Читать книгу "Наследство с когтями"

– И давно он там появлялся?

– Семь лет назад, – он сделал паузу. – Он и раньше ходил. Люди говорили – лет двадцать ходит.

Я посмотрел на обломок.

Двадцать лет.

– Мавра, ты про такого слышала?

За спиной у меня звякнуло. Не разбилось – просто звякнуло, как звякает миска, которую поставили чуть резче, чем собирались.

– Мало ли кто по округе ходит, – отозвалась Мавра и переставила миску чуть резче, чем собиралась.

Я обернулся.

– Мавра, я к тебе обращаюсь.

– Я говорю: мало ли кто ходит, – она собрала со стола хлебные крошки в ладонь, ссыпала в передник и пошла к печи. – Поздно уже. Госпоже тен Овеск ехать три версты в темноте, а лошадь у неё некованая, я видела.

– Кованая у меня лошадь, – возразила Илария, поднимаясь из-за стола.

– Плохо кованая, – отрезала Мавра.

И встала к печи спиной.

Второй раз за два дня.

Я смотрел на эту очень прямую, очень занятую спину, и думал, что в этом доме, оказывается, есть человек, который знает больше дракона.

Илария поднялась, накинула плащ и, пока завязывала тесёмки, тихо обронила мне у двери:

– Она соврала.

– Я заметил.

– Тобиас, я вам вот что скажу, и не обижайтесь, – девушка затянула узел. – Мне тут очень не нравится. Не вы. Тут.

– Мне тут тоже не нравится.

Я придержал ей дверь, а затем, когда она уже была крыльце, добавил:

– Мне тоже...

* * *

Кеша лежал там, где и всегда, и по нему было видно, что он всё слышал от первого слова до последнего.

– Ксаверий.

Слушаю.

Я развернул тряпицу и положил перед ним на доски.

Дракон опустил башку. Понюхал – не носом, а как-то иначе, поводя ноздрями на расстоянии в пол-ладони. Долго рассматривал грань.

И я почувствовал – не через дар, он тут был ни при чём, а просто увидел, – как у него по загривку «прошло».

От основания черепа до лопаток. Как проходит по человеку, которому назвали фамилию, которую он двадцать лет не слышал. Как мурашки.

Убери это, – потребовал он и отвёл морду.

– Ты знаешь это клеймо.

Убери, Реннел.

Тряпицу я не убрал.

– Ксаверий, послушай меня. В крыле этой птицы девятнадцать лет сидел наконечник. Она родилась в закрытом дворе. Значит, стрелял кто-то, кто был внутри. Я хочу знать кто.

Дракон медленно поднял голову и посмотрел на меня.

Жёлтый глаз с горизонтальным зрачком, и в нём не было ничего от вчерашнего насмешливого крючкотвора.

Ты хочешь знать слишком многое, – заметил он и поднял голову.– Ты хочешь знать про восемь строк. Ты хочешь знать про клеймо. Реннел, тебе через два с половиной месяца считать виды, у тебя их пять из шести, и у тебя один золотой девяносто четыре медяка. Ты уверен, что хочешь тратить голову на то, что случилось так давно?

– Я хочу знать, кто в моём заповеднике стрелял по животным.

В твоём заповеднике? – повторил Кеша.

И засмеялся – тем самым сухим кашлем, только на этот раз в нём не было ничего весёлого.

Хорошо, будь по-твоему,– уступил он наконец. – Тогда так. Я отвечу тебе на один вопрос из трёх. На один, Реннел, выбирай. Про строки, про клеймо или про то, зачем Марвейнам перекрёсток.

– Почему на один?

Потому что на два я не готов,– признался дракон очень просто, и мне от этой простоты стало неуютно.

Я стоял на крыльце с тряпицей в руке.

Из-под навеса доносился голос Иларии – она объясняла Пиму, как менять повязку, и объясняла второй раз, потому что первый он не запомнил. Мавра гремела чугунами, отмывая их от кипятка. Гуш нёс стол обратно, один, придерживая столешницу подбородком.

Кисейница спала на соломе в корзине, и у неё больше ничего не болело.

Я убрал тряпицу в карман.

– Тогда рассказывай про Марвейнов.

Правильный выбор, – одобрил Кеша и поднялся.– И вот тебе за него первое: они уже здесь.

– В смысле?

В смысле – на прошлой неделе через Урочище прошли двое. С юга, через болотную сторону, где ограды нет полверсты. Шли не таясь, с мерной цепью. Мерили от восьмого камня к четвёртому.

Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы.

– Ты видел и молчал?

Я видел и ждал, – не согласился дракон. – Пока ты начнёшь задавать вопросы. Ты начал вчера. Сегодня третий день, как я тебя знаю, и ты за это время сделал больше, чем твой дед за девять лет. Так что нет, Реннел, я не молчал. Я проверял.

Он поднялся, потянулся и пошёл с крыльца.

Мерная цепь у камней означает одно,– обронил он на ходу, не оборачиваясь. – Они не собираются ждать аудитора. Они все решили.

Глава 4

Повязку сняли на девятый день.

Все девять дней её менял Пим – сам, дважды в сутки, утром и перед закатом, и я к нему в это время не лез. Первые два раза стоял рядом, потом стоял в трёх шагах, потом стал уходить.

На пятый день он подошёл ко мне с очень серьёзным лицом.

– Господин Тобиас, у меня к вам дело, – начал он, комкая в руках шапку.

Я отложил перо.

– Что у тебя за дело?

– Мне надо, чтобы вы сами посмотрели, – выговорил Пим. – Мне кажется, я все делаю правильно, но вдруг нет?

Я поднялся из-за стола.

– Что именно тебе не нравится?

– Вокруг шва стало розовое, – доложил он и провёл пальцем по своей руке, показывая. – Не красное, а розовое. И тёплое.

Я пошёл смотреть.

Вокруг шва было розовое, не красное, и тёплое ровно настолько, насколько положено на пятый день. То есть всё шло правильно, а мальчишка за пять дней научился отличать нормальное заживление от воспаления, потому что смотрел на него дважды в сутки и никто не внушил ему, что это скучно.

Я выпрямился.

– Правильно видишь, так и должно быть. Если станет красное, горячее и она начнёт отдёргивать – зовёшь немедленно, хоть ночью.

– А если я вас зря разбужу среди ночи? – засомневался он.

– За «зря разбудил» я тебе спасибо скажу.

Я положил руку ему на плечо. За «постеснялся разбудить» я тебя выгоню.

Он покивал.

И, судя по всему, поверил и в первое, и во второе.

* * *

У меня наконец появилась племенная книга.

Начал я её на третий день после операции, из чистой злости: перечитывал перед сном записи предков – те самые двенадцать тетрадок за двести лет, и наткнулся на строку «пеплогриву давали свёклу, ел плохо». Без даты. Просто так, посреди страницы.

Я встал, оделся, спустился и до утра расчерчивал.

Взял конторскую книгу из тех, что нашлись в шкафу – чистую, куплена явно на будущее и лежала лет тридцать. Разграфил: дата, особь, возраст, вес, корм задано, корм съедено, стул, поведение, лечение, кто наблюдал.

Последнюю графу я добавил не сразу. Сперва подумал, что она лишняя.

Потом подумал ещё раз и понял, что она главная.

Потому что если под наблюдением стоит подпись, то у наблюдения появляется автор. А у автора – самолюбие. А самолюбие – единственная сила, которая заставляет людей вносить записи ежедневно, а не когда вспомнится.

Первым в графе «кто наблюдал» расписался Пим. Печатными буквами, старательно, с нажимом. Я потом видел, как он этот разворот показывал Мавре.

Мавра на это отозвалась: «Ну и чего? Написал и написал».

И весь вечер ходила довольная.

* * *

Заодно я наконец обошёл все шесть дворов подряд, с книгой, и завёл на каждый вид отдельный разворот.

На это ушло четыре дня, и за четыре дня я узнал про своё хозяйство больше, чем за предыдущие три недели, потому что раньше я ходил туда, где «горело», а теперь пошёл по порядку.

Третий двор. Одиннадцать мунликов на площадь, рассчитанную, по моим прикидкам, особей на восемь. Они грызлись. Не всерьёз – но у двух самок были потёртые холки, а это первый признак того, что зверь постоянно «уступает дорогу».

Расселять было некуда. Я записал: «Перенаселение, 11 на 8. Требуется четвёртый двор. Стоимость – не считал, потому что нет смысла».

Пятый двор. Три копуна, все самцы, все взрослые. Норы в углу, глубокие, с валиками. Выходили они раз в сутки, оглядывались и уходили обратно, и за четыре дня я так и не увидел ни одного дольше пяти секунд.

Прудовые скользни. Их я вообще не смог посчитать. Записал «около сорока» и приписал: «Способ учёта не разработан. Придумать».

Сосновый. Тот, которого никто не видел.

По словам Гуша выходило: ночной, один, старый, живёт в кроне за прудом. Я две ночи просидел под этой сосной с фонарём, накрытым тряпкой, и не увидел ничего. На третью ночь я услышал – что-то прошло надо мной, очень близко, и я не услышал ни звука крыльев, только воздух.

Записал: «Присутствие подтверждено. Вид не установлен. Наблюдение не удалось».

И приписал: «Не лезть. Он тут дольше меня».

* * *

А на четвёртый день я нашёл Гортензию.

То есть я знал, что она есть – она числилась в описи палаты, – но я полагал, что она живёт в каком-нибудь из дворов, и три недели не мог сообразить, в каком.

Она жила в библиотеке.

Библиотека в господском доме была на втором этаже, не топилась с позапрошлого года, и я туда заходил один раз в первую неделю, чтобы оценить, можно ли продать книги. Оказалось, нельзя: половина отсырела.

Теперь я зашёл второй раз – искать записи о видах.

И на стене, между шкафом и окном, на высоте моего плеча, сидела улитка.

Размером с колесо от телеги.

Я сел на пол.

Я не испугался – я просто сел, потому что ноги в тот месяц вообще принимали решения раньше меня. Она была серо-перламутровая, панцирь в разводах, тело под ним медленно двигалось, и она ползла – очень медленно, но ползла – вдоль верхней полки.

Я просидел на полу минут сорок и за сорок минут понял, что она делает.

Она проходила вдоль корешков. Останавливалась. Иногда шла дальше. Иногда сдвигалась к книге, лежавшей плашмя, и переползала через неё.

И там, где она переползала, на открытой странице оставался след – не слизь, а тонкий матовый оттиск, будто провели пальцем по запотевшему стеклу.

Я снял книгу с полки и посмотрел.

Это была приходно-расходная тетрадь за пятьдесят восьмой год. Раскрытая на развороте, где шли записи по кормам.

И оттиск лежал ровно на строке: «мунликам двор третий тесно, буде расширить».

Я сидел на полу в холодной библиотеке с чужой тетрадью на коленях и очень старался не делать выводов, потому что выводы в такой ситуации делаются сами и все неправильные.

Записал: «Гортензия. Перемещение по библиотеке. Оставляет матовый оттиск на открытых страницах. Проверить: совпадение или закономерность. Метод: раскладывать книги наугад, фиксировать, на что ляжет».

Проверял я это потом полгода. Забегая вперёд: закономерность.

Какая – я не знал до сих пор.

* * *

Крыло под повязкой выглядело плохо.

То есть шов выглядел прекрасно – тонкий, сухой, чистый, Илария зашила лучше, чем я бы это сделал. Плохо выглядело всё остальное.

Мышца сдулась. Девятнадцать лет крыло не работало, и от него осталась тень: кожа, перо, кость и почти ничего между. Правое крыло рядом было вдвое толще в основании.

– Она у вас не полетит, – объявила Илария, разглядывая снятую повязку.

Она приехала утром, специально к снятию, и стояла теперь, скрестив руки, и смотрела с тем особым выражением, которое бывает у людей, только что сделавших хорошую работу и понявших, что этого мало.

– Полетит, я вам обещаю.

Взгляда от крыла я не отрывал.

– Тобиас, тут махать нечем, – не согласилась она и развела пальцами над основанием. – Тут одна кожа и кость.

– Сейчас нечем, а мышца восстанавливается.

– И за сколько она у вас восстановится? – уточнила Илария.

– Точного срока я вам не назову. У птицы такого размера – недель шесть-восемь при нормальной нагрузке. Если нагрузки не будет, не восстановится вообще, атрофия закрепится.

– И как вы дадите ей нагрузку, если она не летает? – не отставала она.

Я присел на корточки у решётки.

– Будем давать её постепенно. Начнём с того, что она вообще вспомнит, что крыло есть.

Илария посмотрела на меня.

– Вы это уже когда-то делали? – уточнила девушка.

Я поднялся.

– Я делал это с сипухой. И с одним журавлём, который потом всё равно остался в вольере. Так что не обещаю.

– Но взяться всё-таки собираетесь, – заключила Илария.

– Собираюсь, и начну с завтрашнего дня.

Она помолчала.

– Что вам для этого нужно? – спросила она, доставая свою книжечку.

* * *

Как выяснилось, мне нужно было очень много всего.

Наклонный настил, шириной шага в три и длиной шагов в двенадцать, с невысоким подъёмом. Мягкая подстилка внизу – солома в два слоя, потому что падать она будет, и падать будет неудачно. Шест. Верёвка. И кто-то, кто согласится две недели подряд по четыре раза в день ходить с этой птицей туда-сюда.

Настил сколотили Гуш и Пим за полтора дня. Гуш пилил, Пим держал и подавал гвозди, а на второй день ему доверили молоток, и он вбил четырнадцать гвоздей, из которых восемь потом Гуш молча выдернул и забил заново.

Солому Мавра выдала со скандалом.

– Я на эту солому рассчитывала, между прочим, – возмутилась Мавра, загородив собой дверь сарая.

– А на что ты на неё рассчитывала?

– На то, что ею зимой сени закладывают, – объяснила она, не двигаясь с места. – Или ты, господин барон, зимой в сенях жить собрался?

– Мавра, зима у нас через полгода.

– Она через полгода, а солома вот сейчас, – отрезала Мавра и всё-таки отступила на шаг.

Сошлись на половине.

Смысл всей конструкции был простой: птица идёт вверх по наклонному настилу, а наверху её ждёт корм. Идти по наклону тяжелее, чем по ровному, и на подъёме любая птица инстинктивно подмахивает крыльями – не летит, а помогает себе. Вот это подмахивание нам и было нужно. Десяток раз в день. Сначала по чуть-чуть.

Первые три дня она вообще отказывалась туда лезть.

Сидела внизу, смотрела на настил и не шла. Мы клали корм всё ниже и ниже, и в конце концов положили на второй доске от земли, и она поднялась на две доски и съела, и это было наше огромное достижение, о котором Пим доложил Мавре в тот же вечер с интонацией гонца с поля битвы.

На седьмой день она дошла до середины.

На девятый – до верха.

И на верху, дотянувшись до плошки, вдруг развела оба крыла для равновесия.

Оба.

Левое поднялось не полностью, градусов на семьдесят, дрогнуло и сложилось обратно. Но оно поднялось.

Пим завопил так, что с крыши второго двора снялись мунлики.

* * *

Кеша всё это время делал вид, что происходящее его не касается.

Он приходил. Ложился шагах в двадцати, у стены, мордой в другую сторону, и лежал часа по два. Если я обращался к нему напрямую, отвечал что-нибудь ядовитое про то, что у него нет других дел, кроме как смотреть на птицу, ходящую по доскам.

Реннел, ты в курсе, что тратишь на это по три часа в день?

– Я прекрасно об этом осведомлён.

У тебя два месяца.

– И об этом тоже осведомлён.

И пять видов из шести.

– Ксаверий, шёл бы ты отсюда.

Я переставил ведро.

Он не пошёл. Он остался лежать и пролежал до темноты.

* * *

Она полетела на семнадцатый день.

Никакой торжественности в этом не было – я вообще заметил, что важные вещи в работе со зверьём случаются в самое неподходящее время, обычно когда ты стоишь с ведром и думаешь о другом.

Я стоял с ведром и думал о том, что мунлики за неделю утащили ещё одну ложку и что ложек в доме осталось пять, а нас пятеро, и это уже похоже на организованное вредительство.

Кисейница поднялась по настилу, дошла до верха, развела крылья – и вместо того чтобы сложить их, оттолкнулась.

Пролетела шага четыре.

Криво, с завалом на левый бок, ударилась о солому боком и завозилась.

Я поставил ведро.

Она встала. Отряхнулась. И полезла обратно на настил.

Сама.

Никто её не гнал, наверху не было корма, я его в тот заход не положил. Она просто дошла до верха, развела крылья и оттолкнулась второй раз.

Шесть шагов.

Третий – восемь.

На четвёртом она поднялась выше настила, поймала что-то там наверху, что ловят птицы и чего я никогда не пойму, и пошла по кругу над двором – низко, метрах в двух, с креном, работая правым сильнее левого, и совершенно точно не собираясь садиться.

Она сделала одиннадцать кругов.

* * *

Про эти семнадцать дней надо сказать ещё одно, потому что без этого выйдет, что птица встала на крыло сама, а мы стояли и радовались.

Илария приезжала через день. Каждый раз – с весами.

Весы у неё были свои, рычажные, аптекарские, с гирьками до унции, и она таскала их в сумке за четыре версты, потому что мои – амбарные, на пуды – годились разве что для пеплогрива.

– Тобиас, мне нужен её вес, – потребовала она, доставая из сумки рычажные весы.

Я развёл руками.

– Она не даётся в руки.

– Значит, будем брать без веса, – решила Илария и убрала весы обратно.

Она придумала способ, до которого я не додумался: не взвешивать птицу, а взвешивать корм. Насыпать точно отмеренное, через сутки снять остаток, разницу записать.

– Но это же не вес получается.

– Это и не вес, вы правы, – согласилась Илария, отмеряя корм. – Это то, что она съела. А вес я и так вижу по килю, у меня рука набита.

На девятый день она подвела итог.

– Она ест на четверть больше, чем в начале, – объявила Илария, сверяясь с записями.

– И это хорошо или плохо?

– Смотря что там растёт, – отозвалась она, не поднимая головы. – Если мышца – хорошо. Если она просто жиреет от безделья – плохо, потому что тяжелее взлетать.

– А как нам одно от другого отличить?

– Никак не отличить, – призналась Илария и захлопнула книжечку. – Только временем.

* * *

На двенадцатый день мы поругались.

Всерьёз, в первый раз, и не из-за птицы.

Я предложил ей платить.

– Платить мне за что? – не поняла она и поставила сумку.

– Платить за приезды, по пять серебряков. Вы ездите через день. Вы ездите через день, вы возите свои снадобья и свои весы, вы тратите на нас день из двух.

Илария поставила сумку.

– У вас есть эти пять серебряков? – уточнила она, скрестив руки.

– Сейчас у меня их нет.

– Тогда о чём мы вообще говорим? – не поняла Илария.

– О том, что они когда-нибудь будут.

– Тобиас, послушайте меня, – начала она и села на бревно. – У нас с вами договор. Восьмая доля с алхимической поставки, пока долг не покроется вдвое. Мы его составляли три недели назад, вы его подписывали, и я его перечитывала при вас одиннадцать минут.

– Я это прекрасно помню.

– Так вот в том договоре ни слова нет про приезды, – напомнила Илария и разгладила подол. – Потому что приезды я вписывать не стала.

Я сел рядом.

– А почему вы их не вписали?

– Потому что я тогда решила, что это будет три-четыре раза, – объяснила она, глядя в сторону. – А не через день.

Мы помолчали.

– Илария, вот именно поэтому я и предлагаю.

– А я вам отказываю, – отрезала она.

– Да почему же вы отказываете?! – не выдержал я.

– Потому что если вы мне начнёте платить за приезды, – принялась объяснять Илария тен Овеск, повернувшись ко мне всем корпусом. – То я перестану быть человеком, который сюда ездит, и стану человеком, которого сюда вызывают. И тогда через полгода вы начнёте думать, звать меня или обойдётся, потому что пять серебряков. И иногда будете решать, что может обойдётся. А не обойдется! Я вас в этом уверяю!

Я открыл рот и понял, что она права, и что я именно так бы и делал, потому что я считал всё.

Я поднялся с бревна.

– Это самый неприятный аргумент, какой мне приводили за месяц.

– Я знаю, что неприятный, – согласилась Илария, забирая сумку. – Я его два дня формулировала. Я, между прочим, знала, что вы это предложите.

* * *

Мавра пришла на шум и встала рядом.

Смотрела долго, вытирая руки о передник, хотя руки у неё были сухие.

– Надо же, как она пошла, – выдохнула Мавра, задрав голову.

– Пошла как миленькая.

– Мальчик мой, а теперь объясни мне, дураку, одну вещь, – попросила она, вытирая сухие руки о передник.

– Что тебе объяснить?

– Камень-то у вас не загорелся, – заметила Мавра.

Я обернулся.

Она смотрела не на птицу. Она смотрела в сторону прогалины, за деревья, туда, где стояло одиннадцать камней и светились два.

– Ты ж мне сам говорил, что зверь – это якорь, – напомнила Мавра, поворачиваясь в сторону прогалины. – Что вид живой – тропа горит. Она вон летает. А камень?

– Она у нас одна такая.

Я наконец опустил голову.

– И что с того, что одна? – не поняла Мавра.

– То, что вид – это не одна особь. Вид – это те, кто даёт потомство. Она может летать сколько угодно. Пары нет.

Мавра пожевала губами.

– А где пара?

Я кивнул в сторону прогалины.

– Пара её вон там. За её камнем, в её мире.

– Так сходи.

– Мавра, камень погас.

– И что с того, что погас? – не поняла она.

– А через погасший камень не ходят. В этом весь смысл. Тропа гаснет насовсем.

Мавра подумала.

– Дурость это какая-то, – заключила она наконец и поправила шаль. – Чтоб зажечь, надо зверя привести. Чтоб зверя привести, надо чтоб горело. Это ж как с работой: чтоб взяли, нужен опыт, чтоб опыт, нужно чтоб взяли.

– Примерно так.

– Ну и кто это придумал?

– Понятия не имею кто.

– А ты пойди да спроси, – посоветовала Мавра и двинулась к дому. – У кого следует.

И ушла в дом.

* * *

Кеша лежал у стены и смотрел на птицу.

Он лежал так уже минут двадцать, не двигаясь, и когда я подошёл, даже не сделал вид, что занят чем-то другим.

Одиннадцать кругов,– обронил он, не поворачивая головы.

– Ты считал?

Я всё считаю. Это профессиональное.

Я сел рядом на землю. Птица наверху пошла на двенадцатый и начала снижаться – устала.

– Ксаверий.

Не начинай.

– Погасшая тропа. Открыть её можно?

Дракон долго молчал.

Птица села – плохо, на брюхо, проехалась по соломе, – и завозилась, устраиваясь. С другого конца двора к ней уже бежал Пим.

Скажи мне, Реннел, – произнёс наконец Кеша. – Ты за девять дней ни разу не спросил, почему пошлина называется пошлиной.

– В смысле?

В прямом. Пошлина. Плата за проход. Ты решил, что её платят тебе, потому что земля твоя, и на этом успокоился,– он повернул башку. – А платят ей, не тебе. Тебе достаётся доля. Основное уходит в тропу.

– Тропа берёт деньги?

Тропа берёт отданное, – поправил дракон. – Это разные вещи, и разницу ты поймёшь позже, потому что сейчас не для тебя это слишком сложно.

– Ксаверий.

Что?

– Погасшую тропу можно открыть?

Он смотрел на меня жёлтым глазом, и я впервые за девять дней не мог понять, что у него в морде.

Один раз, – уступил он после долгого молчания. – В одну сторону и обратно. Дорого.

– Насколько дорого?

Настолько,– отчеканил Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор. – Что я предпочту, чтобы ты сначала съездил в город и попробовал занять денег как нормальный человек.

Он поднялся и пошёл к оранжерее.

И, Реннел. В городе тебя будут ждать.

– И кто же меня там ждёт? – насторожился я.

Тот, кто выкупил твою закладную,– отозвался дракон, не оборачиваясь.– У тебя летает кисейница. Это видели из-за ограды. Такие новости ходят быстрее тебя.