Читать книгу "Наследство с когтями"

Глава 6

Первое, чего мне хотелось, это подойти и всё изорвать.

Я даже сделал шаг, но остановился на втором, потому что услышал у себя в голове очень отчётливый голос Тамары Львовны, которая тридцать один год заведовала ветблоком и никогда не повышала тона.

«Артём. Прежде чем трогать – опиши».

Я поставил фонарь на землю и потер руки.

Что ж, начнем.

* * *

Петля была растянута шагах в двадцати от опушки, на утоптанной прогалине у самой дороги. Верёвка – тонкая, плетёная в три пряди, не пеньковая: гладкая, скользкая, с восковой пропиткой. Такая не разбухает от росы и не скрипит.

Колышков шесть. Забиты не молотком, а вдавлены. Земля вокруг каждого не разбита, значит, ставили руками, налегая весом. Это долго. Это делает человек, который никуда не торопился и знал, что его не застанут.

В середине петли лежала приманка.

Я присел над ней.

Тушка. Куриная, ощипанная, разложенная неаккуратно, будто раскрытая книжка. И поверх неё – щепоть чего-то, что в свете фонаря казалось мне знакомым.

Я взял двумя пальцами и растёр.

Подшёрсток. Мунличий.

Не выгоревший. Свежий, ещё с отливом – из тех, что светятся.

Я сидел на корточках и очень медленно понимал, что означает щепоть свежего мунличьего подшёрстка в двадцати шагах от моей дороги.

Означала она вот что. У меня одиннадцать мунликов, все одиннадцать в двух дворах за оградой, и никто из них не линяет прямо сейчас, потому что линька у них в конце лета, и я это знал точно, потому что три недели назад перерыл склад до дна.

Значит, подшёрсток взяли не с моего двора.

Значит, где-то ходят чужие мунлики.

Значит, кто-то знает, где.

– Господин Тобиас, вы чего там? – окликнул Пим с телеги сиплым со сна голосом.

– Спи давай, ничего страшного.

– Так чего вы там нашли-то? – не унимался он.

– Силок нашёл, спи, я сейчас вернусь.

Он, конечно, не заснул. Он слез и подошёл, кутаясь, и стоял у меня за плечом, и я поймал себя на том, что рад ему.

– Пим. Смотри и запоминай, потом расскажешь Гушу. Верёвка вощёная, три пряди. Шесть колышков, вдавлены. Приманка – курица и мунличья шерсть, свежая. Повтори.

Он повторил. Со второго раза точно.

– Рвать его будем? – деловито уточнил Пим, разглядывая петлю.

– Рвать не будем, оставим как есть.

– Да почему же не будем?! – возмутился он.

– Потому что если мы порвём, он поймёт, что мы знаем, и переставит куда-нибудь, где мы не найдём, – я поднялся, отряхивая колени. – А так он придёт проверять.

* * *

Домой мы приехали в четвёртом часу, и Мавра открыла раньше, чем я постучал.

Она стояла в дверях со свечой, в шали поверх ночного, и по её лицу было понятно, что она не ложилась.

– Ну, чего привёз? – потребовала Мавра, не отходя от порога.

Я слез с телеги.

– Двадцать один золотой восемь серебряков.

Мавра моргнула.

– Сколько-сколько ты привёз? – переспросила она.

– Двадцать один золотой.

Я высыпал ей на ладонь кошель.

Она посторонилась, пропуская нас, взяла у Пима мешок и только на кухне, поставив свечу, выговорила:

– Двадцать один золотой, значит.

Я стянул мокрый плащ.

– Мавра, это очень мало.

– Это двадцать один золотой, – отчеканила Мавра таким тоном, каким объявляют о наследстве. – Твой дед привозил семь. Восемь один раз. Садись, я щи разогрею.

– Мавра, сейчас четыре утра.

– Значит, будет ранний завтрак, – распорядилась она и загремела чугунком. – Дёготь-то купил?

– Купил, как ты велела.

– Ну хоть что-то в этом доме делается по-людски, – проворчала Мавра, не оборачиваясь.

Она загремела чугунком, и я вдруг понял, что вот это её ворчание и есть то, ради чего люди возвращаются домой.

Я сел к столу.

– Мавра, я должен тебе кое в чём признаться.

– Ну, признавайся, чего уж там, – разрешила она.

– Соль я забыл купить.

– Так я и знала, что забудешь, – отозвалась Мавра и поставила передо мной солонку.

* * *

Совет собрался утром, и опять сам собой.

Гуш пришёл, потому что за ним послали. Илария приехала, потому что был день перевязки. Пим сидел на лавке с таким лицом, будто его допустили в совет старейшин, что в принципе было не так далеко от истины.

Кеша лежал в дверях, положив башку на порог. Мавра сделала вид, что его нет, и переступала через морду с полным безразличием, а он делал вид, что не замечает, и это у них, судя по всему, был отработанный за сорок лет ритуал.

Я выложил на стол щепоть подшёрстка.

– Мунличий он, – определил Гуш, растерев щепоть между пальцами.

– А свежий или лежалый?

Гуш взял, растёр, понюхал.

– Свежий, дней десять ему, – отозвался он и понюхал ладонь.

– Но наши-то сейчас не линяют.

– Наши в конце лета линяют, – согласился Гуш.

– Тогда откуда он взялся?

Гуш молчал долго. Потом отозвался:

– Взялся он с болота.

Все посмотрели на него.

– Гуш, на болоте есть мунлики?

– Есть там мунлики, – подтвердил он и кивнул в сторону ольшаника. – Дикие, немного. Ходят по кромке.

Я закрыл глаза.

Три недели. Три недели я живу в этом хозяйстве, веду племенную книгу, считаю виды, у меня пять из шести – и только сейчас, случайно, из-за силка на дороге, я узнаю, что за оградой ходят дикие мунлики.

– Гуш, почему ты мне про них не говорил?

– Так вы и не спрашивали, – отозвался он с искренним недоумением.

Он прав, – заметил Кеша с порога. – Он совершенно прав, и это, Реннел, твоя вина целиком. Ты составил опись имущества и ни разу не составил описи того, что знают твои люди.

Я взял племенную книгу и на чистом развороте написал сверху: «Что знает Гуш».

И потом сорок минут задавал вопросы.

* * *

К обеду у меня была первая карта окрестностей, начерченная со слов полутролля, и от неё волосы вставали дыбом.

Дикие мунлики по болотной кромке – «немного, штук пять, ходят».

Барсучьего типа зверь в северном овраге, которого Гуш звал «копач» и который, судя по описанию, вообще неизвестно кто.

Гнёзда чего-то крупного на старых соснах за прудом – «раньше были, теперь нет, лет пять как».

И, главное, – тропа. Не магическая. Обычная, натоптанная человеком тона вела вдоль болотной стороны, там, где ограды нет полверсты.

Я вёл пальцем по чертежу.

– И кто же по ней ходит?

– Этого я не знаю, – признал Гуш.

– А часто по ней ходят?

– Летом чаще ходят, – отозвался он.

– Гуш, а сам ты по ней ходил?

– Ходил, и не раз, – подтвердил он.

– И куда же она ведёт?

– Ведёт она к сараю, – отозвался Гуш.

Пауза.

– К какому ещё сараю?

– К тому, что за болотом, – пояснил Гуш. – Старый он. Не наш.

Илария медленно поставила кружку.

– Погодите, тут что-то не сходится, – вмешалась девушка, медленно поставив кружку. – За болотом ничьей земли нет. Там ваша земля. Полторы тысячи десятин, я границу знаю, у меня отцовский надел встык.

Я обернулся к нему.

– Гуш, как это понимать?

– Земля-то ваша, – согласился Гуш и развёл ладонями. – А сарай не ваш.

* * *

Мавра в этот момент чистила репу.

Она чистила её с самого начала совета, сидя у окна, и не проронила ни слова, и я про неё, честно говоря, забыл, потому что она умела быть в комнате незаметно, когда хотела.

Нож у неё дёрнулся.

Я услышал – не увидел. Услышал, что ритм сбился: скрип, скрип, скрип, пауза, скрип.

– Мавра, у меня к тебе вопрос.

– Ну, спрашивай, коли вопрос, – отозвалась она, не поднимая головы от репы.

– Ты про этот сарай что-нибудь знаешь?

– Мало ли сараев по округе стоит, – обронила Мавра, не оборачиваясь.

– Мавра, я спрашиваю серьёзно.

– Господин барон, я в ольшаник не хожу, – отчеканила она, и я мысленно поставил галочку в третий раз за месяц, – Мне семьдесят три года. У меня ноги.

– Я не спрашивал, ходишь ли ты. Я спросил, знаешь ли.

Тишина.

Скрип, скрип.

– Знаю, что стоит, – уступила Мавра и отложила нож. – Стоял он всегда. Егерский он.

Все повернулись к ней.

– В каком смысле егерский?

– В самом прямом, – отозвалась она и собрала очистки в подол. – При твоём прадеде егерь был штатный. При деде тоже. Сарай ему поставили, чтоб он с болота через весь парк со зверьём не таскался.

– Как его звали?

Мавра встала, ссыпала очистки в ведро, вытерла руки о передник.

И пошла к печи.

– Мавра, я задал тебе вопрос.

– Репа сама себя не сварит, – отрезала Мавра и понесла ведро к двери.

Реннел,– предупредил Кеша с порога очень тихо. – Не сейчас.

– Почему не сейчас?

Потому что если ты дожмёшь её при чужих, ты не получишь ответа никогда,– пояснил дракон. – А ты его хочешь получить.

Илария смотрела то на меня, то на Мавру, то на пустой дверной проём. И по её лицу я видел, что вопросов у неё накопилось уже гораздо больше, чем про сарай.

– Тобиас, вы сейчас с кем разговаривали? – осторожно поинтересовалась Илария.

– С управляющим, я же говорил.

– С тем самым невидимкой?– уточнила она.

– С ним самым.

Я придвинул к себе кружку.

Илария медленно кивнула.

– Хорошо, ладно, – сдалась она и поднялась из-за стола. – Я сделаю вид, что это нормально, потому что у меня перевязка, а потом мы с вами обязательно к этому вернёмся.

* * *

Пошли втроём: я, Гуш и Илария.

Пима я не взял, и это был первый настоящий скандал в моей карьере барона.

– Я с вами тоже пойду! – объявил Пим, встав в дверях.

– Никуда ты не пойдёшь.

– Я же силок видел, я всё запомнил! – не сдавался он.

Я отложил карту.

– Пим, послушай меня очень внимательно. Если там человек и если он с оружием, то нас трое взрослых и один мальчишка. Взрослые будут думать не про человека, а про мальчишку. Мы будем хуже соображать. Ты нас ослабишь, а не усилишь.

– Да не буду я вам мешать! – выкрикнул он.

– Будешь мешать самим своим присутствием.

Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что с притолоки посыпалось.

– Жёстко вы с ним, – заметила Илария, глядя на хлопнувшую дверь.

– Зато правдиво.

Я стал сворачивать карту.

– Одно другому не мешает, – обронила она. – Бывает, что и помогает.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и сразу же перестал.

* * *

Шли часа полтора.

Болотная сторона Урочища – это не болото в смысле трясины, а мокрый ольшаник, с кочками, с чёрной водой в понижениях и с комарами, которые ждали нас, кажется, лично.

Ограда там кончалась. Просто кончалась: столб, ещё столб, а потом пролом, и дальше уже ничего, только пеньки от столбов, вынутых, судя по всему, лет двадцать назад и не вкопанных обратно.

– Тут и правда полверсты, – выговорила Илария, остановившись у последнего столба. – Я думала, вы преувеличиваете.

– Я и сам не знал. Увидел на карте Гуша два часа назад.

Тропа шла вдоль ольшаника, и была она хорошая. Утоптанная. Не заросшая.

Гуш шёл первым и время от времени присаживался.

– Тут прошли двое, – определил Гуш, присев у одного места. – Один тяжёлый, один лёгкий. Тяжёлый в сапогах с подковкой, лёгкий босой.

Я присел рядом.

– Совсем босой?

– Или в чунях, что-то мягкое, – поправился он и обвёл отпечаток пальцем.

– А следы свежие?

– Позавчерашние они, – отозвался Гуш.

Через полверсты он присел ещё раз и долго молчал.

– Что ты там увидел?

– Собака прошла, – начал Гуш и тут же поправился: – Нет. Не собака.

Он развёл пальцами над отпечатком, показывая ширину.

– Зверь крупный, – добавил полутролль. – И когти не втянуты. У собак когти в след ложатся. И у этой ложатся. Но след круглый.

Я присел рядом.

Отпечаток был размером с мою ладонь. Круглый, широкий, с четырьмя пальцами и отчётливыми бороздками от когтей.

Я никогда такого не видел.

И вот тут у меня в первый раз за весь поход по-настоящему похолодело в животе – не от страха, а от профессионального: я двадцать лет смотрю на следы, и я не могу опознать вид.

* * *

Сарай стоял на сухом взгорке, за ольшаником, шагах в трёхстах от границы надела тен Овесков.

Небольшой. Крепкий. С новой дранкой на крыше – заплата года на два, не больше. Дверь на кованых петлях, и петли смазанные, я это увидел с двадцати шагов, потому что они не ржавые.

Вокруг – четыре клетки. Пустые, чистые, перевёрнутые вверх дном, чтобы не набиралась вода.

Я остановился и поднял руку.

Мы стояли за кустами минут десять. Никого.

– Гуш, внутри кто-нибудь есть?

Гуш втянул воздух.

– Зверя нет и человека нет, – отозвался он, втянув воздух. – Пахло вчера.

– А чем именно пахло?

– Кровью пахло, немного, – перечислил Гуш. – И салом.

Я подошёл к двери.

Замка не было. Была вертушка – деревянная, снаружи, и запирала она дверь снаружи, а не изнутри, что означало ровно одно: тут держат не людей.

Я открыл.

Внутри оказалось чисто.

Вот что меня подкосило больше всего – помещение было убрано. Пол выметен. Вдоль стены стеллаж, на стеллаже в порядке: мотки верёвки той самой, вощёной, трёх толщин. Колышки, связанные по шесть. Сетка, свёрнутая правильно, узлом наружу. Ошейники, размеров пять, от кошачьего до собачьего. Кожаные намордники. Стеклянные банки с притёртыми крышками.

И на верхней полке – стопка тетрадей.

Я взял верхнюю.

Открыл.

И минуты две стоял столбом, как стоял три недели назад над приходной книгой Кеши.

Потому что это был журнал.

Дата. Место. Что взято. Пол, примерный возраст, состояние. Куда сдано. Сколько получено.

Аккуратным, мелким, страшно разборчивым почерком.

– Тобиас, вы побелели, – забеспокоилась Илария от двери.

Я протянул ей тетрадь.

Она читала долго. Потом подняла глаза.

– Это ведёт человек, который любит своё дело, – определила она, дочитав страницу.

Я забрал тетрадь обратно.

– В этом-то и вся беда.

– Мне от этого нехорошо, – призналась Илария.

– Как и мне, – ответил я, не сводя глаз со страниц тетради.

Я полез за следующей.

Я пролистал назад. Тетрадь была начата в прошлом году. На стеллаже лежало ещё восемь.

Я взял самую нижнюю. Открыл первую страницу.

Дата стояла двадцатидвухлетней давности.

И почерк был другой.

* * *

Мы просидели в засаде до темноты.

Точнее, до темноты просидели я и Гуш. Иларию я отправил домой в шестом часу, и это был второй скандал за день, и он был потяжелее первого.

– Никуда я не поеду, – отрезала она, не выпуская сумки.

– Илария, у вас дорога на надел через ольшаник в темноте.

– Я двенадцать лет по этому ольшанику езжу к вашим зверям в темноте! – вспыхнула она.

– И у вас с собой сумка на восемнадцать золотых.

Я кивнул на её плечо.

– Которую вы восстанавливать будете два года. Если тут ходит человек, который берёт живьём, и он вас встретит на тропе – вы отдадите ему сумку и будете правы. А потом два года не сможете лечить.

Она молчала секунд десять.

– Это подлый аргумент, – выговорила она после долгого молчания.

– Зато верный.

– Он и подлый, и верный сразу, – согласилась Илария и закинула сумку на плечо. – Тобиас. Если вы там что-то без меня решите, я вам этого не прощу, – добавила она, а затем уехала.

* * *

Он пришёл в одиннадцатом часу.

Мы с Гушем сидели за поваленной ольхой в сорока шагах от сарая, и я уже дважды успел подумать, что это была плохая идея, когда Гуш положил мне ладонь на плечо. Просто положил. Ладонь у него была размером с лопату, и под ней я перестал шевелиться очень естественно.

По тропе шёл человек.

Не крался. Шёл спокойно, вразвалку, и негромко насвистывал.

Немолодой – я это понял по походке раньше, чем разглядел. Невысокий, жилистый, в короткой куртке, с мотком верёвки на плече и с мешком. Из мешка ничего не торчало.

Он дошёл до сарая, откинул вертушку, зашёл. Внутри стукнуло, звякнуло.

И оттуда, изнутри, очень спокойно окликнули:

– Ну заходите уже, барон. Комаров-то сколько.

* * *

Я вошёл.

Гуш вошёл следом и заслонил дверной проём, и это было настолько внушительно, что я почувствовал себя увереннее, чем следовало.

Человек сидел на чурбаке и разматывал верёвку. При свете лампы ему оказалось лет пятьдесят пять. Обветренное лицо, седая щетина, живые весёлые глаза и очень опытные руки – я на них я всегда смотрел первым делом.

– Фойт я, ловчий, – представился он, не вставая и не переставая разматывать верёвку. – Можно просто Фойт, меня тут все так зовут.

– Тобиас дан Реннел.

Я остался стоять в дверях.

– Знаю я, кто вы, уже три недели, – отозвался Фойт. Вы кисейницу на крыло подняли, про это уже в Кальтене знают.

– Вы ставите силки на моей земле.

– Ставлю, и не первый год, – согласился он охотно.

– И вы это вот так спокойно признаёте.

– А чего мне не признавать? – удивился Фойт и отложил моток. – Барон, вы сейчас будете говорить про грамоту и заповедное собрание, а я вам сразу скажу: я вашу грамоту наизусть помню. Там сказано, что нельзя брать зверя из собрания. Из собрания – это который в вольере. А который по болоту сам бегает, тот ничей, на него королевского запрета нету, я четырежды у стряпчего спрашивал, и вот тут, – он хлопнул по нагрудному карману, – у меня выписка.

Я стоял и молчал.

Потому что он был прав.

Я три недели читал грамоту и точно знал, что он прав.

Я сел на второй чурбак.

– Вы двадцать два года берёте зверя с моей земли.

– Я двадцать два года веду промысел на ничьей живности, – поправил Фойт. – Разница, барон, в одно слово, а стоит она девять лет каторги.

– Тетради на полке ваши?

– Верхние восемь мои, – подтвердил он.

– А самая нижняя чья?

Фойт перестал улыбаться.

Не резко. Просто улыбка ушла с лица, как вода в песок, и стало видно, что глаза у него не весёлые, а внимательные, и такими они, наверное, были всегда.

– Нижняя не моя, – выговорил он и перестал улыбаться.

– А чья же она тогда?

– Барон, давайте я вам сперва предложу дело, – свернул Фойт, а потом мы про нижнюю. Потому что после того как вы прочитаете, многое может измениться.

* * *

Я сел на второй чурбак.

Гуш остался в дверях.

– Говорите, я слушаю.

– Вам нужен шестой вид, – начал Фойт и подался вперёд.

Я не сумел не дрогнуть, и он это заметил.

– Не удивляйтесь. В уезде полторы тысячи душ, барон, и все всё про всех знают. Я знаю, что у вас девять видов, из них четыре по одному. Я знаю, что вам надо шесть. И я знаю, – он поднял палец. – Чего вы не знаете.

– И чего же я не знаю?

– Что мунлики по болоту – не ваши, – объявил он.

– В каком смысле не мои?

– В самом прямом смысле, – отозвался Фойт и наклонился ближе. – Барон, ваши лунные лисы в вольере – они рыжие в подпал, с зелёным по краю. Так?

– Всё верно, рыжие в подпал.

– А болотные серые, с голубым по краю, – договорил он и откинулся назад.

Я замер.

Я поднялся с чурбака.

– Это другой подвид.

– Это чего такое? – не понял Фойт.

– Это, если по-простому, может быть отдельный вид.

Фойт откинулся и хлопнул себя по колену.

– Ну вот и договорились, – отозвался он с явным удовольствием и хлопнул себя по колену. – А я двадцать два года это знаю, и никому не сказал, потому что кому оно надо. Скупщику всё равно, он по весу берёт.

Я сидел и лихорадочно считал.

Отдельный вид. На моей земле. Дикий, значит, размножается, значит, полноценный. Если отловить пару – не одну особь, а пару, – и посадить в двор…

Это шестой вид.

Без тропы. Без экспедиции. Без денег.

Я снова сел.

– Что вы хотите взамен?

– Вот это разумный вопрос, – одобрил Фойт и отложил верёвку окончательно. – Хочу договор. Я вам ловлю пару, живых, целых, без единой ссадины. Я барон, работаю чисто, у меня падёж полтора процента, спросите кого хотите. Вы мне за это даёте право промысла по болотной кромке на десять лет. Письменно. С печатью.

– То есть я вам узакониваю то, что вы и так делаете.

– То есть вы мне даёте бумагу, с которой меня не повесят, когда сюда придут новые хозяева, – поправил Фойт очень спокойно. – Барон, я не дурак. Курорт я переживу хуже, чем вас. У вас я хоть по кромке хожу. У них тут будет забор и стража.

Я задумался.

Долго – минуты две, наверное, и всё это время он сидел и не торопил, и вот это молчание было хуже любого напора.

Я поднял на него глаза.

– Нет, такого договора не будет.

Фойт поднял брови.

– Обоснуйте отказ, – потребовал он, подняв брови.

Я подался вперёд.

– Обосную, слушайте. Если это отдельный вид, то на болоте их пять. Пять, Фойт, вы сами говорили Гушу – «немного, штук пять». Вид из пяти особей. Вы у него двадцать два года берёте.

– Я беру по одному в три года.

– А их всего пять.

Я загнул палец.

– Значит, вы у него забрали семь. Значит, их было двенадцать.

Фойт молчал.

– Права промысла я вам не дам. Ни на десять лет, ни на год.

– Тогда я буду брать без бумаги.

– Будете. А я поставлю ограду. Полверсты. Не завтра – у меня двадцать один золотой, – но поставлю.

– На это надо золотых сто.

– Я это прекрасно знаю.

– У вас их нет.

– Пока нет, – я спокойно пожал плечами.

Фойт смотрел на меня и, кажется, впервые за разговор соображал всерьёз.

– Знаете, барон, а ведь вы дурак, – заключил он наконец и почесал щетину.

– Возможно.

– Точно дурак. Вам сейчас нужен шестой вид, и я его вам приношу на блюде, а вы отказываетесь ради того, чтобы через двадцать лет их было пятнадцать вместо пяти.

– Именно ради этого.

– Через двадцать лет тут будет курорт, – напомнил он.

– Может, и будет. Но если я вам сегодня подпишу бумагу, то он тут будет точно. Потому что смысла держать эту землю за собой уже не будет никакого.

Фойт долго на меня смотрел.

Потом встал, взял с полки нижнюю тетрадь и положил мне на колени.

– Ладно, будь по-вашему, – уступил он и снял с полки нижнюю тетрадь. – Тогда про нижнюю.

* * *

– Я в этом сарае с тридцати лет, – начал Фойт, положив тетрадь мне на колени. – А до меня тут двадцать с лишним лет сидел другой человек, и он меня учил. Всему, что я умею. Верёвки вощёные – его. Клеймо – его, три чёрточки и кружок, я его на своём оставил, потому что он так велел, а я к нему хорошо относился.

– Кто он был такой?

– Он служил в Урочище, – отозвался Фойт. – Егерем. Штатным, при вашем прадеде и деде. Жалованье, дом, всё как положено.

Я закрыл глаза.

Свой. Внутри ограды. С полным правом ходить где угодно.

– Он стрелял по вашим зверям, барон, – продолжил Фойт, не глядя на меня. – Не всегда убивал. Ему живьём было нужно, а живьём с болтом – это как повезёт. Кисейниц он взял четырёх, я знаю, потому что в тетради записано.

– Зачем ему это было нужно?

– Затем же, зачем все. Деньги.

– Ему платили за это в Урочище!

– Ему платили в Урочище восемь золотых в год, – напомнил Фойт и поднял на меня глаза. – А за одну кисейницу в Кальтене давали шестьдесят.

Я сидел с чужой тетрадью на коленях.

– Что с ним стало? – спросил я.

– Ушёл он отсюда, – отозвался Фойт. – Двадцать два года назад, зимой. Внезапно. Мне сарай оставил и всё, что тут есть, и велел не искать.

– Он умер, как вы думаете?

– Этого я не знаю, – признал Фойт и развёл руками. – Барон, я его двадцать два года не видел и не искал, как велено. Но вот что я вам скажу, раз уж пошло, – он помолчал. – Ушёл он не сам по себе. Ушёл, потому что кто-то в вашем доме про него узнал.

– И кто же про него узнал?

Фойт посмотрел на меня очень внимательно.

– А вот это вы спросите дома, – посоветовал он и поднялся с чурбака. – У вас там, барон, две живые души, которые то время застали. Дракон ваш и старуха.

* * *

Обратно шли молча, и только когда впереди сквозь ольшаник показался огонёк в кухонном окне, Гуш вдруг остановился.

– Господин, я скажу одну вещь, – начал он.

– Говори, что там у тебя.

– Правильно, что не подписали.

Я остановился.

За три недели это была самая длинная одобрительная речь, которую я от него слышал, и честно говоря, мне от неё стало легче, чем от двадцати одного золотого.

– Спасибо, Гуш.

– Только ограду ставить надо, – добавил он, шагая дальше.

– Надо, я знаю.

– Сто золотых.

– Я это прекрасно знаю.

Гуш думал шагов десять.

– У Ксаверия они есть, – обронил Гуш, не сбавляя шага.

Я споткнулся.

Я остановился.

– Что ты сейчас сказал?

– Я говорю, у Ксаверия они есть, – повторил Гуш терпеливо. – В подвале, под зимовником. Он туда ходит.

Я стоял в мокром ольшанике, в темноте, и в кухонном окне впереди горел огонёк, и в этом окне сидела семидесятилетняя женщина, которая двадцать два года назад что-то узнала про егеря с тремя чёрточками и кружком.

– Гуш, а ты откуда знаешь про подвал?

– Так я ему там дверь чинил, – отозвался Гуш и пошёл дальше. – В позапрошлом году.