Читать книгу "Наследство с когтями"

Глава 10

Часы я продал через Дербена, на комиссию, и получил тридцать шесть золотых чистыми вместо обещанных сорока, потому что покупатель в Кальтене торговался и потому что Дербен взял свою десятую долю, как договаривались.

Тридцать шесть плюс мои двадцать один – пятьдесят семь.

Это был весь бюджет экспедиции.

Золото Кеши в бюджет не входило. Золото Кеши уходило на камень целиком, и я это уточнил трижды, потому что до последнего надеялся, что часть вернётся.

Не вернётся ни медяка,– отрезал дракон. – Ты, видимо, представляешь себе тропу как менялу. Тропа не меняла. Тропа – это то, что жрёт отданное и открывается от сытости. Обратно из неё не выходит ничего, кроме тебя.

– То есть триста тридцать золотых просто исчезнут.

Триста тридцать золотых уже исчезли,– поправил Кеша. – Двенадцать дней назад, в ту минуту, когда я их выложил на пол. Всё остальное – формальность.

* * *

Пятьдесят семь золотых разошлись очень быстро.

Верёвка вощёная, три толщины. Купил у Фойта. Да, у Фойта. Он привёз сам, на второй день после того, как узнал, что мы идём на тропу. Приехал, выгрузил четыре мотка, сетку и полдюжины намордников кожаных, разных размеров.

Я разглядывал мотки.

– Сколько вы за всё это хотите?

– Двенадцать золотых, – отозвался Фойт, не слезая с розвальней.

– Это же вдвое ниже цены.

– Это ровно по цене, – не согласился он и спрыгнул на землю. – Барон, я снаряжение сам плету, у меня себестоимость – верёвка да воск. Двенадцать за всё, и я вам ещё покажу, как сетку кидать, потому что вы её кинете и запутаетесь, я по вашим рукам вижу.

Он показывал два часа. Показывал хорошо: без снисходительности, повторяя по десять раз, поправляя постановку ног.

– Фойт, вы почему всё это делаете?

– А я и сам не понимаю, – отозвался он, сматывая сетку. – Вы у меня право промысла отобрали и ограду строите, а я к вам с верёвками. Так?

– Всё так.

Фойт затянул узел.

– Барон, мне пятьдесят пять лет, – начал он, затягивая узел, и я двадцать два года хожу по болоту и знаю про этих мунликов больше, чем кто-либо на свете. И ни одна живая душа за двадцать два года меня про них не спросила. Ни один. А вы спросили. И потом отказались от пары, потому что их пять, – он поднял на меня глаза. – Я вам этого, барон, не забуду. Не в смысле «спасибо». В смысле – я запомнил.

– А как же право промысла?

– А право промысла я себе как-нибудь выторгую, – отозвался Фойт и полез обратно в розвальни. – Я упрямый. Вы, впрочем, тоже, так что мы с вами ещё погрызёмся.

Провизия на двенадцать дней. Восемь золотых. Мавра собирала лично и сунула сверх списка два круга колбасы, которых в описи не было и о происхождении которых я решил не спрашивать.

Клетки-переноски, четыре штуки. Заказал у вельненского бондаря по своим чертежам: реечные, с двойной дверцей и глухим дном. Четырнадцать золотых, и это было дорого, но я не жалел, потому что видел, как звери гибнут в плохих переносках.

Фонари, масло, огниво, топор, лопата, две лежанки, аптека Иларии. Одиннадцать.

Резерв. Двенадцать золотых, зашитых в подкладку, – на непредвиденное.

Осталось ноль.

* * *

Про то, кто идёт, скандалили три вечера.

Пим кричал. Потом не кричал, а молчал, что было хуже. Потом принёс свою тетрадку и положил передо мной на стол, открытую.

Там было записано: наблюдения за кисейницей, восемнадцать дней подряд, с весом, аппетитом и временем полёта. Аккуратно. С исправлениями, зачёркнутыми одной линией, как я его учил.

– Я не за так прошусь, я умею, – выговорил Пим и положил передо мной раскрытую тетрадку.

– Я знаю, что умеешь.

– Тогда почему не берёте? – не понял он.

Я отодвинул тетрадку.

– Потому что если я тебя возьму, – то дом останется на Мавре и Гуше. Мавре семьдесят три. Гуш один на девять видов и полверсты недостроенной ограды. А ещё через одиннадцать дней приезжает аудитор, и его надо будет водить по дворам и отвечать на вопросы. Кто ему покажет журнал наблюдений?

Пим замер.

– Журнал у нас мой, – выговорил он медленно.

– Журнал твой. И вести его в мою отлучку будешь ты один, и показывать аудитору – тоже ты, потому что меня тут не будет, а Гуш с ним говорить не станет.

– Так он же королевский аудитор, – засомневался Пим.

– И что с того, что королевский?

– Так я же конюх, – выговорил он.

– Ты наблюдатель.

Я постучал по развороту.

– Так и написано, третьей графой, твоей рукой.

Он ушёл, унеся тетрадку и, кажется, стремительно взрослея по дороге.

Гуш остался тоже, и с ним обсуждать было нечего. Он выслушал и коротко кивнул.

– Правильно решили, тут нельзя без меня, – отозвался Гуш.

Бернат про экспедицию узнал последним и отреагировал единственным вопросом.

– Барон, а ограду кто ставит, пока вас нет?

– Ставить будете вы с Гушем.

– Гуш при зверье, – не принял он. – Барон, у него девять видов и полверсты дыры. Он ко мне выйдет через день на два часа, и то если у него никто не занеможет.

– Значит, вы один.

– Значит, один, – согласился Бернат и почесал в затылке. – Барон, я один в день кладу шесть столбов. Не знаю, сколько вас тут не будет, но за эту цифру ручаюсь, – добавил собеседник и я кивнул.

– Договорились, – произнес я и протянул ему руку.

Мы обменялись крепким рукопожатием и на этом к вопросу про тропу больше не возвращались.

Илария заявила, что идёт, тоном, не подразумевающим обсуждения.

– Я вам там понадоблюсь, – объявила она, не отрываясь от сумки. – У вас будет отлов живьём, транспортировка и, вероятно, травмы. Вы один этого не сделаете, а если сделаете, то с падежом.

– Илария, это чужой мир.

– Я об этом прекрасно осведомлена, – отозвалась она, затягивая ремень на сумке. – Тобиас, скажите честно: если бы я была мужчиной, вы бы это сейчас обсуждали?

Я подумал.

– Нет, не обсуждал бы.

– Вот и не обсуждайте, – заключила она и закинула сумку на плечо.

Кеша шёл потому, что без него мы бы не нашли даже камень.

* * *

Разжигали в четверг, перед рассветом.

Мешок я нёс сам, так как больше это делать было некому.

Вокруг восьмого камня собрались все. Мавра пришла, хотя ей до прогалины полверсты, и всю дорогу ворчала про ноги. Гуш стоял с фонарём. Пим – с тетрадкой.

Кеша сидел на камне.

Он теперь всюду сидел на чём-нибудь – на камне, на пне, на подоконнике, на перевёрнутом ведре, – потому что с земли ему было плохо видно людей, и он этого страшно не любил, хотя ни кому в этом не признавался.

Выкладывай, – распорядился он с камня. – По одному. Не сваливай кучей.

– Почему именно по одному?

Потому что куча – это вес. А по одному – это счёт.

Я стал выкладывать.

Подсвечник. Цепь. Вторая цепь. Третья, порванная. Пряжка. Протез. Потом монеты. По одной, и на это ушло минут пять, и всё это время стояла полная тишина, только Пим скрипел карандашом.

Камень был холодный.

Я выложил последнюю монету и отступил.

Ничего не произошло.

Я отступил от камня.

– Ксаверий, ничего не происходит.

Погоди.

– Сколько нам ждать?

Понятия не имею,– признался дракон. —Я это делаю первый раз в жизни, Реннел. Как и все, кто это делал.

Мы стояли.

Прошло, наверное, минуты две. Мавра начала мёрзнуть и притопывать. Пим шёпотом спросил у Гуша, чего они ждут, и Гуш шёпотом велел ему молчать.

А потом золото исчезло.

Не растворилось, не вспыхнуло, не провалилось. Оно просто перестало быть на камне.

И он, вдруг, начал нагреваться.

Сначала чуть, потом ровно, потом стал горячим и мне даже пришлось убрать свою ладонь, которая до этого все время была на камне.

А затем началось...

* * *

Мавра охнула и перекрестилась.

– Ох ты господи, – выговорила она.

– Ух ты, как оно пошло! – выдохнул Пим.

Гуш не проронил ни слова, только перехватил фонарь в другую руку.

Илария подошла к ряби, которая возникла, казалось бы из неоткуда, и очень осторожно, поднесла к ней раскрытую ладонь. Я успел лишь подумать, что нужно ее остановить, но не сделал этого, потому что сам поступил бы точно также.

– Оно тёплое, – определила она, не отнимая ладони. – Тобиас, оттуда идёт тёплый воздух. Значит, там теплее, чем здесь.

Там всегда теплее,– подтвердил Кеша, который «проецировал» свои мысли теперь на нас двоих. – И там нет солнца. Запомните оба сразу, чтобы потом не паниковать: там нет солнца, но есть свет. Ровный, со всего неба, круглые сутки. Тени почти нет. Ночи нет тоже.

– А как там ориентироваться?

По разломам. Земля там тёплая, потому что трещины дышат. Кисейницы держатся над трещинами, потому что там восходящий поток.

– Ксаверий, сколько у нас времени? – спросила Илария, обернувшись к камню.

Хороший вопрос, – дракон поднялся на камне. – Тропа разожжена и оплачена в обе стороны, один раз. Она держится, пока держится. Я не могу назвать срок, потому что срок зависит от того, сколько было отдано, а сколько было отдано – в золотниках не измеряется.

– То есть она может закрыться, пока мы там.

Может.

– И что тогда с нами будет? – задала логичный вопрос Илария.

И тогда вы там останетесь,– отозвался Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор.

* * *

Мавра подошла ко мне и молча сунула в руки узелок.

Я взвесил его на ладони и покачал головой.

– Мавра, у меня уже собрана провизия.

– Это не провизия, – не согласилась она. – Это соль. Ты соль в прошлый раз забыл, а без соли человек дурак. – И вот ещё что, – она посмотрела на меня и вдруг взяла за отворот куртки и подтянула к себе, и в её семидесятитрёхлетних руках оказалось столько силы, что я не устоял. – Мальчик мой. Ты там не геройствуй.

– Я и не собираюсь геройствовать.

– Все не собираются, – не поверила Мавра. – Твой дед не собирался, а полез на акведук и упал. Ты слушай Гушеву науку и госпожу тен Овеск слушай, она умная. И вернись.

– Я обязательно вернусь.

– Ты мне обещаешь? – переспросила она, не выпуская отворота.

Я хотел сказать «обещаю», и не выговорил, потому что за месяц с лишним в этом доме понял одну простую вещь: этой женщине сорок семь лет обещали, и всё, что ей обещали, кончилось плохо.

– Я постараюсь вернуться.

Я накрыл её руку своей.

Мавра выпустила отворот.

– Вот, вот это честно, – одобрила она и наконец отпустила.

* * *

Пим подошёл последним и очень официально протянул руку.

Я пожал.

– Господин Тобиас, я всё запишу, – пообещал он, стискивая мою руку.

– Я в этом не сомневаюсь.

– И аудитору всё покажу, – добавил Пим.

– В этом я тоже не сомневаюсь.

– И если он будет умничать, – продолжил Пим, не отпуская руки. – Я ему скажу, что у нас журнал ведётся ежедневно с четырнадцатого числа, а до этого не велся вообще, и что это не наша вина, а наследство.

Я посмотрел на него.

Формулировка была не его. Формулировка была моя, из письма к стряпчему, которое я диктовал вслух три дня назад, а он значит, слышал и запомнил.

– Пим, послушай меня.

– Чего сказать-то? – отозвался он.

– Так и скажи ему, дословно, – произнес я и улыбнулся.

* * *

Гуш взял меня за плечо. Просто положил свою огромную ручищу, несколько секунд подержал, а потом отпустил.

Этого было достаточно.

Кеша перебрался ко мне на плечо. Будучи размером с кота, теперь для дракона сдедать это не составляло особого труда, плюс с такой высоты ему было удобно наблюдать за всем, что творилось вокруг.

Правда он не учел, что весил он больше обычного кота, вот только это волновало исключительно меня, и никого более.

Реннел,– обратился ко мне Ксаверий.

– Слушаю тебя.

Я вот что хочу тебе сказать напоследок. Там нет людей.

– Ты в этом уверен?

Я был там дважды, при твоём прадеде, и людей там не было,– отозвался дракон. – Это к чему: если вы там увидите человека, значит, что-то очень сильно не так, и вы разворачиваетесь и идёте обратно, не разбираясь. Это не совет. Это условие, при котором я вас пускаю.

– Принято.

Я взял клетку в левую руку, мешок за плечо, посмотрел на Иларию.

Она кивнула, и все вместе вошли в рябь.

* * *

Первое, что я почувствовал, – уши.

Как в самолёте на снижении: давление изменилось, щёлкнуло, и мир стал звучать иначе. Потом – тепло. Не жара, а плотное ровное тепло, градусов двадцать пять, влажное, как в оранжерее.

А затем я открыл глаза.

Света было много, и он был неправильный.

Нет источника. Всё небо – ровное, жемчужно-серое, светящееся целиком, от края до края, и от этого нет теней. То есть тени есть, но они бледные, размытые, они шли во все стороны одновременно, и от этого предметы теряли объём. Я поднял руку и не сразу понял, где у неё край.

– Ох ты боже мой, – выдохнула Илария.

Она стояла рядом, задрав голову, и щурилась.

Я тронул её за локоть.

– Не смотрите вверх долго. Глаза устанут, тут не на что фокусироваться.

– Тобиас, я не могу не смотреть, – призналась она.

– Я тоже не могу, но всё равно не надо.

* * *

Земля была рыжая.

Не глина – губчатая, лёгкая, с виду как высохшая пенка. Под ногой она проседала на палец и слегка пружинила. Идти по ней было приятно и очень настораживающе, потому что нога не получала твёрдой опоры.

И вся эта земля была изрыта.

Норы. Круглые, диаметром с мою голову, аккуратные, с валиком выброшенного грунта у входа. Их было очень много. Каждые пять-шесть шагов.

Я присел над одной и начал внимательно ее разглядывать.

– Это копуны.

– Вы в этом уверены? – уточнила Илария.

– Валик выложен по половине окружности.

Я обвёл его пальцем.

– Значит, зверь выбрасывает грунт передними, разворачиваясь. У наших копунов в шестом дворе точно такие валики, я за ними месяц наблюдаю. Илария, это их мир, тут никаких сомнений.

– И где же они все? – оглянулась она.

Я огляделся – ни одного видно не было.

Норы были обитаемые – свежий грунт, утоптанные входы, характерный запах, который я знал по вольеру. А зверей не было.

Они сейчас внизу,– отозвался Кеша с моего плеча. – Они наверху не живут, они наверх выходят кормиться.И раз их нее видно, то значит они прячутся.

– А почему не выходят?

Потому что кто-то тут ходит,– обронил дракон, голос которого прозвучал обеспокоенно.

* * *

Разломы мы увидели, поднявшись на пологую гряду.

Их было три, они шли параллельно, с северо-востока на юго-запад – я определил направление по компасу и потом четверть часа не мог поверить, что компас тут работает.

Он работал, на как-то уж слишком «вяло».

Разломы – трещины в земле шириной от шага до двадцати, из которых шло тепло. Видимое: воздух над ними дрожал столбом, поднимался и уходил вверх, и в этом поднимающемся воздухе...

– Тобиас, посмотрите туда, – выговорила Илария очень тихо.

– Я их вижу.

Они парили.

Не летали – парили, почти не работая крыльями, по спирали, в восходящем потоке, десятками. С нашей гряды они казались мелкими, но я прикинул расстояние и понял, что они размером с нашу.

Полупрозрачные крылья с морозным рисунком ловили этот ровный свет со всего неба, и от этого стая казалась не стаей птиц, а чем-то вроде пепла над костром – только пепел поднимался, а не падал.

Мы стояли и смотрели, наверное, минуты три.

Потом Илария подала голос.

– Девятнадцать лет, – выговорила она.

– Что вы сказали?

– Наша ходила по земле девятнадцать лет, – повторила Илария. – Вот при этом. Вот когда её вид – вот так.

Она отвернулась и стала возиться с сумкой, и я не стал ей мешать.

* * *

Работать начали через час.

Я расчертил план в блокноте – сетку из шести квадратов по разломам, с приоритетом на средний, потому что там стая была плотнее и потому что там был пологий подход.

Задача была не «поймать самца». Задача была «определить самца», и это оказалось трудной частью.

– Илария, у кисейниц есть половой диморфизм?

– Есть у них чего? – не поняла она.

– Внешнее различие между самцом и самкой.

– Этого я не знаю, – призналась она. – У нашей сравнивать было не с чем.

В грамоте записано, что различий нет,– вставил Кеша.

– В грамоте это записал человек, который видел одну особь в вольере, – Илария, дайте подзорную. У Дербена куплена?

– У Дербена. Три золотых, и я вам это в счёт не поставила.

Я смотрел на стаю сорок минут.

И на тридцать восьмой минуте увидел.

– Есть различие, я его вижу.

Я передал ей трубу.

– Илария, смотрите. Вот эти, которые идут по внешнему кругу спирали, – у них по заднему краю крыла темная кайма. У внутренних каймы нет.

– И кто из них кто? – уточнила она.

– Внешние у них самцы.

– Почему вы так решили? – не поняла Илария.

– Потому что внешний круг спирали – это работа. Там больше сноса, там надо чаще подправлять. Внутри легче, – я опустил подзорную. – Илария, у птиц в стае в самом выгодном месте держатся самки в период кладки. Всегда. Это универсально.

Она забрала подзорную и стала смотреть сама.

– Кайма и правда есть, – подтвердила она через минуту. – И их меньше. Один на четыре примерно.

– Значит, у них полигиния.

Я забрал трубу обратно.

– Это что ещё такое? – насторожилась она.

– Это очень хорошая новость. Значит, самец покрывает нескольких самок. Значит, изъятие одного самца эту популяцию не подорвёт – самцов у них избыток по определению, иначе система не работала бы.

Илария медленно опустила подзорную и посмотрела на меня.

– Вы сорок минут смотрели в трубу, – выговорила она. – Чтобы выяснить, можно ли брать, не навредив.

– Именно за этим и смотрел.

– Тобиас, вы вообще когда-нибудь берёте просто потому, что нужно? – не отставала она.

– Нет, не беру никогда.

– Это иногда очень раздражает, – предупредила Илария.

– Я знаю, что раздражает. Илария, у нас клетки на четыре места, а брать я буду двоих: одного самца кисейницы и одну самку копуна. Два места пустые. Если бы я не проверил, я взял бы четырёх, потому что нужно.

Она помолчала.

– Ладно, убедили, – сдалась она и поднялась. – Ставим сетку.

* * *

Сетку ставили до вечера. То есть по нашему времени, разумеется, потому что свет здесь не менялся ни на волос, и это оказалось самым тяжёлым в этом мире: тело не понимало, когда спать.

Ставили по науке Фойта: не поперёк потока, а под углом, с провисом, с оттяжками на колышки, вдавленные весом.

И вроде получалось годно.

* * *

Про то, что тут нет ночи, я думал, что понял сразу.

Как оказалось – нет.

К девятому часу работы я поймал себя на том, что стою с колышком в руке и не могу вспомнить, забил я предыдущий или нет. Илария в это же время дважды переспросила меня об одном и том же с интервалом в четверть часа.

Я воткнул лопату в землю.

– Стоп, прекращаем работу. Садимся.

– Мы же не закончили, – возразила она.

– Илария, я только что забыл, забил ли я колышек. Вы дважды спросили про воду. Это не усталость, это дезориентация.

Она села. Точнее, опустилась – как опускаются, когда понимают, что стоять больше не на чем.

– Сколько мы уже работаем? – спросила она, растирая запястье.

Я посмотрел на часы. Они были Мавриной выдачи – старая луковица, дедова, которую я не продал только потому, что перекупщик её забраковал.

– Одиннадцать часов подряд.

– Целых одиннадцать?! – не поверила она.

– Ровно одиннадцать, я проверил дважды.

Мы посидели молча.

– Тобиас, я лечу зверей двенадцать лет, – выговорила Илария, глядя в жемчужное небо, и знаю про себя, что работать могу долго. Но я никогда в жизни не работала одиннадцать часов подряд, не заметив.

Я достал блокнот.

– Потому что у нас всегда могло стемнеть. Свет – это наш будильник. Тут его нет.

Я достал блокнот и написал на отдельной странице, крупно:

«Правило. Нужно постоянно смотреть на небо. Отдых – по часам, не по самочувствию. Сон – восемь часов, независимо от чего-либо».

И приписал ниже: «Читать вслух, когда покажется, что не надо».

– Дайте-ка мне посмотреть, – попросила Илария и протянула руку.

Она прочитала. Потом достала свою книжечку – у неё была своя, о которой я не знал и переписала слово в слово.

– Тобиас, откуда вы всё это знаете? – спросила она, не поднимая головы от своей книжечки.

– Из полярных дневников.

И понял, что опять сболтнул.

– Из... описаний северных зимовок. Там полгода темно, и люди сходят с ума ровно от этого. Не от холода. От того, что нечем размечать сутки.

Илария посмотрела на меня.

– Вы очень странный человек, – заключила она, закрывая книжечку. – Знаете, что самое странное?

– Что же самое странное?

– Что вы никогда не говорите «я знал», – пояснила Илария. – Вы всегда говорите «я читал».

Она умнее тебя,– заметил Кеша с камня.

Я расстелил лежанку.

– Ложитесь спать. Ваши восемь часов первые, я дежурю.

– Почему это я первая? – возмутилась она.

– Потому что вы дважды спросили про воду, – ответил я и моя собеседница не стала спорить.

Она легла и вырубилась за минуту, а я сидел рядом с ней шесть часов при ровном жемчужном свете, слушал, как дышат разломы, и очень старался не смотреть в небо.

* * *

Проснулась она сама, без будильника, и это было хорошо.

– Сколько я проспала? – спросила она, садясь.

– Восемь с четвертью.

– А вы сами сколько спали? – уточнила Илария.

– А я сейчас как раз лягу.

– Тобиас, вы шесть часов сидели без сна, – заметила она, разминая шею. – После одиннадцати часов работы.

– Семнадцать в сумме, я считал. Пишите в журнал, спорить не буду.

– Я и напишу, не сомневайтесь, – пообещала она и полезла за книжечкой. – И покажу Мавре.

– Вот это уже подло.

– Зато действенно, – отозвалась Илария, не отрываясь от записи.

На третьем колышке следующего дня – если это слово тут вообще что-то значило – она окликнула меня.

– Тобиас, подойдите ко мне, – попросила она.

– Что вы там нашли?

– Идите сюда и посмотрите сами, – велела Илария.

Я подошёл.

Она стояла у края разлома, на утоптанной полосе рыжей земли, и смотрела вниз.

В губчатой земле, у самой трещины, отпечатался след.

Круглый. Широкий. С четырьмя пальцами и отчётливыми бороздками от невтяжных когтей.

Размером с мою ладонь.

Тот самый, который мы с Гушем нашли месяц назад в ольшанике, в трёхстах шагах от границы надела тен Овесков.

Я присел над отпечатком.

– След свежий. Сутки, может, двое. Земля тут пружинит, край не осел.

– Тобиас, посмотрите на шесть шагов левее, – выговорила Илария очень ровно.

Я посмотрел.

Там был другой след.

Продавленный глубже, потому что тяжелее. С отчётливым рубчатым краем и с ровной круглой лункой в задней части.

Сапог. С подковкой на каблуке.

Реннел,– окликнул Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор, и голос у него в моей голове был совершенно новый. Я такого за полтора месяца не слышал ни разу. – Тихо. Не двигайтесь оба.

– Ксаверий, ты говорил, что тут нет людей.

Я сказал, что их тут не было, – поправил дракон. – Двадцать два года назад.