привезут не ту фракцию, и опять придётся звонить и слушать про «ну это же практически то же самое».

Про то, что было дальше, я помню только звук. Не удар – визг тормозов по мокрому.

И следующее, что я осознавал ясно, – это как я сижу в кресле с высокой спинкой, а передо мной на столе лежат бумаги, и я их читаю. И что самое странное – понимаю. И мне становится так плохо, как за все восемь лет в питомнике не было.

Тобиас дан Реннел, между прочим, тоже умер над этими бумагами. Трое суток просидел, потом слёг с горячкой и через четыре дня отошёл. Ему был двадцать один год. Я в двадцать один заваливал зачёт по гистологии и считал, что у меня трудный период.

Слушайте, у парня в двадцать один год было четыреста тридцать золотых долга и никого живого во всём роду.

Я бы тоже слёг.

* * *

– Мальчик мой, ты бы поел.

Дверь открылась без стука. Её просто толкнули плечом. Я даже не поднял головы,ибо за трое суток уже привык.

Мавра остановилась на пороге и вытерла руки о передник.

– Ты третью ночь над бумагами горбишься. Ты чего вообще там делаешь?

– Считаю, что у меня осталось.

Мавра подошла ближе и заглянула мне через плечо.

– Третью ночь считаешь. Насчитал чего-нибудь путного?

– Насчитал.

Я придвинул к ней четвёртый лист, где было две строки.

Она поставила на край стола миску, накрытую тряпицей, и сдвинула ею мои бумаги. Не спрашивая, просто сдвинула.

Ей было под семьдесят, она была ростом мне по грудь, широкая и твёрдая, как комод, и двигалась по дому так, будто дом принадлежал ей, а я тут снимаю комнату и должен вести себя тихо.

Вообще-то она была права.

Она стянула тряпицу. Каша. Из чего, я предпочитал не уточнять, потому что уточнял позавчера и потом полдня об этом думал.

– Ешь, пока горячее.

– Я не хочу есть, Мавра.

Я отодвинул миску на ладонь.

– Я не спрашивала, хочешь ты или нет.

Она придвинула миску обратно, на прежнее место.

– Господин барон изволят третьи сутки не жрамши. Что я твоей матери на том свете скажу?

– Скажешь, что она была должна четыреста тридцать золотых.

Я всё-таки взял ложку.

Мавра посмотрела на меня.

Знаете, у меня в питомнике была заведующая ветблоком, Тамара Львовна. Тридцать один год стажа. Она умела так посмотреть, что взрослые мужики начинали объяснять, почему у них не заполнен журнал.

Мавра смотрела примерно так же, только с восьмидесятилетним запасом.

– Ты не хами, тебе не идёт. Тобиас хамить не умел, у него уши краснели.

Она отошла к печи и потрогала её ладонью.

Уши, кстати, действительно краснели. Тело сдавало меня с потрохами.

Я отодвинул чернильницу, чтобы освободить ей край стола.

– Мавра, сядь на минуту.

Она не села. Печь была холодная, само собой, и Мавра осталась стоять возле неё, спиной ко мне.

– Я хочу понять одну вещь, – заговорил я ей в спину, разглядывая её прямые плечи. – Ты последняя. Кухарка ушла в марте, конюх в апреле, прачки не было с позапрошлого года. Тебе не платили одиннадцать месяцев. Почему ты здесь?

Молчание.

– Мне идти некуда, вот и весь ответ, – уронила она наконец, всё так же не оборачиваясь. Ровно, без выражения, как называют вес поклажи. – У меня внук. Ему четырнадцать. Куда я с ним пойду, кто нас возьмёт? В городе с внуком не берут, там своих девок хватает. Так что ты, господин барон, не воображай. Я не из любви к твоему роду тут сижу. Я тут, потому что мне сесть больше негде.

Я положил ложку.

– Спасибо тебе.

Она обернулась.

– За что это спасибо? – не поняла Мавра, сдвинув брови.

– За то, что не соврала мне сейчас.

Мавра пожевала губами. Явно хотела ответить что-то ядовитое, но не подобрала.

– Каша стынет, – буркнула она и вышла, притворив за собой дверь плотнее, чем нужно.

Каша была, если честно, неплохая.

* * *

К шести я закончил.

Разложил перед собой четыре листа и посмотрел на них, как смотрят на рентген, на котором уже все понятно.

Лист первый. Имущество. Дом на девятнадцать комнат, из них отапливаемых – три, и то если считать кухню, а кухню считать нечестно. Парк. Шесть вольерных дворов. Зимовник. Пруд. Акведук, который обвалился при деде и с тех пор считался «в ремонте». Полторы тысячи десятин земли, официально – заповедное урочище королевской грамоты, продаже, дарению и разделу не подлежит.

Вот эта строчка была единственной хорошей новостью за трое суток.

Земля неотчуждаема. Пока грамота в силе.

Лист второй. Живой инвентарь.Тут я сидел дольше всего, потому что впервые в жизни не мог заполнить графу «численность».

Никто не вёл учёт. Двести лет заповедник, королевская грамота, три поколения смотрителей – и ни одной племенной книги. Записи были: «третьего дня пеплогриву давали свёклу, ел плохо». Всё. Ни даты рождения, ни родословных, ни причин падежа. Ни-че-го.

Я нашёл в шкафу двенадцать таких тетрадей. Двенадцать. За двести лет.

Я сидел и думал: ребята, вы держали единственную в мире популяцию – я даже не знал ещё, чего именно, но точно единственную, и вы записывали, что она плохо ела свёклу.

Меня, честно говоря, потряхивало не от холода.

Лист третий. Долг. Четыреста тридцать два золотых восемнадцать серебряков. Из них двести – закладная у ростовщического дома Кернель, срок вышел в прошлом месяце. Сто десять – недоимка по земельному сбору за три года. Остальное – по мелочи: лекарь, кузнец, зерноторговец, ещё зерноторговец, ещё один, судя по всему, тот же самый, но через подставного, чтобы не позориться перед гильдией.

Лист четвёртый.Тут была одна строка.

«Двести восемьдесят шесть медяков и четыре серебряка».

Я посмотрел на четвёртый лист. Потом на третий. Потом опять на четвёртый.

Потом взял перо и внизу приписал: «Пуговица».

Пусть будет. Чем богаты.

* * *

Обход я начал в семь, когда рассвело настолько, что можно было не брать фонарь.

Урочище утром выглядело почти прилично. Туман сглаживал провалы в крыше зимовника, скрывал заросшие дорожки и делал вид, что парк – это парк, а не двадцать лет неухоженного самосева. Пахло мокрой землёй, прелым листом и еще одним знакомым запахом. Так пахнет, когда вольер чистят раз в неделю вместо раза в день.

У ворот второго двора меня ждал Гуш.

Гуш – это два метра, покатые плечи, серо-зелёная кожа и лицо, по которому невозможно прочитать вообще ничего. Полутролль. В Урочище семь лет. Ушёл с каменоломни, где, по слухам, кому-то что-то сломал, но слухи в изложении Мавры я делил на четыре.

– Господин.

Он остался стоять, где стоял.

– Доброе утро, Гуш. Открывай, посмотрим двор.

Я взялся за створку сам.

Он не двинулся.

Я отпустил створку.

– Что-то не так?

– Пеплогрив ночью беспокоился.

Гуш смотрел куда-то поверх моего плеча.

– Насколько сильно беспокоился?

– Ходил, – обронил он и умолк.

Я подождал. Продолжения не было. За три дня я уже понял, что Гуш выдаёт информацию порциями и торопить его бесполезно. Он от этого не ускоряется, а замолкает.

Я шагнул ближе.

– Ходил как именно? По кругу, по прямой, от кормушки к воде и обратно?

Гуш посмотрел на меня. Впервые за три дня – прямо.

– По прямой, – выговорил он и показал ладонью короткий отрезок. – Двенадцать раз. К углу и назад.

– К какому именно углу он ходил?

– К северному.

Гуш повернулся в ту сторону.

– Там раньше корыто стояло.

– А сейчас что там стоит?

Я уже понимал ответ.

– Пим его переставил, – отозвался он. – Мыл.

Я закрыл глаза.

– Гуш, скажи мне одну вещь. Пеплогрив слепой? – выговорил я, не открывая глаз.

Пауза.

– Восемь лет как ослеп, – подтвердил Гуш и переступил с ноги на ногу.

Вот теперь я знал про этот заповедник всё, что нужно.

* * *

Двор был большой, полторы сотни шагов в поперечнике, и посреди него стояла туша.

Иначе не скажешь. Туша с телегу размером, покрытая слоистой серо-пепельной шкурой, с валиками жира на загривке и с мордой, похожей на утюг. Пеплогрив – так его называли, и я даже не пытался пока понять, вид это или прозвище конкретного животного. Он стоял мордой в северный угол и переминался.

Просто переминался. Взад-вперёд, десять сантиметров вперёд, десять назад.

Слепое стереотипное поведение. Я такое видел у медведицы, которую двенадцать лет продержали в бетонном загоне, и потом полтора года мы её вытаскивали, и не вытащили.

– Где сейчас это корыто?

Гуш молча пошёл к сараю. Вернулся, неся деревянную колоду литров на двести, при этом он нёс её один, как ведро.

Я отступил, чтобы не мешать.

– Ставь его ровно туда, где стояло. Не примерно. Точно.

Он поставил.

– Не туда, левее.

Я присел и показал ему борозду в земле.

– Вот этот след – от него. Он подходил с этой стороны. Сдвинь на ладонь.

Гуш сдвинул.

И вот тут это со мной случилось в первый раз по-настоящему.

Я стоял в двадцати шагах, смотрел на слепую тушу, и вдруг – не увидел, не услышал, а как будто почувствовал в груди что-то чужое.

Растерянность. Голая, тупая, огромная. Мира нет. Мир был выучен наизусть, тридцать четыре шага до воды, двадцать один до стены, а теперь мира больше нет, кто-то его отменил, и теперь надо стоять, потому что если пойдёшь, то там пусто, а если пусто, то…

Я сел на землю.

Не картинно упал, а просто ноги перестали держать, и я плюхнулся в мокрую траву, а в горле начало першить.

– Господин, вам плохо? – забеспокоился Гуш, шагнув ко мне.

Я упёрся ладонью в мокрую траву.

– Погоди немного, сейчас пройдёт.

– У вас кровь идёт, – сообщил он и протянул мне обрывок холстины.

Я вытер нос рукавом, холстину не взяв. На рукаве остался кровавый след.

– Это нормально, не пугайся.

Ничего это не было нормально. Но это была вторая вещь, которую я про себя понял за трое суток. Первая: я в чужом теле в чужом мире. Вторая: у этого тела есть что-то, чего у меня раньше не было, и оно включалось само, без спроса, и от него шла носом кровь.

Пеплогрив тем временем повёл башкой.

Потянул воздух. Сделал шаг. Ещё шаг. Ткнулся мордой в колоду – и с грохотом начал пить.

Пил долго. Минуты три.

Гуш смотрел на пьющую тушу.

– Три дня не пил, выходит.

– Выходит, что три.

Я поднялся с земли.

– Я не догадался, – признал он.

– Ты не обязан был догадаться, – возразил я и отряхнул колени. – Догадаться должен был тот, кто ведёт журнал. Журнала нет. Значит, догадаться было некому.

Гуш помолчал.

– Журнал теперь будет? – поинтересовался он, впервые повернувшись ко мне всем корпусом.

Я поднялся, вытер ладони о штаны и посмотрел на этот двор. На проплешины. На корыто. На слепую тушу, которая пила воду, потому что кто-то наконец поставил колоду на прежнее место.

– Будет, с сегодняшнего дня, – пообещал я и записал первую строку прямо на обороте вчерашней описи.

* * *

Пима я нашёл на четвёртом дворе, где он сидел на перевёрнутом ведре с видом человека, который уже всё про свою жизнь понял.

Четырнадцать лет, руки-жерди, шея, из которой торчат ключицы, и рыжина, доставшаяся явно не от Мавры.

– Это ты вчера корыто мыл? – начал я, останавливаясь над ним.

Пим на всякий случай встал с ведра.

– Я его мыл.

– А зачем ты его мыл?

– Так грязное же было! – выпалил он, отступая на полшага.

– Правильно сделал.

Пим поднял голову. Он явно готовился к другому.

– Правильно, что грязное мыть надо, – повторил я и кивнул в сторону второго двора. – Неправильно, что ты не вернул его на место. Он слепой. Он мир помнит наизусть. Ты переставил корыто, а он три дня не пил.

Пим побледнел так, что веснушки стали отдельно.

– Я про это не знал, честное слово.

– Знаю, что не знал, потому и объясняю.

Я сел рядом с ним на землю, потому что стоять над ребёнком и объяснять – это не разговор, это выволочка.

– Пим, слушай сюда. У меня к тебе просьба, и она серьёзная, ты не отмахивайся. Я не всё успею увидеть. Тут шесть дворов, я один и у меня в голове ноль. Если ты что-то заметил – что зверь не так пошёл, не так лёг, не так поел, – ты мне говоришь. Немедленно. Даже если тебе кажется, что ерунда. Даже если ты сам напортачил. Особенно если ты сам напортачил.

Пим ковырял носком сапога землю.

– А ругать за это не будете?

– Буду ругать, не обольщайся, – признал я, не отводя взгляда. – Но за то, что промолчал, буду ругать сильно хуже.

Он подумал.

– А если я вам скажу, что в прошлом месяце разбил окно в зимовнике и свалил на ветер? – выговорил он наконец.

– Вот с этого мы и начнём, – решил я, поднимаясь и отряхивая штаны. – Пошли смотреть, что там с окном.

* * *

Гонец приехал в полдень.

Верхом, в мокром плаще, с сумкой на боку, и по тому, как он держался, я сразу понял: не с добром. Люди, которые везут хорошее, слезают с лошади иначе.

– Барон дан Реннел? – уточнил он, не слезая с седла.

– Он самый.

Я вышел из-под навеса ему навстречу.

Он протянул мне трубку, запечатанную зелёным. Я расписался – рука вывела подпись Тобиаса раньше, чем я успел подумать, как она выглядит.

Я разглядывал печать.

– Ответа дожидаться будете?

– Ответ тут не предусмотрен, – отозвался гонец и уже разбирал поводья. – Это извещение, – добавил он и уехал.

Я сломал печать прямо во дворе, потому что ждать до кабинета было выше моих сил.

Извещение было составлено красиво. Я даже позавидовал – у нас в питомнике так писать не умели.

Купеческий консорциум «Солнечный Кряж», в лице поверенного, уведомляет барона Тобиаса дан Реннела о выкупе долговых обязательств последнего у ростовщического дома Кернель, а равно и о намерении в трёхмесячный срок инициировать пересмотр королевской грамоты на предмет соответствия Реннельского Урочища заявленному в грамоте назначению.

Дальше шло приложение. Опись. С цифрами.

Их опись.

По их сведениям, в Урочище на текущий момент содержалось девять видов из одиннадцати заявленных в грамоте. Из них четыре – единичными особями. Двух видов не было вовсе.

Я стоял посреди двора с бумагой в руках, и до меня медленно доходило.

Они знали численность.

Я, хозяин, три ночи считал свечные огарки и не мог заполнить графу. А они знали.

Мавра стояла на крыльце и вытирала руки о передник.

– Мальчик мой, что там за бумага? Чего пишут-то?

– Пишут, что мы плохо соответствуем.

Она спустилась на ступеньку ниже.

– Кому это мы не соответствуем?

– Самим себе, Мавра.

Я сложил извещение вчетверо и убрал во внутренний карман. Интуиция меня внов не подвела…

* * *

Он пришёл ночью.

Я снова сидел в кабинете и вновь с последней свечой, а на столе передо мной лежало извещение и рядом мой четвёртый лист, где двести восемьдесят шесть медяков и пуговица.

Сначала я услышал звук. Не шаги – цоканье, как будто по коридору идёт крупная собака с плохо стрижеными когтями. Потом дверь толкнули снизу.

В кабинет вошёл дракон.

Он был с хорошую верховую лошадь, только приземистее, и шёл так, как ходят звери, которые точно знают, что помещение принадлежит им. Чешуя тускло-медная, местами вытертая до серого, как старый чайник. Один рог обломан. Морда длинная, и на этой морде совершенно отчётливо читалось выражение.

Выражение было такое: ну и что тут у нас за цирк.

Он подошёл к столу. Посмотрел на бумаги. Посмотрел на меня.

Три ночи, – сказал голос у меня в голове. Сухой, скрипучий, с интонацией пожилого бухгалтера, у которого опять принесли документы не в том порядке. – Три ночи он считает. Реннел, у тебя в верхнем ящике второго шкафа лежит приходная книга за последние сорок лет. Постатейно. С разбивкой по кварталам.

Я, надо отдать себе должное, не заорал.

Я вообще ничего не сделал. Просто сидел.

Молчит,– констатировал дракон. – Прекрасно. Реннелы обычно в этом месте начинали визжать. Твой прадед, когда я с ним впервые заговорил, упал с лестницы. С двух ступенек, но с большим чувством.

– Ты кто вообще такой?

Я не двинулся с места.

Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор,– представился дракон и уселся посреди кабинета, обвив хвостом лапы.

– Ясно, вопросов больше нет, – ответил я и покачал головой.

Дошло до того, что меня уже настоящие драконы не удивляют...

Я зачем-то закрыл чернильницу.

Твоя прабабка звала меня Кешей,– тем временем, добавил дракон, как будто бы невзначай. – Вернее будет сказать, прабабка того, кому раньше принадлежало это тело, – добавило магическое существо и с интересом уставилось на меня.

– Я...

– Мне без разницы,– не дал мне ничего сказать дракон. – Возможно, мы когда-нибудь вернемся к этом вопросу но не сейчас,– произнес тот, кого звали Ксаверий.

Интересный он, однако...

– А почему именно Кешей? – решил поинтересоваться я, дабы продолжить разговор.

Сто десять лет пытаюсь это выяснить, – проворчал дракон и отвернул морду. – Она умерла, так и не объяснив. Подозреваю, что это была месть.

Он подошёл ближе, вытянул шею и прочитал извещение. Читал долго, водя мордой по строкам. Потом хмыкнул – прямо в голове, что оказалось довольно неприятным ощущением.

Марвейн,– обронил он и отодвинул мордой верхний лист. – Значит, всё-таки решились. Я ждал их лет двадцать.

Я подался вперёд.

– Ты знаешь, зачем им понадобилась эта земля?

Знаю прекрасно, – подтвердил дракон.

– Тогда объясни мне, потому что я не понимаю.

Дракон посмотрел на меня и от его пристального взгляда мне стало немного не по себе.

Сначала поешь, а объясню я потом,– распорядился он. – Ты сидишь тут третью ночь, у тебя утром шла кровь носом, и если ты сдохнешь так же, как предыдущий, я не стану ждать следующего. Я слишком стар.

– Со мной сейчас разговаривает дракон, – произнёс я вслух, чтобы проверить, как это звучит, и постучал пальцем по столу. – И он говорит мне, что я плохо питаюсь.

Я говорю тебе, что ты – актив,– сухо поправил Кеша. – Единственный ликвидный актив в этом поместье. И я не намерен его терять из-за того, что он забыл про ужин.

Он развернулся, задев хвостом стул, и пошёл к двери.

На пороге остановился.

И, Реннел. Верхний ящик второго шкафа. Приходная книга. Я вёл её сам, потому что больше никто в этом доме не умел складывать.

– Кеша, погоди минуту, – окликнул я его в спину.

Он замер. Медленно повернул голову.

Не смей меня так называть,– предупредил дракон, и голос в голове сделался холоднее. Довольно странное чувство, к слову.

Я поднялся из-за стола.

– Извини, я оговорился. Ксаверий, сколько всего было видов, когда ты сюда пришёл?

Дракон помолчал.

Одиннадцать,– отозвался он с порога, не оборачиваясь. – Все одиннадцать.

Глава 2

Приходная книга лежала в верхнем ящике второго шкафа, ровно там, где было сказано, и я потратил полторы минуты на то, чтобы её оттуда достать, потому что ящик разбух и не шёл.

Это была не книга. Это были четыре книги, сшитые в одну колоду, толщиной с кирпич, в переплёте из телячьей кожи, вытертом до белизны на углах.

Я открыл наугад в середине.

И минут пять просто смотрел.

Ровные столбцы. Дата, статья, приход, расход, остаток. Почерк мелкий, страшно аккуратный, с одинаковым наклоном на всех четырёх сотнях страниц. Сноски на полях: «уточнить у Веры», «см. л. 214», «недостача, разобрано, стр. ниже». Разбивка по кварталам. Годовые сводки с итогом, подведённым дважды – сверху и снизу, чтобы сойтись.

Я вёл отчётность восемь лет. Я знаю, как выглядит документ, который человек ведёт, потому что заставили, и как выглядит документ, который ведут от всего сердца.

Это был второй вариант.

Я сел и начал читать с начала.

* * *

Читал до полудня.

К полудню я знал про Урочище больше, чем за трое суток описи, и почти всё это мне не нравилось.

Считали здесь так: двенадцать медяков – серебряк, двадцать серебряков – золотой. Итого в золотом двести сорок медяков. У меня, если считать вместе с четырьмя серебряками, было на руках триста тридцать четыре медяка. Один золотой и девяносто четыре медяка. Долг – четыреста тридцать два золотых. Я был должен в четыреста с лишним раз больше, чем имел.

Зато я наконец понял, с чего они вообще жили.

Статья первая – «тропная пошлина». Самая жирная. Восемьдесят, сто, сто двадцать золотых в год. Держалась до сорок седьмого года, потом рухнула вдвое, потом ещё вдвое, и последние девять лет стояла ноль.

Статья вторая – «сбор с посетителей». Это я понял сразу: заповедник пускал публику. Смешные деньги, шесть-восемь золотых в год, но стабильно. Оборвалась четыре года назад.

Статья третья – «поставка алхимическим домам». Шерсть, линька, сброшенный панцирь, помёт (я даже присвистнул от суммы), яд, чешуя, перо. Живые звери, живой сбор, ничего никто не убивал. Тридцать-сорок золотых в год, и это была самая честная строка во всей книге, потому что она падала ровно в том темпе, в котором вымирали виды.

Статья четвёртая – «прочее». Тут был бардак и, судя по всему, стыд.

И расходная часть, от которой у меня заныли зубы. Корма. Ремонт. Жалованье. И раз в несколько лет – крупная сумма без пояснения, просто «внесено», и почерк на этой строке всегда был чуть другой. С более тяжёлым нажимом.

Восемь таких строк за сорок лет. Общей суммой около трёхсот золотых.

Я отметил закладкой и пошёл искать дракона.

* * *

Он обнаружился в оранжерее – единственном месте в Урочище, где ещё было тепло, потому что стекло держало солнце, даже когда половины стекла не было.

Лежал на каменной скамье, свесив хвост, и грелся. С лошадь размером, медно-тусклый, в позе, которую я бы у обычного животного описал как «терморегуляция».

Читал, я полагаю?– осведомился он, не открывая глаз.

– Читал до самого рассвета.

Я сел на край скамьи.

И что же ты вычитал?

Я положил ладонь на раскрытую страницу.

– Про пошлину хочу спросить. Что это вообще такое?

Кеша открыл один глаз. Жёлтый, с горизонтальным зрачком, и на редкость очень осмысленный.

Наконец-то правильный вопрос,– одобрил он и приподнял голову с лап. – Твой дед три года спрашивал, нельзя ли продать пруд.

Он поднялся, потянулся всем телом – по-кошачьи, с прогибом, и пошёл к выходу, задевая крылом ветки.

Идём. На словах ты не поймёшь, а мне лень объяснять дважды.

* * *

Он привёл меня в дальний конец парка, куда я за три дня так и не добрался.

Там была прогалина. Круглая, шагов сорок в поперечнике, и по краю – камни. Одиннадцать штук, врытые в землю, каждый мне по пояс, гладкие и без надписей.

Два камня светились. Очень слабо, тускло-тёплым, как остывающий уголь под пеплом.

Девять были мёртвыми.

Это тропы, – пояснил Кеша, обходя ближний камень кругом. – Урочище стоит на перекрёстке. Одиннадцать переходов в иные миры, все обозначены. Дед твоего прадеда получил грамоту не за красивые глаза, а за то, что перекрёсток обнаружили на его земле.

Я подошёл к ближайшему тёплому камню и положил ладонь. Теплый. Тепло было ровное, живое, как бок спящей собаки.

– Объясни мне, как они вообще работают, – попросил я дракона, так и не убрав руки с камня.

Тропа держится, пока в Урочище живёт хотя бы один вид оттуда,– принялся объяснять дракон, усаживаясь напротив. – Зверь это своего рода якорь. Есть якорь – тропа открыта, по ней ходят, за проход платят пошлину, и пошлину эту получает владелец земли. Нет якоря – тропа гаснет. Гаснет насовсем. Разжечь заново нельзя ничем, кроме как привести оттуда живое.

Я стоял с ладонью на камне и медленно переваривал услышанное.

Я обвёл взглядом прогалину.

– Значит, из одиннадцати камней девять уже погасли.

Восемь погасли при твоём прадеде и деде, – уточнил Кеша. – Один – четыре года назад.

– А этот последний который?

Я шагнул вдоль кольца.

Кеша повёл мордой в сторону крайнего левого камня.

Кисейницы там. Их было шесть. Осталась одна, она бесплодна, и тропа не считает её якорем, потому что вид, который не даёт потомства, для тропы уже мёртв.

Я вспомнил цифры. Пошлина рухнула вдвое, потом ещё вдвое, потом в ноль. Ровно в такт.

Я повернулся к нему.

– Ксаверий, у меня к тебе ещё один вопрос.

Слушаю тебя внимательно, – отозвался дракон.

– В книге восемь строк «внесено» без всякого пояснения. Триста золотых за сорок лет.

Я смотрел ему прямо в морду.

Дракон молчал долго.

Это совершенно неважно, – уронил он наконец и отвернулся.

– Это треть всех расходов на корма за тот же срок.

Это. Неважно.

Тон был такой, что я не стал спрашивать дальше.

Пока не стал…

* * *

Когда мы вернулись к дому, я сел на нижнюю ступеньку.

– Теперь рассказывай про Марвейнов.

Теперь про Марвейнов, – согласился Кеша и уселся на крыльцо, обвив хвостом лапы. – Скажи мне, Реннел, зачем купеческому консорциуму земля, которая не отчуждается по королевской грамоте, лежит в трёх днях пути от ближайшего приличного города и на четверть состоит из болота?

– Затем, что она перекрёсток, тут и думать нечего.

Хорошо, продолжай мысль,– подбодрил он.

– А дальше я не понимаю. Грамота запрещает продажу. Значит, купить они её не могут.

Совершенно верно,– подтвердил дракон.

Я поднял на него голову.

– Тогда они хотят убрать саму грамоту.

Тоже верно, и в извещении так и написано, ты не сделал открытия, – он зевнул, показав очень много зубов, и я подумал, что для существа, живущего на подаяние, он держится с редким нахальством. – Вопрос в другом. Грамота даётся под назначение. Назначение – содержание заповедного собрания. Собрание считается существующим, пока в нём наличествует… сколько видов, как ты думаешь?

– Одиннадцать, надо полагать?

Шесть, а не одиннадцать,– поправил Кеша и постучал когтем по доске крыльца. – Треть с округлением вверх плюс один. Формулировка отвратительная, я её наизусть помню, потому что она угробила три поколения твоей семьи. У тебя сейчас девять видов. Из них четыре – единичными особями. Особь без пары видом не считается.

Я посчитал.

Девять минус четыре – пять.

Пять – это меньше шести.

Я выпрямился.

– Погоди, я хочу это проговорить вслух. То есть по формальному счёту грамота уже недействительна?

Уже полтора года как,– подтвердил дракон и лениво повёл хвостом. – Просто никто не приезжал считать.

– А теперь, значит, приедут, – договорил я за него.

Приедет королевский аудитор. В извещении срок – три месяца. Значит, приедет через два с половиной, потому что аудиторы любят приезжать раньше.

– И насчитает наши пять.

Я растёр ладонью лоб.

И насчитает ровно пять,– подтвердил Кеша.– После чего грамота будет пересмотрена, земля перейдёт в свободный оборот, и её купит человек, который эти три месяца ждал с готовыми деньгами.

Мы посидели.

Я поднялся со ступеньки.

– Ксаверий, скажи мне одну вещь.

Спрашивай, пока я в настроении, – разрешил он.

– Что они будут делать с перекрёстком?

А вот это, – медленно произнёс дракон, вытянув шею. – Единственный вопрос, на который у меня нет ответа. И он мне не нравится больше всего остального.

* * *

Обедать я сел в кухне, потому что в столовой было холодно, а в кухне Мавра.

– Ешь давай, остынет, – велела Мавра, ставя передо мной миску.

– Я ем, между прочим.

В доказательство я зачерпнул ложкой.

– Не ешь ты, а ковыряешься, – не согласилась она и села напротив, подперев щёку. – Ну и чего ты там нашёл?

– С чего ты взяла, что я что-то нашёл?

– Ты с полудня ходишь такой, будто тебе на голову ведро надели, – пояснила Мавра, не сводя с меня глаз. – Значит, узнал чего-то. Рассказывай.

Я подумал, стоит ли. И понял, что скрывать бессмысленно: она в этом доме дольше меня раз в двадцать, и, судя по всему, узнаёт новости раньше, чем они случаются.

Я отложил ложку.

– Нас будут пересчитывать. Через два-три месяца приедет королевский аудитор и посчитает виды. Их должно быть шесть. У нас пять.

Мавра не охнула. Не всплеснула руками. Она аккуратно поправила солонку и спросила:

– А если их всё-таки шесть будет? – уточнила она, разглаживая скатерть ладонью.

– Тогда грамота остаётся в силе, и землю не тронут, – объяснил я.

– Значит, надо, чтоб было шесть, – заключила Мавра и хлопнула ладонью по столу.

– Мавра, шестой вид надо откуда-то взять.

– Ну так пойди и возьми, – распорядилась она, забирая у меня пустую миску.

Вот в этом вся Мавра. Ей семьдесят с чем-то, у неё на руках внук и хозяин с четырьмястами золотых долга, а она разговаривает так, будто речь о том, что кончилась соль.

Я отодвинул опустевшую миску.

– Да негде его взять, Мавра. Виды-то из других миров, идти надо туда.

– Так и иди туда, чего расселся, – распорядилась она.

– На это нужны деньги. У меня один золотой девяносто четыре.

– А, ну это да, это плохо, – признала Мавра и поджала губы.

Она встала, ушла к печи и загремела там чем-то.

– Ты вина в погребе не считал ещё? – поинтересовалась она оттуда очень будничным голосом, гремя заслонкой.

– Считал позавчера, вместе со всем прочим.

– И чего же ты там насчитал? – уточнила Мавра, не оборачиваясь.

– Одиннадцать бутылок насчитал.

Я смотрел ей в спину.

– Одиннадцать, ровно одиннадцать, как есть, – подтвердила она и переставила чугунок с места на место.

В описи, которую я делал позавчера, стояло четырнадцать.

Я открыл рот. Потом посмотрел на её спину – очень прямую, очень занятую печью спину – и закрыл.

– Одиннадцать, значит.

Я вычеркнул в описи прежнюю цифру.

– Вот и я про то же говорю, – одобрила Мавра и наконец обернулась.

* * *

Илария тен Овеск приехала в четвёртом часу, когда я был на третьем дворе и по локоть в мунликах.

Про мунликов надо сказать отдельно.

Это лисы. Вернее будет сказать, формально это лисы, да: та же стать, тот же хвост, та же наглая морда. Только шерсть у них по краю светится в темноте бледно-зелёным, а днём просто отливает, как будто по ней провели маслом. Их в Урочище одиннадцать штук, живут стаей во втором и третьем дворе, и главная их характеристика – они все таскают.