Читать книгу "Наследство с когтями"

Глава 5

Собирались два дня, и за эти два дня я узнал про своё хозяйство больше, чем за предыдущие две недели.

Потому что одно дело – читать в приходной книге строку «поставка алхимическим домам, тридцать восемь золотых», и совсем другое – пойти на склад и посмотреть, что там, собственно, лежит.

Склад был в северном крыле, в двух комнатах с окнами на глухую стену. Ключ висел на гвозде в кухне, у всех на виду, и это уже говорило о многом.

Я открыл. Постоял в дверях, а затем произнёс слово, которого баронам говорить не положено.

– Чего вы там увидели? – забеспокоился Пим у меня за спиной.

– Ничего хорошего. Неси лампу.

* * *

Там было сырьё. Много. Мешки, короба, связки, подвешенные к балке пучки. Собирали годами – сбрасывала чешую Гортензия, линяли мунлики, перья, лез из шкуры пеплогрив.

Всё это лежало вперемешку, в холщовых мешках, и мешки стояли под окном.

Я поднял лампу выше.

– Пим, кто всё это складывал?

– Не знаю я, всегда так лежало, – отозвался он, вертя головой.

– А «всегда» – это сколько лет?

– Да сколько себя помню, – ответил Пим, немного подумав.

Я развязал ближайший мешок.

Мунличий подшёрсток. Тот самый, который светится. Фунтов семь, и стоит он, судя по книге, четыре серебряка за фунт, потому что из него алхимики тянут светящуюся нить и делают дорогие лампы, которые не гаснут.

Я вынул горсть и поднёс к лампе.

Серый.

Не бледно-зелёный, не с отливом. Просто серый, как из-под старого кота.

Я растёр горсть между пальцами.

– Он весь выгорел.

– В каком смысле выгорел? – не понял Пим и подошёл ближе.

– Эта штука светится потому, что в ней есть вещество, которое разрушается на свету. Медленно, но разрушается. Держать надо в темноте, в закрытом коробе. А оно у вас три года лежало под окном.

Пим посмотрел на мешок. Потом на окно. Потом на меня.

– Это я его туда поставил, – выговорил он тихо и опустил лампу.

– Когда ты его туда поставил?

– Года два назад, – признался Пим. – Мне бабка велела мешки от сырости убрать, а под окном сухо…

Он замолчал.

Вот тут была развилка, и я её очень хорошо почувствовал. Можно было отделаться словами «ничего страшного». Это было бы неправдой, он бы понял, что неправда, и в следующий раз просто промолчал бы.

– Это плохо, Пим. Ты угробил, навскидку, золотых на пять.

Он побелел.

– Но при этом ты сейчас единственный человек в этом доме, который знает, почему так вышло. Мавра не знает. Гуш не знает. Я узнал минуту назад и только потому, что ты не смолчал. Поэтому иди сюда и слушай, что мы будем делать дальше.

* * *

Дальше мы делали то, что в питомнике называлось скучным словом «ревизия», а на деле было единственным способом узнать, чем ты владеешь.

Три дня, вместо двух, мы вчетвером перебирали склад.

Раскладывали по видам. По годам, где можно было определить. По качеству.

Я учил их сортировать. Не потому, что мне нравится учить, а потому, что иначе пришлось бы делать всё самому.

– Смотри сюда внимательно, – начинал я, держа перед ним два пера. – Вот это и вот это. Какая между ними разница?

– Да одинаковые они, – пожимал плечами Пим.

– Совсем не одинаковые, возьми на просвет.

Я вкладывал перья ему в руку.

Он брал.

– Тут какие-то полоски, – определял он через минуту, поднимая перо к лампе. – А тут ровное всё.

– Правильно увидел, полоски – это стресс. Голод, болезнь, испуг. Перо росло рывками. Такое ломкое, для нити не годится, идёт в дешёвый сбор. А ровное – целое. Разница в цене втрое.

– Прямо-таки втрое?! – не поверил он и уставился на перо заново.

– Ровно втрое, я тебе потом на счетах покажу.

И мы сортировали дальше, и Пим уже сам поднимал каждое перо к лампе, и на третий день он делал это быстрее меня.

Мавра всё это время ходила мимо с видом человека, который лично не участвует, но проверяет. Один раз остановилась над коробом с чешуёй Гортензии, взяла пластину, повертела.

– Мылом бы её, – обронила Мавра, вертя пластину в пальцах.

– Что именно мылом?

– Протереть бы её мылом, мутная она вся, – пояснила Мавра и подставила пластину к свету.

Я взял пластину. Она была мутная – налёт, известковый, от воды в её лохани.

Я забрал у неё пластину.

– Мавра, ты просто гений.

– Я и без тебя это знаю, – согласилась Мавра и ушла к печи.

Мыли всю чешую. Двести шестьдесят пластин.

* * *

Итог ревизии.

К продаже годного – на пятнадцать, может, семнадцать золотых, если брать по книге и торговаться прилично.

Испорченного, выгоревшего и просто сгнившего – примерно на столько же.

То есть половину годового дохода я потерял до того, как вообще вошёл в этот дом. И потерял её потому, что никто не объяснил четырнадцатилетнему мальчишке, что светящуюся шерсть нельзя держать на свету.

Я записал это в племенную книгу, на отдельный лист, крупно, и подписал: «Хранение. Правила. Читать всем».

Правил вышло девять.

* * *

Накануне отъезда у меня в кухне состоялось совещание, которого я не назначал.

Оно образовалось само, как образуются пробки на дороге: я зашёл выпить воды, там сидела Мавра, следом заглянул Пим, потом приехала Илария – привезла мазь и осталась, потому что Мавра её усадила, а на крыльце в дверном проёме лежал Кеша, и его к счастью, слышал я один.

– Значит, так, записываю, – объявила Мавра, доставая с полки обгрызенный карандаш. – Соль.

– Мавра, я еду продавать, а не покупать.

– Соль, три фунта, – повторила она и записала, не поднимая головы. – Дальше. Нитки чёрные, потому что чёрных нет, а у тебя на камзоле третий день дыра под мышкой, и ты в ней к людям поедешь.

– Нет у меня никакой дыры.

– У тебя есть дыра, подними руку, – велела Мавра.

Я поднял руку. Дыра была.

Я опустил локоть.

– Пиши нитки.

– Нитки. Свечи, потому что ты их жжёшь как не в себя. Гвоздей четвёртого номера, Гуш просил. Дёгтю, – она писала, шевеля губами. – Ремешок для Пима, у него башмак подвязан бечёвкой, стыд один.

– Бабка, ну ты чего при людях! – вспыхнул Пим.

– Молчи и не встревай, – отрезала Мавра, не отрываясь от списка. – Ты не за себя стыдишься, ты за дом стыдишься. Дальше…

Скажи ей, что у тебя двадцать монет,– заметил Кеша с крыльца.

– У меня всего двадцать одна монета, Мавра, и та медная.

– А вот продашь товар – и будет больше, – отозвалась она невозмутимо и записала дёготь.

Илария всё это время сидела, подперев щёку, и наблюдала с плохо скрытым удовольствием.

– Тобиас, а к кому вы вообще едете? – поинтересовалась Илария.

– Еду к Дербену, больше не к кому.

Она перестала улыбаться.

– К Дербену вам ехать не стоит, – предупредила она, и улыбка быстро исчезла с ее губ.

– А почему не стоит?

– Потому что он вашего деда четырежды выставлял, – объяснила Илария и подтянула к себе кружку. – Он мне сам рассказывал, с наслаждением, за кружкой. Он на фамилию Реннел реагирует, как на комара.

Я развёл руками.

– Больше в Вельне ехать не к кому.

– Некому, тут вы правы, – согласилась она и отставила кружку. – Тогда слушайте, что про него нужно знать. Первое: он никогда не смотрит товар, если ему сказали «посмотрите товар». Он смотрит, если ему сказали цифру и он захотел проверить. Второе: у него больная спина, и после полудня он злее. Третье – и это главное, – он терпеть не может, когда торгуются с середины. Называйте свою цену сразу и настоящую, иначе он закроется.

Я записал. Прямо там, на обороте Мавриного списка, между дёгтем и ремешком.

– Откуда вы всё это про него знаете?

– Я у него снадобья беру восемь лет, – пояснила Илария, разглядывая меня поверх кружки. – Барон, вы вообще имейте в виду: в уезде живёт полторы тысячи человек, и все всё про всех знают. Вы тут единственный, кто не знает ничего.

А вот это, – вставил Кеша с крыльца. – Самое умное, что было произнесено в этой кухне за сорок лет. Запиши и это.

Я записал и это.

– И ещё одно напоследок, – добавила Илария, вставая из-за стола. – Если он спросит, откуда вы знаете про сортировку пера, – не отвечайте «из книг».

– А почему не отвечать?

– Потому что вы врёте отвратительно, – объяснила она, завязывая тесёмки плаща. – Я вам это по-дружески.

Она уехала.

Мавра посмотрела ей вслед, потом на меня, потом опять вслед.

– Ну-ну, поглядим, – протянула она, глядя гостье вслед.

– Мавра, ты что-то хочешь сказать?

– Я молчу, ничего я не говорю, – открестилась Мавра и вернулась к списку. – Я, между прочим, дёготь записала.

* * *

Выехали затемно, на телеге, с Пимом на облучке и с грузом под рогожей.

Вельна – полдня пути на север. Городок тысячи на четыре душ: рынок, две церкви, ратуша, четыре кабака, гарнизон в тридцать человек и полный набор контор, который положен уездному городу. Приличный город – Кальтен – в трёх днях, туда бы за настоящими деньгами, но на шесть дней я Урочище оставить не мог.

Дорога шла лесом, потом полем, потом опять лесом, и первые два часа Пим молчал так громко, что я не выдержал.

– Ну, выкладывай уже.

– Чего выкладывать-то? – отозвался Пим с облучка.

– Ты меня хочешь о чём-то спросить с самого выезда.

Пим засопел.

– Господин Тобиас, а вы в наёмниках были? – выговорил он наконец.

– В наёмниках я не был ни дня.

– А знакомых из них знаете? – не отставал Пим.

– И знакомых не знаю. А зачем тебе это?

– Я уйду в шестнадцать, как разрешат, – объявил он, перехватывая вожжи.

– И куда же ты уйдёшь?

– В вольный отряд. К южной границе. Там за поход платят два золотых, а если добыча – то доля.

Я подумал, что ответил бы на это взрослый и мудрый человек, и понял, что не знаю. У меня в питомнике была лаборантка, которая три года собиралась уйти в модельный бизнес, все ей объясняли, что это глупость, – она ушла, и всё у неё вышло прекрасно. А был Славик, который уходил в охранники, и его отговорили, и он до сих пор жалеет.

Я смотрел на дорогу.

– Хорошо, что ты уже решил.

Пим повернулся так резко, что телега вильнула.

– Чего же тут хорошего? – не понял он и обернулся так резко, что телега вильнула.

– Хорошо, что ты знаешь, чего хочешь. Большинство не знает.

– И вы не станете говорить, что это дурь? – усомнился Пим.

– Не стану, а скажу тебе другое. Тебе четырнадцать. До шестнадцати два года. За два года ты можешь стать в отряде обузой, а можешь стать человеком, за которого дерутся сотники. Разница только в том, чем ты эти два года занят.

– И чем мне эти два года заниматься? – уточнил он.

Я стал загибать пальцы.

– Учиться считать для начала. И писать. И читать следы. И перевязывать раны. Знаешь, кого в отряде берегут больше всех?

– И кого же там берегут? – заинтересовался Пим.

– Того, кто умеет зашить. Мечом махать умеют все, а зашить – один.

Пим долго молчал.

– А меня госпожа тен Овеск научит? – спросил он наконец.

– Ты у неё сам спроси. Она откажет только по делу.

– Так она же злая, – засомневался Пим.

– Она не злая, а уставшая. Это совсем разное.

* * *

В Вельну въехали к полудню.

Алхимический дом Дербена стоял на задах рыночной площади – низкое здание с зелёными ставнями и вечным запахом, от которого у меня заслезились глаза ещё во дворе.

Сам мастер Дербен вышел через четверть часа: маленький, круглый, в фартуке, прожжённом в семи местах, с руками, окрашенными до локтей в тёмно-фиолетовое.

Посмотрел на телегу. Потом на меня.

– Реннел, значит, – обронил он без всякого выражения и вытер руки о фартук.

– Барон дан Реннел.

– Барон, – согласился Дербен. – Ну-ну. Ваш дед мне четыре года возил гниль в мешках и требовал по книге. Я, милостивый государь, отказал ему на четвёртый раз и с тех пор сплю спокойно. Разворачивайте телегу.

– Посмотрите сначала.

– Мне не на что смотреть.

Я придержал рогожу.

– Мастер Дербен, дайте мне двадцать минут. Если гниль – разворачиваю и больше не приезжаю.

Он вздохнул так, как вздыхают люди со слишком мягким характером для их ремесла.

– Двадцать минут.

* * *

Мы сняли рогожу.

Дербен подошёл. Взял первый короб – с пером, разложенным по трём разрядам, – и открыл.

И замер.

Потом молча вынул перо из верхнего отделения. Поднёс к свету. Положил. Вынул из среднего. Поднёс. Положил.

– Кто сортировал? – спросил он.

– Мы с мальчишкой и сортировали.

– По какому признаку?

Я вынул перо из верхнего отделения.

– По поперечной исчерченности. По стрессовым полосам. Первый разряд – чистое, второй – до трёх полос, третий – ломкое, в дешёвый сбор.

Дербен поднял на меня глаза.

– Это знают человек шесть в королевстве, – выговорил он, не выпуская пера из пальцев. И все шестеро сидят в столичной гильдии и никому не рассказывают, потому что на этом мы, скупщики, и живём. Вы откуда знаете?

– Вычитал из книг.

Я отвёл взгляд.

– Из каких?

– Из редких.

Он посмотрел на меня ещё раз, очень внимательно, и я в который раз подумал, что вру отвратительно.

– Показывайте дальше, – распорядился Дербен и шагнул к следующему коробу.

Дальше был мунличий подшёрсток – тот, что уцелел в глубине мешков, три фунта из семи. Дальше чешуя, отмытая от налёта, двести шестьдесят пластин, разложенных по толщине. Дальше сброшенный панцирный слой Гортензии, который я нашёл случайно и который, как выяснилось, стоил дороже всего остального вместе взятого, потому что из него тянут плёнку для линз.

И в самом конце, в отдельной коробочке, обложенное ватой, – четыре пера кисейницы.

Дербен открыл коробочку.

И сел.

Прямо на бочку, стоявшую рядом, и просидел так с полминуты.

– Это у вас откуда, – выговорил он, не отрывая глаз от коробочки.

– С кисейницы.

– Кисейница дала перо?

Я прикрыл коробочку ладонью.

– Кисейница дала перо. Она перелиняла впервые за девять лет. Так бывает, когда животное перестаёт болеть.

Дербен закрыл коробочку. Открыл. Снова закрыл.

– Барон дан Реннел, пройдёмте в дом, – выговорил он совершенно другим голосом и поднялся с бочки.

* * *

Торговались час сорок.

Я знал по книге, сколько платили деду. Дербен знал, что я знаю. Оба знали, что дедовы цены были ценами за гниль.

Сошлись на двадцати одном золотом восьми серебряках.

Двадцать один золотой. Против четырёхсот тридцати двух долга – плевок. Но это были первые деньги, которые Урочище заработало за четыре года, и расписку я подписывал с чувством, которого стыдился бы, если б кто видел.

– За кисейницу считаю отдельно, – предупредил Дербен, отсчитывая монеты. – Восемь золотых за четыре пера. Это грабёж с моей стороны, и вы это поймёте, как только заглянете в столичный прейскурант. Я честно предупреждаю, но деньги вам нужны сегодня.

– Нужны сегодня, вы правы.

Я подставил ладонь.

– Вот именно, – он придвинул столбик монет. – И слушайте меня, барон. Если она перелиняет ещё раз – не везите сюда. Везите в Кальтен, в дом Виттеринга, и просите вчетверо. Скажете, от меня.

– Почему вы это говорите?

Дербен вытер фиолетовые руки о фартук.

– Потому что я тридцать лет смотрю, как в Урочище всё дохнет, – отозвался он, вытирая фиолетовые руки о фартук. – И мне это надоело раньше, чем вам.

* * *

Ростовщический дом Кернель занимал угловое здание на площади, с настоящими стёклами в окнах и мальчиком-привратником, который смотрел на посетителей как на грязь.

Меня приняли сразу.

Это была первая неприятность. Когда должника, просрочившего на месяц, принимают сразу и без записи, значит, его ждали.

Конторщик – сухой, вежливый, с глазами, лишёнными всякого интереса, – выложил передо мной бумагу.

– Долговое обязательство барона Тобиаса дан Реннела на двести золотых, – зачитал он, разворачивая ко мне бумагу. – Уступлено купеческому консорциуму «Солнечный Кряж» четвёртого числа сего месяца. Уведомление вам направлено.

– Я хочу говорить с вашим управляющим.

– О чём именно вы хотите говорить? – уточнил конторщик.

– О перекредитовании. У меня появился доход.

Конторщик посмотрел на меня почти сочувственно.

– Барон, дом Кернель более не является вашим кредитором, – пояснил он и сложил руки на столе. – Мы не можем ссудить вас под ваш долг, потому что ваш долг нам не принадлежит.

– Тогда дайте под доход.

– Под какой доход?

Я положил на стол расписку Дербена.

Конторщик прочёл. Аккуратно вернул.

– Двадцать один золотой в квартал, – прочёл он и аккуратно вернул мне расписку. – При долге четыреста тридцать два и обременении в виде судебного пересмотра грамоты, назначенного на осень. Барон, я двадцать лет в этом ремесле. Мне вас жаль. Но я не дам вам ни медяка, и никто в этом городе не даст, потому что все уже знают.

– Что знают?

– Что «Солнечный Кряж» ставит на вашей земле курорт, – сообщил конторщик и поднялся, показывая, что разговор окончен. – И что земля будет свободна к зиме.

* * *

Она ждала меня на улице.

Я вышел из конторы, щурясь на солнце, и увидел у коновязи женщину в дорожном платье цвета мокрого песка, без единого украшения. Это отсутствие украшений стоило дороже, чем всё украшенное на площади.

Лет тридцать. Волосы убраны просто. Лицо приятное и совершенно спокойное.

– Барон дан Реннел?

– Он самый, к вашим услугам, – подтвердил я, щурясь на солнце.

– Иветта Марвейн, – она чуть наклонила голову. – Представляю консорциум «Солнечный Кряж». Не пугайтесь, я не за деньгами. Я здесь третий день и, признаться, отчаялась вас дождаться. Вы очень редко выезжаете.

– У меня хозяйство.

– Я об этом знаю, потому и хочу поговорить, – отозвалась она и отпустила повод. Уделите полчаса? Угощу обедом, и это не взятка, а просто обед: я с утра ничего не ела, а голодной говорить не умею.

Я хотел отказаться.

И понял, что если откажусь, то весь обратный путь буду придумывать, что бы я ей ответил.

Я убрал бумаги за пазуху.

– Полчаса я вам уделю.

* * *

Обедали в трактире у ратуши, в углу. Она действительно ела – не изображала, а ела, с аппетитом, и заказала себе пива, чем окончательно сбила меня с толку.

– Начну с неприятного, – предупредила она, отставив кружку. – Вы, вероятно, ждёте, что я стану вас пугать. Не стану. Дела обстоят так, что мне не нужно.

– Я в курсе, как обстоят дела.

– Тогда перейду к предложению, – девушка вытерла руки салфеткой. – Консорциум предлагает следующее. Первое: полное погашение всех ваших обязательств, включая недоимку по земельному сбору. Четыреста тридцать два золотых с мелочью, и вы выходите из этого чистым.

– А что у вас второе?

К своей кружке я не притронулся.

– Второе: единовременная выплата. Тысяча двести золотых. Это, барон, честная цена за землю, которую по грамоте продать нельзя. Мы платим не за землю. Мы платим за то, чтобы вы не мешали пересмотру.

– И третье, надо полагать, тоже есть?

– Третье понравится вам меньше всего, – предупредила Иветта и отложила салфетку. – Потому что оно искреннее. Мы предлагаем вам должность. Смотритель зверинца в составе будущего курорта. Жалованье сто восемьдесят золотых в год, дом, штат из шести человек и полное содержание животных за наш счёт.

Я поставил кружку.

– Вы хотите оставить зверинец?

– Разумеется, оставить, – подтвердила она, и в её голосе впервые мелькнуло что-то живое. – Барон, вы, кажется, вообразили, что мы приедем и всё вырежем. Зачем? Живой зверинец с редкими тварями – лучшее, что может быть у курорта. Люди платят за то, чего не видели. Мы не собираемся уничтожать ваше собрание. Мы собираемся наконец его содержать. Как следует. С деньгами.

Она достала из сумки сложенный лист и развернула на столе.

Это был план. Начерченный хорошо, рукой человека, который умеет чертить.

Контур Урочища. Новая дорога, широкая, с юга. Постройки вдоль пруда. И в северной части, где сейчас шесть разваленных дворов, – четырнадцать вольеров, размеченных с приличными отступами и, судя по всему, с проточной водой.

Четырнадцать. У меня было шесть, и три из них текли.

– У вас слепой громоящер, – напомнила Иветта, ведя пальцем по чертежу. – Ему нужен подогреваемый настил, иначе он не переживёт ещё двух зим. Настил стоит сорок золотых. У вас их нет. У нас есть.

Я молчал.

– У вас одиннадцать лунных лисиц на два двора, – продолжала она. – Норма – восемь на такую площадь. Они грызутся, вы наверняка видели. Расселить – ещё один двор, тридцать золотых. У нас есть.

– Откуда вы знаете про лисиц?

– Я читала записи вашего деда, – пояснила она, не поднимая головы от плана. – Их продавали. В городе, за долги, четыре года назад. Купили мы. Барон, о вашем хозяйстве я знаю, вероятно, больше вашего, и это не угроза, это моя работа.

Я смотрел на план.

Самое паршивое было в том, что план был хороший. Я сам бы такой начертил, если бы мне дали денег.

– Что вы будете делать с перекрёстком? – спросил я.

Иветта чуть подняла брови.

– С каким ещё перекрёстком? – не поняла она.

– С перекрёстком. Одиннадцать камней. Тропы.

– А, вы про порталы, – сообразила она и отложила план. – Честно вам ответить?

– Честно, если можно.

– Не знаю я про них ничего, – призналась Иветта Марвейн. – Это не по моей части. Я занимаюсь курортом: гостиница, воды, зверинец, сорок рабочих мест на строительстве и потом около трёхсот постоянных. Порталами занимается другой отдел, и мне о нём не докладывают.

И вот это было хуже всего.

Потому что она не соврала. Я видел, что не соврала. Она действительно не знала – и её действительно не интересовало.

– Три сотни рабочих мест, значит.

– Триста двенадцать по расчёту, – уточнила она и свернула лист. – Барон, я понимаю, как это выглядит со стороны. Приехала тётка из консорциума и отнимает у сироты наследство. Но давайте я скажу, как это выглядит с моейстороны. В Урочище сейчас работают четыре человека, считая вас и мальчишку. Четыре. На полутора тысячах десятин. В Вельне тем временем без работы половина мужиков, потому что каменоломню закрыли. Я привезу им триста рабочих мест. А вы привезёте что?

Я долго молчал.

– Я привезу шестой вид.

Иветта посмотрела на меня.

И, к её чести, не засмеялась.

– Значит, вы уже посчитали, – определила она и застегнула плащ.

– Посчитал.

– Тогда вы понимаете, что у вас два месяца, погасшая тропа и, по нашим сведениям, двадцать один золотой в кармане, – она свернула план. – Предложение оставлю в силе до слушания. Не потому, что добрая. Потому что судиться дороже, чем платить.

Она встала и застегнула плащ.

– И последнее, – Иветта помедлила. – Ваша кисейница летает. Об этом говорит весь город. Я, признаться, не поверила, а сегодня посмотрела расписку у Дербена – он мой поставщик и увидела четыре пера первого разряда.

– И что?

– И теперь мне очень интересно, что вы за человек, – призналась она, разбирая поводья. – Это не комплимент, барон. Это осложнение. С людьми, которые ничего не могут, работать гораздо проще.

* * *

Обратно ехали в темноте.

Пим спал на мешках, свернувшись, и подрагивал во сне. В кошеле у меня было двадцать один золотой восемь серебряков – в двадцать раз больше, чем неделю назад, и в двадцать раз меньше, чем нужно.

Я правил и думал не про долг.

Я думал про подогреваемый настил за сорок золотых, которого у меня нет. Про то, что пеплогрив действительно не переживёт двух зим. И про то, что женщина, которая хочет забрать у меня землю, знала про этот настил, а я узнал от неё.

За поворотом, там, где дорога выходит из леса к болотной стороне, лошадь встала.

Просто встала и попятилась, всхрапнув.

Я натянул вожжи, слез и пошёл вперёд с фонарём.

Поперёк дороги, шагах в двадцати, была растянута верёвка.

Не поперёк даже – петлёй, по кругу, с оттяжками на колышки. В середине петли на земле лежало что-то тёмное, из чего торчали перья.

Силок. Большой. На крупную птицу.

Я поднял фонарь выше и увидел на ближнем колышке, у самой земли, вырезанное ножом.

Три чёрточки и кружок.