Читать книгу "Наследство с когтями"

Всё блестящее. Всё. За три дня у меня пропали: ложка, вторая ложка, пряжка, две монеты из тех самых двухсот восьмидесяти шести, чернильница (пустая, слава богам) и почему-то куриное яйцо, которое не блестит вообще ничем.

Я как раз лез в нору под корнем вяза, куда, по данным Пима, всё это уносилось, когда за спиной раздался женский голос:

– Вы не туда лезете, там пусто.

Я обернулся. И треснулся затылком о корень.

Девушка стояла шагах в десяти, держа под уздцы очень грустную серую лошадь. Лет двадцати пяти. Дорожный плащ, заляпанный по подолу, волосы убраны в тугой хвостик на затылке, и через плечо сумка, из которой торчали ручки инструментов.

– Здравствуйте, я вас не заметил.

Затылок я придерживал ладонью.

– Вы не туда лезете, – повторила она и кивнула на вяз. – Это отнорок. Основная кладовая с той стороны, под камнем. Они всегда роют два входа: один для ходьбы, второй чтобы вы искали.

Я выбрался наружу.

– А вы, простите, кто такая будете?

– Илария тен Овеск, с соседнего надела, – представилась она и достала из сумки сложенный лист. – Ваш зверодоктор.

– В каком смысле мой?

Я принял бумагу.

– В самом прямом, уже восемь лет, – пояснила Илария и отпустила повод.

Я вылез, отряхнулся и взял лист.

Это был счёт.

Очень подробный счёт. С датами, наименованиями, суммами, с отдельной графой «расходные снадобья» и отдельной – «выезд». Итого внизу: девятнадцать золотых четырнадцать серебряков.

Я смотрел на этот счёт и думал только одно: господи, наконец-то хоть кто-то в этом хозяйстве умеет вести документы.

Я ткнул пальцем в строку.

– Вот тут у вас, за третье число. «Пеплогрив, промывание, повторно». Почему повторно?

Илария моргнула.

Она явно готовилась к другому. Судя по тому, как она держала спину и как заранее задрала подбородок, готовилась она к тому, что я буду выкручиваться.

– Потому что первое не помогло, – пояснила она, шагнув ближе. – Я пришла на другой день.

– Второй выезд в счёт у вас не поставлен.

– Не поставлен, вы верно смотрите, – подтвердила Илария.

– А почему не поставлен? – не отставал я.

– Потому что если первое не помогло, это моя работа, а не ваши деньги, – отрезала она и забрала у меня счёт обратно. – Барон дан Реннел, я приехала не обсуждать методику. Я приехала за деньгами.

– Денег у меня нет, ни медяка.

Илария кивнула. Не удивилась ни капли.

– Я примерно так и думала, – отозвалась она.

– Тогда зачем вы вообще приехали?

– Затем, что теперь могу честно сказать: предъявила счёт и получила отказ, – объяснила Илария и свернула повод на руке. – Всего вам доброго.

И пошла к лошади.

– Илария, погодите минуту.

Она не остановилась.

– Тен Овеск, у меня кисейница!

Я шагнул следом и на этих моих словах она остановилась.

* * *

Кисейница сидела в отдельном закутке пятого двора, и я в первый раз её увидел только утром, потому что закуток был за стеной и я его сначала принял за дровяник.

Размером с гуся. Тело как у стрижа, а крылья – то, из-за чего это птица получила такое название: тонкие, полупрозрачные, с рисунком, похожим на морозный узор. Только сложены они были неправильно. Правое прижато к телу нормально, левое отставлено и чуть провисало.

Она не летала. Она ходила по земле, переваливаясь, и было в этом что-то невыносимое.

– Ей девятнадцать лет, – начала Илария, присев на корточки у решётки. – Последняя. Остальные пять умерли за четыре года, одна за другой, и я не смогла понять почему. Скажу честно, потому что вы всё равно узнаете: я не смогла.

– А бесплодна она давно?

Взгляда от птицы я не отрывал.

– По записям выходит, что всегда, – отозвалась Илария. – Три кладки, все пустые. Ваш дед пробовал спарить её с самцом, самец умер через полгода после последней попытки.

Я смотрел на левое крыло.

Я присел рядом.

– Она давно его так держит?

– Держит как именно? – не поняла Илария.

– Отставленным, не прижимает к телу.

Я показал ладонью угол.

Илария посмотрела на птицу. Потом на меня. Потом снова на птицу, и я увидел, как у неё меняется лицо: она смотрела на это животное восемь лет и сейчас впервые смотрела на угол крыла.

– Не знаю, если честно, – выговорила она медленно. – Всегда, наверное.

Я взялся за створку.

– Пустите меня к ней внутрь.

– Она вас не подпустит, она никого не подпускает, кроме… – начала Илария и осеклась, ибо я уже был внутри.

И вот тут оно опять включилось.

Не так, как с пеплогривом, – там был обвал, огромный и тупой. Здесь было совершенно по-другому. Как игла под ноготь, ровная, привычная, такая, с которой живут годами и перестают замечать.

Сустав. Основание крыла. Не рана, не перелом – застарелое, наросшее, каждое движение с зацепом, и поэтому не двигаться, поэтому держать отставленным, поэтому не летать. Девятнадцать лет.

И под этим, глубже – не боль, а что-то, для чего у меня не было слова.

Я сел на землю в двух шагах от птицы. Не потому, что так надо. Ноги опять не удержали.

Кисейница подошла сама.

Она смотрела на меня чёрным круглым глазом, и я слышал – именно слышал, не думал, – как ей паршиво, и как она к этому притерпелась, и как в ней при этом всё ещё что-то ждёт. И это ожидание её и держало.

– Не двигайтесь, прошу вас, – выдохнула Илария очень тихо от решётки.

– Постараюсь не шевелиться.

Осторожно, двумя пальцами, я тронул основание левого крыла.

Птица дёрнулась. Но не ушла.

Под пером был бугор. Плотный, размером с фалангу, тёплый.

– Илария, это никакое не бесплодие.

– В каком смысле не бесплодие? – не поняла она и подалась к решётке.

– Три пустые кладки за девятнадцать лет. Самец умер. Крыло у неё не работает, – я осторожно убрал руку и отодвинулся. – Вопрос. Как эти птицы спариваются?

Она несколько секунд молчала, а потом произнесла:

– Они спариваются в полёте, – выговорила Илария и медленно опустилась на корточки.

– Вот именно поэтому.

Я убрал руку, а затем вышел из закутка, притворил решётку и сел на бревно, потому что стоять было пока рано. Нос опять начал кровить.

Илария смотрела на меня очень внимательно.

– У вас кровь идёт, – заметила она.

– Знаю, что идёт, не обращайте внимания.

Я вытер лицо рукавом.

– Барон дан Реннел, послушайте меня, – начала Илария.

Я поднялся с земли.

– Зовите меня Тобиасом. У нас впереди месяца три очень неприятной жизни, и я не выдержу три месяца «барона дан Реннела».

Девушка пропустила это мимо ушей. Она стояла и, было видно, пересчитывала в голове девятнадцать лет.

– А я работала с ней восемь лет, – выговорила она наконец, глядя мимо меня. – Я всё это время лечила ей желудок. Потому что она плохо ела. А она плохо ела, потому что…

– Потому что животному с хронической болью не до еды.

– Именно поэтому и плохо ела.

– Илария, это не упрёк вам.

– Я знаю, что не упрёк, – огрызнулась она и отвернулась. – От этого мне не легче.

* * *

Мы сидели на бревне до сумерек.

Она достала из сумки записи – свои, не хозяйские, и они были такие же аккуратные, как счёт: даты, вес, аппетит, стул, что давала, что помогло. Восемь лет наблюдений. Я сидел и читал их с тем же чувством, с каким читал приходную книгу.

В этом хозяйстве, оказывается, было двое, кто вёл документы. Дракон и соседка.

– Убрать нарост можно?

– Не знаю. Он старый. Если это сустав – там всё срослось. Резать придётся вслепую, я такого не делала.

– Я делал. Дважды. Один раз получилось.

– А второй?

– А второй умер у меня на столе.

Взгляда я не отвёл.

Илария посмотрела на меня.

– Вы это очень спокойно говорите.

– Я говорю спокойно, потому что иначе перестану оперировать вообще.

Я положил ладони на колени.

– А тогда умрут все, а не один.

Она помолчала.

– Тобиас, – повторила она, будто пробуя слово на зуб, и подобрала под себя ноги. – Даже если получится. Даже если она полетит. Самца нет. Вид всё равно кончится на ней.

– Я это прекрасно понимаю.

– Тогда зачем вы вообще за это беретесь?

Хороший вопрос. У меня на него не было красивого ответа, и я дал некрасивый:

– Затем, что у неё девятнадцать лет болит крыло.

Илария встала. Отряхнула плащ. Снова свернула повод на руке – я заметил, что она делает это, когда о чём-то задумывается.

– С вас девятнадцать золотых четырнадцать серебряков, – напомнила она, отряхивая плащ.

– У меня их нет.

– Я знаю, что у вас их нет, я вам это уже говорила, – девушка вздохнула. – Отсрочка. До зимы. Но я хочу договор, письменный, с долей: если Урочище начнёт зарабатывать, я получаю восьмую часть с алхимической поставки, пока долг не покроется вдвое.

– Почему именно вдвое?

– Именно вдвое, и не торгуйтесь, – отчеканила она невозмутимо. – Я восемь лет работала за «потом». «Потом» кончилось.

Я подумал.

Восьмая часть – это, по книге, четыре-пять золотых в год в лучшие времена. Долг покроется лет за восемь. Дороже банка. И при этом у меня в хозяйстве появляется единственный зверодоктор в трёх днях пути, привязанный к результату.

– Согласен на ваши условия. Составлю бумагу к завтрему.

Я протянул руку.

– Составите – я перечитаю. Внимательно.

– Не сомневаюсь.

Она уже взялась за седло. И вот тут, не оборачиваясь, обронила:

– Тобиас. Ко мне на той неделе приезжал человек.

– Какой человек?

– Вежливый, – она подтянула подпругу. – Спрашивал, много ли мне должны в Урочище. Я сказала – много. Он предложил выкупить у меня этот долг. Целиком. Прямо там, деньгами, из сумки.

Я встал с бревна.

– Вы не отдали.

– Не отдала, разумеется, – отозвалась Илария, затягивая подпругу. – Хотя, если совсем честно, минуты две думала.

– Почему не отдали?

Она вскочила в седло и посмотрела на меня сверху вниз – усталая, злая, в заляпанном плаще.

– Потому что тогда бы вас пересчитывали люди, которым всё равно, – объяснила она, разбирая поводья. – А мне ещё девятнадцать лет назад было не всё равно, и я, к сожалению, за это время не поумнела, – сказав это Илария тен Овеск уехала.

* * *

Кеша ждал меня на крыльце. Как выяснится позже – он всегда ждал на крыльце, потому что в дом его не пускала Мавра, у которой были свои принципиальные соображения насчёт когтей и полов.

Девятнадцать золотых, – обронил он вместо приветствия и спрыгнул со ступеньки. – Ты подписал восьмую долю на восемь лет.

– Подслушивал?

Я дракон. Я не подслушиваю, я присутствую, – он оценивающе повёл башкой. – Плохая сделка.

– Хорошая сделка.

Обоснуй.

– Марвейны предлагали ей наличные за долг. Она отказалась. Теперь у неё доля, а значит, ей выгодно, чтобы мы выжили. Мы только что купили её лояльность в рассрочку и без первого взноса.

Дракон долго молчал.

Твой дед,– заметил он наконец, укладывая хвост кольцом. – В этом месте продал бы пруд.

– Это комплимент?

Это констатация,– Кеша поднялся и пошёл в темноту, к оранжерее. И уже оттуда, из-за стены, добавил:

Реннел. Про восемь строк «внесено».

Я замер.

Не спрашивай меня о них при других,– предупредил дракон из темноты. – Спроси, когда никого не будет. Тогда я, может быть, отвечу.

И ушёл.

Я постоял на крыльце.

Пять видов. Нужно шесть. Три месяца. Один золотой девяносто четыре медяка, из которых, если считать по-честному, два медяка уже унесли мунлики.

И слепой пеплогрив, которому надо не переставлять корыто.

Я тяжело вздохнул и пошёл в дом составлять договор.

Глава 3

Договор я сел писать в шестом часу утра, потому что не спал.

Не спал, если честно, из-за крыла. Лежал, смотрел в потолок, где по балке ползла трещина, и раз за разом прокручивал: девятнадцать лет, сустав, наросло, срослось, резать вслепую. И каждый раз упирался в то, что резать вслепую нельзя, а по-другому не выйдет.

Так что в шестом часу я плюнул, зажёг огарок и пошёл вниз.

Кеша обнаружился на крыльце. Он там, по-моему, и ночевал – свернувшись кольцом, положив башку на хвост, точно как кот на подоконнике, только с восьмипудовым перевесом.

Не спится, – констатировал он, не поднимая головы.

Я опустился на верхнюю ступеньку.

– Мне и правда не спится третью ночь.

Прекрасно. Тогда пиши договор правильно, а не как ты собирался.

– А как именно я собирался его писать?

По-человечески,– фыркнул дракон и покачал головой, всем своим видом показывая, свое пренебрежение.

Я тяжело вздохнул и покачал головой.

И за что мне вот все это...

* * *

Выяснилось, что за сто десять лет в этом доме Ксаверий Аргентум Третий составил, по его собственным словам, «некоторое количество» бумаг. Некоторое количество – это, как я потом выяснил по книге, около четырёхсот договоров, шестьдесят закладных и одно завещание, которое опротестовывали в столице девять лет и не опротестовали.

Диктовал он, лёжа на пороге и просунув башку в дверь ровно настолько, чтобы видеть лист. Дальше не пускала Мавра – не физически, а тем способом, каким пожилые домоправительницы вообще не пускают.

«Настоящим соглашением, заключённым между…» Реннел, ты пишешь «между мной и».

– Так я и пишу «между мной и».

Не пиши «между мной и». Пиши полными именами с титулами обеих сторон. Иначе на слушании тебя спросят, кто такой «я», и ты будешь стоять и объяснять.

Я отложил перо.

– Ксаверий, это же соседка, с которой я вчера сидел на бревне.

Восемь лет назад твой дед точно так же сидел на бревне с зерноторговцем Кальбе,– напомнил в ответ дракон и просунул морду чуть дальше в дверь. – И записал «поставка овса по обычной цене». Обычная цена, Реннел. Через год Кальбе объяснил суду, что обычная цена – это его обычная цена, а не рыночная. Мы заплатили сорок один золотой за то, что твой дед поленился написать четыре слова.

Я написал полными именами с титулами.

Дальше пошло веселее. Дракон требовал определять всё: что считать «алхимической поставкой» (перечислением, а не общим словом), от какой суммы берётся восьмая доля – от валовой или от чистой (от чистой, и «пусть попробует поспорить»), что происходит с долей, если Илария по каким-то причинам перестанет работать (доля замораживается, но не пропадает), и что происходит, если Урочище перейдёт другому владельцу.

На этом пункте я остановился и перечитал написанное.

– А этот пункт нам вообще зачем?

Затем, что если через два с половиной месяца сюда придут Марвейны, у неё должно остаться право требования к земле, а не к тебе лично,– пояснил Кеша и постучал когтем по порогу. – Тогда они будут иметь дело не только с бароном без денег, но и с обременением. Обременения покупателей раздражают.

– Ты предлагаешь мне заранее подложить свинью тому, кто у меня всё отберёт.

Я отодвинул лист.

Я предлагаю тебе перестать думать словом «отберёт» и начать думать словом «дорого», – поправил дракон. – Отобрать у тебя ничего нельзя. Можно только купить. Твоя задача – сделать это настолько дорогим и муторным, чтобы им расхотелось.

Я дописал пункт.

Солнце к тому времени встало, и на кухне загремела Мавра.

* * *

Илария приехала в девять, в том же плаще, но выспавшаяся и оттого гораздо более опасная.

Она взяла договор, села к окну и стала читать. Читала одиннадцать минут – я засёк по капели, которая падала с крыши с очень равномерным интервалом.

– У меня вопрос по пункту шестому, – объявила она, не поднимая головы.

– А что с ним не так?

– Всё так, в том и беда, что слишком так, – отозвалась Илария и подняла на меня глаза. – Тобиас, вы вчера производили впечатление человека, который в жизни не составлял договора.

– Я его и правда никогда не составлял.

– А это тогда у меня в руках что? – уточнила она, встряхнув листом.

– Это мне продиктовали от начала до конца.

– И кто же вам его диктовал? – поинтересовалась Илария, откладывая бумагу.

Я подумал, как объяснить. И решил этого не делать.

– Наш… управляющий.

Я зачем-то поправил чернильницу.

Илария посмотрела на меня очень внимательно.

– У вас нет никакого управляющего, – возразила она, разглядывая меня в упор. – У вас вообще никого нет, кроме Мавры, мальчишки и полутролля.

– Он у нас на людях не показывается.

– Замечательно просто, – протянула она с непередаваемой интонацией и снова взялась за лист. – Управляющий-невидимка. У вас тут очень весёлое хозяйство, барон. Пункт девятый.

– А с девятым что не так?

– В нём у вас дыра, – объявила она, развернула лист ко мне и постучала ногтем. – «Доля исчисляется от чистого дохода алхимической поставки». Прекрасно. А кто считает чистый доход?

– Считать его буду я.

Я осёкся.

– Вот именно, что вы, – подхватила Илария и откинулась к спинке. – Вы. По своим книгам. Которые я не вижу. Через год вы мне скажете, что чистого дохода не было, потому что весь валовый ушёл на корма, и формально будете правы.

Я открыл рот и сразу же закрыл.

С крыльца донеслось нечто, что я к тому моменту уже научился опознавать как драконий смех: сухой, короткий, вроде кашля.

Она совершенно права,– вмешался Кеша с явным удовольствием. – Мне нравится эта женщина. Впиши ей право на выписку.

– Что именно ей вписать?

Право раз в квартал требовать выписку по статье за подписью владельца. Не всю книгу – только по её статье. И укажи срок: семь дней с требования.

Я вписал.

Илария перечитала, шевеля губами.

– Вот теперь я это подпишу, – объявила она и потянулась за пером. – Тобиас, а вы мне покажете вашего управляющегося? – спросила она и я хмыкнул.

– Возможно, когда-нибудь, – ответил я, на что она лишь пожала плечами.

Думаю, мы друг друга поняли.

* * *

Дальше началось то, чего я боялся со вчерашнего вечера, и это была не операция.

Это был разговор о том, где её делать.

Я вошёл в кухню.

– Резать будем на кухонном столе.

Мавра поставила чугунок. Аккуратно. Не грохнула. И вот от этой аккуратности мне сразу стало не по себе.

– Нет, не будем, – отрезала она.

– Мавра, мне нужна ровная поверхность, кипяток под рукой и свет. Всё это есть только в кухне.

– На этом столе я мешу тесто, – напомнила Мавра, упершись в столешницу обеими ладонями. – Хлеб. Который ты жрёшь. Ты предлагаешь мне на нём резать птицу?

– Я его сам выскоблю и ошпарю кипятком.

– Ошпарит он, поглядите на него, – проворчала Мавра, не убирая ладоней.

– Мавра, давай без этого.

– Господин барон, вы меня не уговорите, – отчеканила она, и я мысленно поставил себе галочку: перешла на титул, значит, всерьёз.

Илария в этот момент сидела на лавке и с интересом наблюдала, не вмешиваясь.

– Хорошо, тогда прачечная.

– В прачечной крыша течёт третий год, – напомнила Мавра, забирая чугунок обратно.

– Тогда оранжерея, там светло.

– Там ваш… – Мавра запнулась и отвернулась к печи. – Там сквозняк гуляет.

– Малая гостиная, стол из красного дерева.

– Он у вас расшатанный весь, – отозвалась она через плечо.

Я сел на лавку.

– Мавра, назови мне тогда место, где можно.

Мавра вытерла руки о передник и посмотрела на меня как на слабоумного.

– Так стол же вынести можно, – удивилась она моей несообразительности. – Кухонный. Во двор. Под навес. Там и свету полно, и вода в двух шагах, и потом отскоблишь на воздухе, а не в моей кухне.

Возникла небольшая пауза.

– Это отличная мысль, Мавра.

Я поднялся с лавки.

– А то я не знаю, что отличная, – отозвалась она и вернулась к печи.

С крыльца снова кашлянуло.

* * *

Стол выносили вчетвером, потому что оказалось, что он дубовый, двухсотлетний и весит как небольшой обелиск. Гуш взялся за один конец и поднял. Мы с Пимом взялись за второй конец и подняли примерно на треть.

– Господин, отойдите в сторону, – велел Гуш, перехватывая столешницу поудобнее.

– Я вполне держу свой край.

– Вы его не держите, – не согласился он и приподнял стол одной рукой, доказывая свои слова.

Я посмотрел на свои руки. На двадцатиоднолетние баронские запястья и отошел в сторону.

Гуш вынес стол один. Пим шёл рядом и придерживал за угол с сосредоточенным лицом человека, вносящего решающий вклад.

Под навесом стол установили, выровняли клиньями и трижды ошпарили. Илария разложила инструменты – свои, потому что моих не было. Ножи, зажимы, крючки, иглы, моток жил, склянки. Всё чистое, всё разложено в порядке, и я снова поймал себя на дурацком облегчении: с этой женщиной можно работать.

Я разглядывал разложенные инструменты.

– Что у вас есть из обезболивающего?

– Сонная кашица есть, дурман-корень с молоком, – перечислила Илария и поморщилась. – Дозировка на птицу такого веса – примерно, – она задумалась. – Я никогда не считала.

Я достал блокнот.

– Значит, посчитаем сейчас. Какой у неё вес?

– По прошлому месяцу четыре с четвертью, – отозвалась она.

– Четыре с четвертью килограмма?

– Четыре с четвертью чего, простите? – не поняла Илария.

– Неважно, оговорился. Четыре с четвертью чего у вас?

– Фунта, разумеется, – отчеканила она, глядя на меня очень внимательно.

Я вздохнул. Значит, ещё и в фунтах.

– Хорошо, зайдём иначе. Сколько кашицы вы дали бы кошке того же веса?

– Кошке я бы дала на самом кончике ножа, – отозвалась Илария, показав кончик мизинца.

– А птице того же веса сколько?

– А птице я бы дала вдвое меньше, – выговорила Илария медленно, откладывая склянку. – У них сердце частит, дыхание частит, и они уходят от такого совсем.

– Правильно. Ещё меньше, – я подумал. – Илария, у нас есть выбор: усыпить её глубоко и рискнуть, что не проснётся, или дать ровно столько, чтобы она не билась, и держать.

– Держать – это как?

– Держать будет Гуш.

Я кивнул в его сторону.

Гуш, стоявший в трёх шагах, кивнул.

– Она у нас умрёт от страха, – предупредила Илария, не поднимая головы от инструментов.

Я засучил рукава.

– Не умрёт, я её подержу.

– Вы только что сказали, что держит Гуш, – напомнила она.

– Я подержу её другим способом.

Я посмотрел на холстину.

Илария перевела взгляд на мой нос – вчерашнее она явно не забыла – и промолчала.

* * *

Пима я поставил на свет.

У него в руках было зеркало – старое, мутное, из малой гостиной, – и его задача была ловить солнце и класть на крыло. Простая задача, если не считать того, что солнце ходит.

– Пим, подойди-ка сюда.

– Чего мне сделать? – отозвался он, подбегая.

– Ты сейчас будешь стоять тут два часа и держать. Рука затечёт через двадцать минут. Меняешь руку, не опуская. Если тебе станет нехорошо – говоришь вслух, отходишь, садишься. Не геройствуешь. Понял?

– Всё понял, не подведу, – выпалил он и перехватил зеркало обеими руками.

– Повтори.

– Меняю руку. Если нехорошо – говорю и сажусь.

– Молодец.

Он покраснел до ушей.

Мавра принесла кипяток в двух чугунах и осталась стоять поодаль, сложив руки. Я хотел было отправить её в дом, но не стал. Пусть стоит. У неё за спиной семьдесят лет этого дома, ей на это смотреть нужнее, чем мне.

Кисейницу принесла Илария, завёрнутую в холстину. Птица не билась. Она вообще почти не сопротивлялась, и вот это было хуже всего: животное, которое перестало сопротивляться, обычно перестало и надеяться.

Я положил ладони поверх холстины.

И «открылся».

* * *

Это трудно объяснить.

С пеплогривом меня просто накрыло, я ничего не делал. Тут я сделал сам – потянулся навстречу, как тянутся в тёмной комнате рукой, и нашёл.

Игла под ногтем. Ровная, привычная, девятнадцатилетняя.

И следом, глубже – паника. Не острая. Тусклая, размазанная, тоже привычная: держат, значит, сейчас опять будет то, что всегда бывает, и надо перетерпеть, и потом станет как было.

Первое, что я попытался сделать, это внушить птице спокойствие.

Это, если честно, звучит по-идиотски, и в первый момент ничего не вышло. Потому что нельзя сказать животному «спокойно», если сам стоишь над столом с ножом и у тебя трясутся руки. Она чувствовала меня ровно так же, как я её. Мы были соединены в обе стороны, и я об этом не подумал.

Так что сначала пришлось успокоиться самому.

Я стоял с ладонями на холстине и минуты две дышал. Считал вдохи. Вспоминал, как в питомнике перед сложной операцией мыл руки ровно шестьдесят секунд – не потому, что надо шестьдесят, а потому, что за эти шестьдесят секунд меня всегда отпускало.

Паника пошла на убыль.

Не ушла. Стала тише, как отодвинутая.

Я положил ладони на холстину.

– Начинаем, все по местам. Гуш, корпус и лапы, не крыло. Держать ровно, не сжимать, если она рванёт – не догонять хваткой, ждать, пока я скажу. Илария, вы режете.

– Резать буду я?! – переспросила она, отступив на полшага.

– Вы. У меня руки заняты и у меня нет вашего опыта работы с этим телом. Я говорю, вы делаете.

– Тобиас, я не…

– Илария, послушайте меня. Вы восемь лет ставили этой птице зонд в горло. Вы знаете её анатомию лучше меня. Я знаю, где болит. Вместе мы её вытащим, порознь – нет.

Она взяла нож.

Руки у неё не тряслись. Совсем. Я потом узнал почему, но об этом позже.

* * *

Резали час двадцать.

Я не буду описывать это подробно, потому что подробно – это в племенную книгу. Скажу главное.

Нарост оказался не суставом.

Илария вскрыла кожу над бугром, развела, и я успел подумать «сросшийся мозоль», а потом она выговорила очень ровным голосом:

– Тут капсула.

– Что вы там нашли?

– Капсула. Соединительная. Плотная, – пауза. – Внутри что-то есть.

Птица под моими руками дёрнулась, и я едва удержал в ней «спокойно», которое чуть не выскользнуло, как мокрая рыба.

– Гуш, держи. Пим, свет левее. Ещё. Стой так.

– Тобиас, я такое уже видела, – выговорила Илария, не убирая ножа. – Один раз, у собаки.

– И что там было?

– Дробина.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

Я крепче прижал холстину.

– Вскрывайте её.

Она вскрыла капсулу.

Внутри, в мутной желтоватой жидкости, лежал обломок. Сантиметра три длиной, чёрный от времени, с одной стороны обломанный, с другой – заточенный.

Наконечник. Маленький, тонкий, гранёный.

Такими бьют птицу.

* * *

Дальше я работал молча, потому что если бы я начал разговаривать, я бы перестал держать.

Достали. Вычистили капсулу до чистого. Промыли. Илария зашила – четырьмя стежками, аккуратно, изнутри, – и наложила повязку с мазью, состав которой я записал себе на манжету, потому что бумаги под рукой не было.

Крыло легло.

Не идеально – сустав был разработан криво за девятнадцать лет, и это уже не отменишь. Но легло. Прижалось к телу, как правое.

Я убрал ладони.

Птица лежала на боку, дышала часто и мелко, и в ней уже не было иглы. Была тупая горячая боль от разреза – совсем другая, свежая, честная боль, которая проходит.

И под ней – то самое, для чего у меня не было слова.

Ожидание. Которое, оказывается, всё ещё было.

– Она проснётся? – спросил Пим сипло. Он всё ещё держал зеркало, хотя солнце ушло за навес десять минут назад.

Я наконец убрал ладони.

– Проснётся обязательно. Опусти руку, ты молодец.

Он опустил руку, и его тут же повело в сторону. Мавра оказалась рядом раньше, чем я успел шагнуть.

– Сидеть, кому говорю, – велела она и посадила его на землю. – Голову вниз. Вот так. Дыши.

– Да я нормально себя чувствую, – попробовал возразить Пим.

– Дыши, кому говорю, – недовольно буркнула Мавра и смерила меня негодующим взглядом.

Ох, чувствую ждать беды...

* * *

Ужинали в кухне впятером, и это, кажется, был первый раз за очень долгое время, когда за этим столом сидело больше двух человек.

Иларию Мавра усадила молча, но с таким видом, что отказаться было нельзя. Гуш сел с краю, на лавку, которая под ним скрипнула, но смирилась. Пим ел так, как едят четырнадцатилетние после сильного испуга, – то есть за троих и не поднимая головы.

– Ты, значит, барона тен Овеска дочка будешь, – начала Мавра, подкладывая Иларии добавки.

– Его дочка, всё верно, – подтвердила Илария, не поднимая головы от миски.

– Старшая?

– Единственная.

– А, ну да, ну да, – протянула Мавра и переставила солонку.

Илария посмотрела на неё поверх ложки.

– И что означает «ну да, ну да»?

– Ничего не означает. Ем.

– Мавра, ты что-то недоговариваешь, – заметила Илария.

– Я же говорю, ничего оно не означает, – отозвалась Мавра невозмутимо. – Просто вспомнила, что вашей матушке в позапрошлом году сватали Мертенса из Вельны. И что она отказала. И что мне это тогда показалось разумным, потому что у Мертенса зубы.

– У Мертенса действительно зубы, – согласилась Илария.

– Вот и я говорю.

Я молча ел кашу и старался не участвовать. Опыт восьми лет в коллективе, где было четыре женщины и одна кофеварка, научил меня: если при таком разговоре открыть рот, дальше говорить будут про тебя.

– А вы, господин барон, женаты не были, – немедленно вставила Мавра и подложила добавки уже мне.

Вот.

– Не был ни разу.

– И невесты нет.

– Мавра, у меня четыреста тридцать два золотых долга.

– Одно другому не мешает, – возразила Мавра и забрала у меня пустую миску. – Бывает, что и помогает.

Гуш издал звук. Очень короткий. Я не сразу опознал в нём смех, потому что до этого не слышал ни разу.

– Дядя Гуш, а вы видали, как он её держал? – влез Пим с набитым ртом. – Он ладони положил, и она перестала. Совсем перестала. Я думал, она забьётся, а она лежит.

– Видал я, как он держал, – подтвердил Гуш и отодвинул миску.

– Это же магия?

– Пим, не приставай к людям, – оборвала его Мавра.

– А чего я такого спросил-то? – возмутился он.

– Того. Ешь.

Илария за всё это время не проронила ни слова, но я чувствовал её взгляд затылком, и он был очень заинтересованный.

* * *

Обломок она выложила на стол, когда убрали посуду.

– Смотрите сюда, – велела она и развернула тряпицу прямо между хлебницей и солонкой.

Взяла пинцетом, поднесла к свету лучины и повертела.

– Значит, девятнадцать лет назад, – подытожила она, вертя обломок пинцетом.

– Или раньше. Капсула нарастала не сразу.

– Тобиас, кисейница жила в закрытом дворе. За стеной. Всю жизнь.

– Я это прекрасно знаю, – отозвался я.

– Тогда как?

Я не ответил, потому что ответов было слишком много и все неприятные. Стреляли снаружи, через стену, наудачу. Или стреляли внутри. Или её принесли уже подстреленной, а записали как здоровую.

– Илария. По записям – когда её привезли?

– Она не привезена. Она здесь родилась.

Вот тебе и раз.

– Значит, стреляли прямо на территории.

Я отодвинул кружку.

Илария положила обломок обратно на тряпицу и вытерла пинцет.

– Тут есть ещё кое-что, – добавила она и поднесла обломок ближе к лучине. – Посмотрите на грань.

Я посмотрел.

По одной из граней шла насечка. Три коротких штриха под углом, потом кружок. Очень мелко, но чётко – такое ставят не для красоты, а чтобы отличать своё от чужого.

Я забрал у неё пинцет.

– Это клеймо.

– Оно не гильдейское, – определила Илария и вернула обломок на тряпицу. – Гильдейские я знаю, я снаряжение закупаю. Это личное.

Гуш через стол протянул руку и взял обломок двумя пальцами – так осторожно, как будто боялся раздавить, и, наверное, правда боялся.

Посмотрел.

– Такое клеймо я уже видел, – произнес он и положил обломок обратно.

Все повернулись к нему.

Восемь фраз в неделю – это, если что, не преувеличение. Я потом считал.

– Где? – спросил я.

– На каменоломне, – Гуш положил обломок обратно на тряпицу. – К нам ходил человек. Брал зверьё. Ловчий. У него на всём такое стояло – на болтах, на силках, на клетках. Три чёрточки и кружок.

– Как звали?

Гуш подумал.

– Имени его не знаю, – признал Гуш, разводя огромными ладонями. – Его звали Ловчий, больше никак не звали.