Читать книгу "Наследство с когтями"

Глава 7

Я ждал четыре дня.

Не из деликатности. Просто дом три недели работал так, что мы с Маврой ни разу не оказались в одной комнате наедине дольше, чем на две минуты: то Пим, то Гуш, то Илария, то надо разгружать, то надо перевязывать, то кто-то приезжает.

За эти четыре дня я, надо признаться, извёлся.

Я двадцать раз проговорил про себя, как начну. Заходов у меня набралось четыре, и все четыре были плохие.

Первый: спросить прямо. «Мавра, кто такой Хольт?» Отпадал сразу – она бы ушла к печи, и всё.

Второй: зайти через Фойта. «Мне Фойт рассказал, что...» отпадал, потому что перекладывать на Фойта было подло, а она бы это мгновенно поняла.

Третий: положить перед ней обломок и промолчать. Отпадал, потому что это дешёвый приём, который я видел в кино и который в жизни делает только хуже.

Четвёртый – тот, который я в итоге и применил и придумал его не сам.

Его придумал Кеша, причём, как обычно, не собираясь помогать.

Реннел, ты четвёртый вечер ходишь по кабинету.

– Хожу четвёртый вечер.

Ты собираешься её допрашивать.

– Я собираюсь с ней просто поговорить.

Я всё-таки остановился.

Ты собираешься её допрашивать,– не согласился Ксаверий Аргентум Третий. – И она это увидит на первой фразе, потому что ты, Реннел, за месяц не научился врать даже слегка. И тогда ты получишь молчание, и на этом всё кончится, потому что второй раз она к этому разговору не подойдёт.

– Ксаверий, ты пятый день слушаешь, как я хожу, и молчишь.

Я обдумывал, стоит ли вмешиваться.

– И что же ты надумал?

Что вмешаться стоит, – отозвался дракон. – Потому что ты всё испортишь.

Он потянулся и лёг поудобнее на пороге.

Слушай. Ты хочешь получить от неё правду. За правду надо платить, а тебе платить нечем: денег у тебя нет, услуг ты ей не оказал, положение у тебя такое, что она тебя скорее жалеет. Значит, платить придётся тем, что у тебя есть.

– И что же у меня есть?

Ты знаешь про вино,– напомнил Кеша.

Я остановился посреди кабинета.

– Это самый настоящий шантаж.

Это, Реннел, ровно наоборот,– возразил дракон. – Шантаж – это когда ты приходишь и говоришь: я знаю про вино, рассказывай про Хольта. А я предлагаю тебе прийти и сказать: я знаю про вино и мне всё равно.

– И что это меняет?

И тогда у неё в руках окажется вещь, которую она сорок семь лет не получала ни от одного Реннела,– пояснил Ксаверий Аргентум Третий. – Право не оправдываться. Твой дед за пропавшую бутылку устроил бы разбирательство. Твой прадед высчитал бы из жалованья.

Он зевнул.

Впрочем, поступай как знаешь. Я в вашем доме на птичьих правах, – сказал он и я усмехнулся.

Про себя.

* * *

На четвёртый день сошлось. Пим ушёл с Гушем ставить новые столбы – не полверсты, конечно, а первые двадцать саженей, потому что на двадцать саженей у нас лес был свой, а дальше надо нужно было покупать. Илария уехала к отцу на два дня.

Я дождался, пока стемнеет, спустился в погреб и взял бутылку.

Потом подумал и взял вторую.

* * *

Мавра сидела на кухне и штопала. Не моё что-то – своё, серое, шерстяное.

Я поставил обе бутылки на стол.

Она посмотрела на них поверх очков – они у неё были, как выяснилось позже, дедовы, в проволочной оправе, и надевала она их только когда никого нет.

– Это у тебя чего такое? – поинтересовалась она, глядя поверх очков.

– Это у меня вино, две бутылки.

– Вижу, что вино, – не приняла она ответа. – Я спрашиваю, чего оно тут делает.

Я сел напротив.

– Пить его будем, вот чего.

Мавра отложила штопку.

– Господин барон, я вам сейчас всё объясню, – начала она, откладывая штопку.

Я подвинул к ней кружку.

– Мавра, объяснять ничего не надо. В описи у меня стояло четырнадцать бутылок. Потом стало одиннадцать. Потом девять. Я считаю каждую неделю, потому что я вообще всё считаю, у меня это профессиональное.

Она сидела очень прямо.

– И вот что я тебе скажу. Я тебя ни разу не спросил. И не собираюсь. Мне на эти пять бутылок наплевать, у меня в этом доме за месяц пропало на пять золотых шерсти и семь ложек, и их к слову, унесли лисы, а не ты. Я просто больше не хочу, чтобы ты ходила в погреб тайком в семьдесят три года по той лестнице. Она гнилая. Я по ней два раза чуть не улетел, а мне двадцать один.

Мавра молчала.

Потом сняла очки, аккуратно сложила и положила рядом со штопкой.

– Наливай, чего уж там, – разрешила она и села к столу.

* * *

Первую кружку выпили молча.

Вино было плохое. Не кислое – просто плоское. Дешёвое вино двадцатилетней выдержки, которая ему не помогла, потому что помогать было нечему.

– Дрянь у тебя вино, – определила Мавра, отставив кружку.

– Дрянь, тут и спорить нечего.

– Твой дед его бочками брал, – припомнила она. Я ему говорила: возьми меньше и лучше. Он говорил: гостям сойдёт.

Я разлил по второй.

– И много у него бывало гостей?

– В последние годы никого не бывало, – ответила она. – Так и стоит с тех пор.

– Мавра, егеря звали Хольт?

Глаз от кружки я не поднял.

Она поставила кружку.

Не разлила. Просто поставила и посмотрела на меня очень спокойно, и я понял, что она этого разговора ждала все четыре дня, и наверное, все двадцать два года.

– Кто тебе это сказал? – спросила она, поставив кружку.

– Никто мне не говорил. В нижней тетради на первой странице написано «Х.», и я четыре дня перебирал имена, какие слышал в доме. Ты один раз обмолвилась. Месяц назад, когда рассказывала, кто в каком флигеле жил.

– Не помню я такого за собой, – усомнилась Мавра.

– Ты обронила: «в дальнем флигеле Хольтовы жили». И сразу перевела на другое.

Мавра долго молчала.

– Хольт, всё верно, – уступила она наконец и сложила очки. – Йорген Хольт.

– Кем он тебе приходился?

– Мужем он мне приходился, – нехотя ответила Мавра и тяжело вздохнула.

* * *

Я налил по третьей, потому что надо было чем-то занять руки.

– Мне двадцать четыре было, когда я сюда пришла, – начала Мавра, обхватив кружку обеими руками. – В судомойки. Он тут уже служил, лет пять. Егерь при бароне, восемь золотых в год, форма казённая, флигель, дрова. По тем временам – жених хоть куда, за него полдеревни бы пошло.

– И вы с ним поженились.

– В том же году и поженились, – подтвердила она и отпила. – Он был хороший, мальчик мой. Ты сейчас не поверишь, но он был хороший. Руки золотые. Зверя чувствовал, как ты. Может, лучше – он же с малолетства в лесу.

– А сын у вас был?

– Сын был, через два года, – отозвалась Мавра. – Мартин. Отец Пимки.

– И что с ним?

Ответ я уже понимал.

– Помер он, – отозвалась Мавра просто и разгладила скатерть. – Восемь лет назад. Грудная болезнь. Жена его через год за другого пошла, а Пимку мне оставила, потому что новому Пимка не сдался. Так что не жалей меня, я это давно отжалела.

Я молчал.

– Ты спрашивай, чего пришёл, – подтолкнула Мавра. – Ты ж не про Мартина сюда ответы получать явился.

Я кинул.

– Когда ты про него узнала?

– На шестнадцатый год узнала, – отозвалась Мавра. – Он к тому времени уже пятнадцать лет промышлял. Пятнадцать, мальчик мой. Я в одном доме с ним спала.

– И как ты это узнала?

– Узнала дурацки, – хмыкнула она и подлила себе сама. – Он мне на именины подвеску принёс. Серебряную, с камушком. Я обрадовалась как дура, а потом посчитала. У него восемь золотых в год, из них шесть на дом. Подвеска – золотой с четвертью. Я ему говорю: откуда? Он говорит: скопил.

– И ты ему поверила?

– И я ему поверила, – подтвердила Мавра. – Полгода верила. А потом он мне на Мартиновы именины сапоги справил. Хорошие сапоги, барон, ты таких не носишь.

Она допила кружку и отставила.

– Тогда я и пошла в его флигель, когда он на болоте был. И нашла тетрадь.

– Ты разве умеешь читать?

– Я, мальчик мой, тридцать лет в этом доме приходные списки веду, – отчеканила Мавра с достоинством. – Конечно, умею.

– И что ты тогда сделала?

– А вот тут ты будешь мной недоволен, – предупредила Мавра.

– Я тебе не судья, Мавра.

– Зато ты мне хозяин, – не согласилась она и посмотрела мне в лицо. – Я ничего не сделала. Шесть лет.

Я не нашёл, что ответить.

– Шесть лет, – повторила Мавра. – Я знала и молчала. И ела с этих денег, и сына на них растила, и на Мартине была рубаха, купленная за кисейницу. Так что ты, барон, если хочешь меня выгнать – выгоняй, я в своём праве не буду спорить.

– Мавра, никто тебя не гонит.

– Я говорю как есть, не перебивай, – отрезала она.

– Мавра, почему ты шесть лет молчала?

Она смотрела в кружку.

– Потому что его бы повесили, – отозвалась она, глядя в кружку. – Не выпороли. Не выгнали. Повесили бы, барон, тут за одну кисейницу из королевского собрания – виселица, а он их четырёх взял. И я бы осталась вдовой висельника с мальчишкой на руках. Вот почему.

– Теперь мне понятно.

– Ничего тебе не понятно, – не согласилась Мавра без злости. – Тебе двадцать один. Тебе кажется, что если правда, то надо говорить. А правда, мальчик мой, она такая: скажешь – и всё, и обратно не заберёшь, и живи потом.

Я налил ей четвёртую.

Себе не стал.

– Что случилось на шестой год?

Мавра долго не отвечала.

– Кисейницы и случились, – выговорила она наконец. – Их было девять. Он взял четвёртую. И я поняла, что он их доберёт. Не сразу, по одной, но доберёт, потому что за них платят больше всего, и потому что он к тому времени уже не мог остановиться. Это, барон, как пить. Первые годы он с болота брал, дикого. Потом со дворов начал.

– И ты пошла к барону.

– Не к барону я пошла, – отозвалась Мавра.

– А к кому же ты пошла?

Мавра посмотрела на дверь. На пустой дверной проём, в котором никого не было, потому что Кеша с вечера ушёл к прогалине.

– К ящерице этой и пошла, – обронила она, кивнув на пустой дверной проём.

Я поставил кружку.

– Ты пошла к Ксаверию.

– К нему самому, – подтвердила Мавра.

– Но почему именно к нему?

– А к кому мне было идти? – с она. – К барону? Барон бы позвал стражу, и всё. Он мужик был неплохой, твой дед, но простой, как оглобля: узнал – доложил – повесили. А этот... – Она пожевала губами. – Этот всегда всё считал. Я подумала: он посчитает.

– И что он тебе ответил?

– Он меня выслушал, – отозвалась Мавра. – Молча. Ни слова не сказал, пока я всё не выложила. А потом говорит – он же в голове говорит, ты знаешь, – говорит: «Женщина, ты понимаешь, что просишь меня скрыть кражу из королевского собрания?» Я говорю: понимаю. Он говорит: «Тогда условия».

– И какие же он поставил условия?

– Условий было три, – отозвалась Мавра и загнула палец. – Первое: Хольт уходит. Не завтра – сегодня, ночью, и никогда не возвращается, и никто не знает куда. Второе: я остаюсь в доме и работаю в нём до смерти, и не за жалованье, а за то, что молчу. Третье...

Она замолчала.

– Мавра, что было третье?

– Третье – что он покроет недостачу сам, – договорила Мавра. – Чтоб в книгах сошлось. Чтоб никто никогда не спросил, куда делись четыре кисейницы и всё остальное.

Я очень медленно поставил кружку на стол.

– Восемь строк «внесено».

– Чего восемь строк? – не поняла она.

– В приходной книге восемь строк «внесено». Без пояснения. Общей суммой около трёхсот золотых, за сорок лет.

– Значит, восемь их было, – отозвалась Мавра и пожала плечами. – Я не считала. Он мне не отчитывался.

* * *

Я сидел и складывал.

Триста золотых за сорок лет. Восемь раз. Каждый раз – дыра в книге, которую надо закрыть, чтобы никто не поднял вопрос. Каждый раз – золото, которое он отдал.

А ведь золото было единственное за счет чего могут расти драконы. Кеша как-то вскользь упомянул об этом, но я тогда не придал его словам особого значения.

Я подался вперёд.

– Мавра, а он был большой?

– Кто у нас был большой? – не поняла она.

– Ксаверий. Когда ты пришла в дом, какого он был размера?

Мавра подумала.

И показала рукой.

Подняла ладонь вровень с притолокой, а потом отвела вторую в сторону, шагов на пять, и я сидел и смотрел на этот жест, и у меня по спине шло холодом.

– Вот такой примерно, – выговорила Мавра, не опуская рук. – Он через ворота не проходил. Ему в парке место расчищали, чтоб лежать.

– А сейчас он размером с лошадь.

– С лошадь, всё верно, – согласилась Мавра и опустила руки. – Он тает, барон. Всю жизнь, сколько я его знаю, тает. Я думала, они все так. Стареют и усыхают, как люди.

– Драконы так не стареют, Мавра.

– Я это давно поняла, – отозвалась она. – Годам к пятидесяти и поняла.

* * *

Я отставил пустую кружку.

– Он ушёл в ту же ночь?

– В ту же самую ночь, – подтвердила она.

– Ты с ним перед уходом говорила?

– Говорила, с полчаса, – отозвалась Мавра. – Он сначала не верил, что это я. Всё спрашивал: кто донёс, кто донёс. А потом понял и перестал спрашивать.

– И что он тебе сказал напоследок?

Мавра помолчала.

– «Ты меня убила, Мавра». Взял мешок и ушёл, – ответила собеседница и я заметил как дрогнули ее сухие руки.

– А ты что сделала?

– А я утром встала и пошла топить печь, – отозвалась Мавра. – Потому что Мартину девять лет было и его надо было кормить.

Она взяла кружку, посмотрела в неё и поставила обратно.

– Сыну я сказала, что отец нас бросил. Сорок лет он так и думал, и помер так думая. И это, барон, вот это самое – не то, что я мужа выгнала, а то что сыну соврала, – вот это я до сих пор ношу.

* * *

Мы молчали, наверное, минут пять.

За окном шёл дождь. В печи трещало. Где-то в глубине дома скрипнуло – дом был старый, он всё время скрипел сам по себе, и я к этому уже привык.

– Мавра, ты в первый вечер сказала мне, что осталась в доме, потому что тебе идти некуда.

– Так и сказала, было дело, – подтвердила она.

– А ведь это неправда.

– Это неполная правда, – поправила Мавра. – Мне и правда идти некуда. Но я бы нашла куда, барон, за сорок семь лет-то. Меня Овески звали, ещё старый барон звал, потом Дербен звал в лавку, у него жена померла. Звали.

– Почему же ты не пошла?

Мавра посмотрела на меня.

– Я обещала, до самой смерти, – отозвалась она, глядя мимо меня.

– Обещала Ксаверию?

– Себе я обещала, – поправила Мавра. – Ящерица бы меня отпустила давно, он уж лет двадцать как говорит: иди, женщина, ты своё отработала. Я не иду.

Она встала, собрала кружки и понесла к лохани, и я услышал, что голос у неё изменился – стал обычный, домашний, ворчливый, будто ничего не было.

– И вот что, мальчик мой. Я тебе всё это выложила не для того, чтоб ты меня жалел. Жалеть меня не надо, я в своей жизни всё сама выбрала, кроме того, что Мартин помер.

– Я тебя понял, Мавра.

– Ничего ты не понял, – не согласилась она, собирая кружки. – Ты сейчас пойдёшь и начнёшь его искать.

Я промолчал.

– Вот и я про то же, – заключила Мавра, унося кружки к лохани.

Свой вопрос я задал не сразу.

– Мавра, он жив?

Она мыла кружки и не оборачивалась.

– Не знаю я, жив он или нет, – отозвалась она, не оборачиваясь.

– Мавра, скажи мне правду.

– Это и есть правда, не знаю, – не уступила она. – Двадцать два года не знаю и не искала. Только...

– Только что?

– Только через восемь лет после того, как он ушёл, – продолжила Мавра, – Мартин заболел. И лекарь сказал: везите в Кальтен, там есть человек, который лечит грудную, но он берёт сорок золотых.

Я замер.

– И что ты сделала?

– А у меня их не было, – отозвалась Мавра. – И к ящерице я не пошла, потому что стыдно было второй раз. И я пошла к Дербену, и он мне дал восемнадцать под честное слово, и я сидела на кухне и считала, где взять остальные двадцать два.

Она поставила кружку на полку.

– А наутро под дверью лежал кошель, – договорила Мавра и поставила кружку на полку. – Двадцать два золотых. Ровно. Ни медяком больше.

Я поднялся из-за стола.

– Кто его туда положил?

– Не знаю я, кто, – отозвалась Мавра. – Может, ящерица. Он бы мог, он всё видит. Я его спрашивала. Сказал: не я.

– А может, это был он?

– Может, и он, – не стала спорить Мавра.

Она обернулась наконец, и глаза у неё были совершенно сухие, и от этого стало хуже, чем если бы она плакала.

– Мартина это всё равно не спасло, – произнесла она, обернувшись. – Тот человек в Кальтене взял сорок золотых и лечил его четыре месяца, и он всё равно помер. Так что, барон, я тебе так скажу: я двадцать два года не знаю, живой мой муж или нет, и не знаю, кто положил тот кошель, и мне уже, честно говоря, всё равно.

– Мавра, тебе не может быть всё равно.

– Всё равно, и не спорь, – отрезала она твёрдо. – А вот тебе – нет. И это твоё дело, и я тебе мешать не стану, ты хозяин.

Она сняла с гвоздя фартук и стала завязывать.

– Только Пимке про это не говори, – попросила Мавра, завязывая фартук. – Пока я жива – не говори. Он мальчишка хороший, но он сейчас в наёмники собрался, а если узнает, что дед у него был вор и что бабка деда выгнала, он от нас уйдёт не в шестнадцать, а завтра. И я его больше не увижу.

– Не скажу ему ни слова.

– Обещаешь?

– Обещаю, – ответил я и тут же понял, что только что взял на себя ровно то, что она несла сорок лет.

Мавра, кажется, поняла это раньше меня.

– Вот теперь ты в семье, – заключила она и отвернулась к печи.

* * *

Она ушла спать в четвёртом часу, а я остался в кухне.

Сидел, смотрел на две пустые бутылки и на штопку, которую она так и не доделала, и складывал в голове то, что теперь знал.

Складывалось скверно.

Егерь брал зверя шестнадцать лет. Мавра знала шесть из них. Дракон знал последние – сколько? И покрывал недостачу восемь раз. Барон, мой дед, не знал ничего и, судя по всему, до смерти считал, что кисейницы вымирают сами.

То есть в этом поместье двое из троих взрослых знали, что происходит, и оба молчали, и делали это из соображений, которые я положа руку на сердце, не могу назвать подлыми.

Я взял племенную книгу.

Открыл на чистом развороте и написал сверху: «Кисейницы. Ретроспектива».

И стал восстанавливать.

Девять особей на момент, когда Мавра пришла в дом. Четыре взяты Хольтом – по её словам, за шесть лет. Значит, осталось пять. Наша – девятнадцати лет, родилась здесь, значит, от кого-то из этих пяти.

Пять минус наша – четыре. Куда делись четыре?

Записей нет.

Я сидел над этим разворотом до рассвета и в итоге написал внизу три строки:

«Из девяти особей четыре изъяты егерем (свидетельство М., достоверность высокая). Судьба остальных четырёх неизвестна. Записи отсутствуют».

«Гибель вида не была стихийной. Вид был выбран».

И третью, которую потом дважды хотел зачеркнуть и не зачеркнул:

«В доме двести лет никто ничего не записывал. Это не халатность. Это, просто удобно».

* * *

Мавра встала в шесть, как всегда, и застала меня за столом.

Посмотрела на бутылки. На книгу. На меня.

– Не ложился.

– Не ложился.

– Дурак ты, – определила Мавра и пошла ставить чайник.

Потом остановилась.

– Мальчик мой.

– Что такое, Мавра? – отозвался я, не поднимая головы от книги.

– Ты вчера меня об одной вещи не спросил, – заметила она. – А я всю ночь думала, спросишь или нет.

– О чём я тебя не спросил? – уточнил я.

Мавра стояла к печи спиной и это было на нее не похоже.

– Ты не спросил, почему я не ушла из дому, когда узнала, – пояснила она, не оборачиваясь. – В шестьдесят шестом. У меня муж на виселицу шёл, если б открылось. Мне бы бежать надо было с мальчишкой, а я осталась в том же доме, при том же бароне, ещё сорок семь лет.

Я закрыл книгу.

– Я думал, что и так понял.

– И что ты понял?

– Что ты дала слово дракону.

– Дала, было такое, – подтвердила Мавра. – А до слова-то, мальчик мой?

Я молчал.

– До слова я три дня ходила и думала, – продолжила Мавра, гремя заслонкой. – И знаешь, чего я боялась? Не виселицы. Я боялась, что уеду, а зверьё-то останется.

Она обернулась.

– Мне их жалко было, вот и всё, – выговорила Мавра почти сердито, будто оправдывалась. – Дура старая. Своя жизнь под откос, сын без отца, а я стою на кухне и думаю: уеду – кто ж их кормить будет, барон, что ли? Он и не знал, чем их кормят.

Я сидел и смотрел на неё.

– Мавра, ты сорок семь лет держала этот дом ради животных?

– Я этого не говорила, – открестилась Мавра, отворачиваясь.

– Ты это только что и сказала.

– Я сказала, что мне их жалко было, – отрезала она. – Это разное. Чайник поставила, садись.

И больше к этому разговору мы не возвращались – ни в тот день, ни, кажется, вообще никогда.

Глава 8

Утром я взял племенную книгу, перевернул её задом наперёд и начал новый раздел с конца.

Так делали у нас в питомнике с рабочими тетрадями: с начала – то, что было, с конца – то, что надо. Встречаются они где-нибудь в середине года, и по тому, где встретились, видно, как ты сработал.

Я написал сверху: «Что нужно».

И стал считать.

Ограда, болотная сторона.Полверсты. Столбы через сажень – двести двадцать штук. Свои у нас на двадцать саженей, дальше покупать. С доставкой, жердями и работой – девяносто восемь золотых, если Гуш прав, а Гуш обычно прав.

Настил подогреваемый, пеплогриву.Сорок.

Расселение мунликов, третий двор.Тридцать.

Крыша зимовника. Двадцать два, и это если латать, а не перекрывать.

Корма до зимы.Шестьдесят четыре.

Жалованье.Мавре не платили одиннадцать месяцев, Гушу – семь. По уговору выходило сорок два золотых, и это была та строка, которую я приписал последней и от которой мне было хуже всего.

Итого: двести девяносто шесть золотых.

Наличными в кошеле: двадцать один и восемь.

Я посидел над этим листом, потом внизу приписал ещё одну строку – «Открыть тропу: ?», а затем пошёл ставить столбы, потому что от сидения над листом столбы не появляются.

* * *

Столбы мы с Пимом и Гушем ставили три дня.

Двадцать саженей. Восемь столбов. Смешно – на фоне полуверсты это даже не начало, это заявление о намерениях.

Но работа эта мне нравилась. Я забыл, до чего это правильное занятие – копать яму, ставить в неё столб, выверять по бечёвке и трамбовать. У меня к концу первого дня отваливались руки, и я понял, до какой степени тело Тобиаса дан Реннела не держало ничего тяжелее пера.

– Господин Тобиас, а вы вообще-то слабый, – заметил Пим на второй день, вгоняя лопату в землю.

– Спасибо тебе за наблюдение.

Разгибаться я не стал.

– Не, я не в обиду. Я к тому, что вы за три дня уже быстрее копаете, чем в первый.

– Это называется втянуться.

Я наконец разогнулся.

– А долго обычно втягиваются? – заинтересовался он.

– Месяца два уходит.

Я вытер лоб.

– Потом привыкнешь и перестанешь замечать, что тяжело.

Гуш, работавший в двадцати шагах, что-то буркнул.

– Что ты сказал, Гуш?

– Не перестанешь ты замечать, – повторил он, не бросая лопаты. – Просто станет ровно.

Я подумал и записал вечером в книгу, на полях: «Гуш: не перестаёт быть тяжело, становится ровно». Это была лучшая формулировка про работу, которую я слышал за две жизни.

* * *

Илария вернулась на четвёртый день и начала прямо с порога.

– Так, давайте про вашего управляющего, – потребовала она.

– Илария, давайте не сейчас.

– Нет уж, именно сейчас, – отрезала она и поставила сумку на стол. – Тобиас, я две ночи не спала. Я себя, знаете, дурой не считаю. Вы разговариваете с пустым дверным проёмом. Вы на середине фразы поворачиваете голову и отвечаете кому-то, кого нет. Вы записываете чужие советы, которых никто не давал.

– Илария, я могу объяснить.

– И самое главное, вы при этом совершенно нормальный, – не дала договорить она. – У меня отец последние два года жизни разговаривал с покойной сестрой, я это видела вблизи и знаю, как оно выглядит. Оно выглядит не так.

Я сел.

– Илария, если я скажу вам правду, вы решите, что я всё-таки сумасшедший.

– Вот и проверим, – отозвалась она и села напротив, сложив руки на столе.

– В Урочище живёт дракон.

Пауза.

– Продолжайте, я слушаю, – велела она очень ровно.

– Он живёт тут сто десять лет. Его зовут Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор. Прабабка моя звала его Кешей. Он ведёт бухгалтерию этого поместья, разговаривает телепатически, и его слышу только я, потому что... – я запнулся, – я, честно говоря, не знаю почему.

Потому что я так решил,– вставил Кеша с порога.

Илария сидела не шевелясь.

– И где он сейчас находится? – уточнила она, не меняя выражения лица.

– Сейчас он в дверях.

Я кивнул на проём.

Она обернулась.

Дверной проём был пуст. Кеша лежал в четырёх шагах от него, снаружи, за косяком, и с крыльца была видна только тень.

– Там нет никого, Тобиас, – заметила Илария, обернувшись.

Скажи ей, чтобы вышла на крыльцо, – распорядился Кеша.

– Он говорит, чтобы вы вышли на крыльцо.

Илария посмотрела на меня. Потом встала и пошла к двери, и я до сих пор считаю, что это был самый смелый поступок, который я в ней видел, потому что она не верила ни единому слову и всё равно пошла.

Она вышла.

И остановилась.

Секунд десять было тихо.

Потом Илария подала голос.

– Ой, – выговорила она и взялась за дверной косяк.

* * *

Дальше произошло то, чего я, при всём уважении к обоим, не предвидел.

Илария не завизжала. Не попятилась. Она постояла ещё немного, потом присела на корточки в двух шагах от дракона.

– У вас чешуя сходит, – заметила она.

Что?

Я вышел следом.

– Он спрашивает, где именно.

– Да вот на загривке, – пояснила Илария, показывая пальцем. – Вот тут. И вот тут. Пластины приподняты, под ними шелушение. Это давно?

Женщина, я дракон.

– Он говорит, что он дракон.

– Я прекрасно вижу, что он дракон, – не приняла возражения Илария. – Я спрашиваю, давно ли у него шелушение. Тобиас, переведите: у него под пластинами сухость и, судя по краю, начинающееся воспаление. Это больно.

Кеша долго молчал.

Скажи ей, – произнёс он наконец. – Что четвёртый год.

Я перевёл.

– Четвёртый год, значит, – повторила Илария и осторожно тронула пластину. – И никто не смотрел.

Никто не смотрел сто десять лет, госпожа тен Овеск. Я, представьте, не жаловался.

Я вновь перевел.

– Это не гордость никакая, – не согласилась Илария, поднимаясь и отряхивая колени. – Это глупость. Тобиас, мне нужен жир, лучше барсучий, и я приеду завтра с щёткой. Переведите ему, что я приеду с щёткой, и пусть не спорит.

Я перевёл.

Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор поднял башку, посмотрел на неё сверху вниз со всей высоты ста десяти лет – и промолчал.

Реннел, – заметил он мне вечером. – Ты понимаешь, что ты только что впустил в этот дом ещё одну Мавру?

– Я вас прекрасно понимаю.

Их будет две.

– Я это и сам знаю.

Ты вообще соображаешь, что делаешь?

– Вроде того, – хмыкнул я, а затем тяжело вздохнул.

* * *

Считали втроём.

Я не хотел этого, но так получилось. Я собирался поговорить с Кешей наедине про тропу – но Илария осталась ужинать, а после ужина села к столу с моей книгой, и вытолкать её оттуда было уже невозможно.

Так что мы сидели: я с пером, Илария с моими расчётами и Кеша в дверях, комментирующий каждую цифру.

– Двести девяносто шесть у вас вышло, – прочла Илария и подняла глаза. – Тобиас, это несерьёзно.

– Я и сам вижу, что сумма несерьёзная.

– Нет, вы меня не поняли, – поправила она. – Это несерьёзно, потому что вы посчитали неправильно.

Наконец-то хоть кто-то, это заметил– обрадовался Кеша с порога.

– Где именно я ошибся?

– В жалованье и ошиблись, – пояснила Илария и постучала пальцем по строке. – Вы поставили сорок два. Это долг за прошлое. А платить надо и дальше, каждый месяц, иначе через полгода будет то же самое. Плюс минимум ещё двое рабочих, если вы всерьёз про полверсты ограды. Плюс мне за квартал.

– Вам за квартал по договору идёт восьмая доля.

– Восьмая доля от чистого дохода, которого у вас нет, – уточнила она невозмутимо. – Тобиас, я не требую. Я говорю, что в вашей смете этого нет, а в жизни это есть.

Прекрасная женщина,– одобрил Кеша и переступил лапами на пороге. – Реннел, женись.

Я уронил перо.

– Что там у вас случилось? – насторожилась Илария.

Я поднял перо с пола.

– Ничего не случилось, перо упало.

– И что он вам сейчас сказал? – не поверила она.

– Он сказал, что вы правы.

Илария подняла бровь и посмотрела на меня так, что я понял: она не поверила ни на секунду. Но переспрашивать не стала, и это было очень великодушно с её стороны.

Пересчитали.

Вышло триста семьдесят с небольшим на год.

– И это всё ещё без тропы.

Я подвёл черту.

Илария подняла глаза.

– О какой тропе вы говорите? – не поняла она.

* * *

Пришлось объяснять и про тропы.

Я рассказал всё: одиннадцать камней, два горящих, якорь, пошлина, вид из шести, кисейница, которой нужен самец, и самец, который где-то существует, но только за погасшим камнем.

Илария слушала, не перебивая, и лицо у неё было очень собранное.

– То есть если найти ей пару, – подытожила Илария, когда я закончил, у вас будет шестой вид, тропа зажжётся, пойдёт пошлина, и всё это перестанет быть безнадёжным.

– Именно так всё и выйдет.

– И пара есть только за погасшей тропой, – продолжила она.

– Только там и нигде больше.

– А погасшую тропу открыть нельзя, – заключила Илария.

Можно её открыть,– вмешался Кеша.

Я замер.

Он произнёс это очень ровно, но я к тому времени уже месяц его слушал и научился слышать, когда он говорит ровно нарочно.

– Ксаверий, повтори, что ты сейчас сказал.

Я тебе это говорил ещё три недели назад, Реннел. Один раз. Туда и обратно. Дорого.

– Насколько дорого?

Кеша не ответил.

Я обернулся к Иларии.

– Он не отвечает.

– Так спросите ещё раз, – велела она.

– Ксаверий, я жду ответа.

Спокойной ночи,– обронил дракон и ушёл с крыльца в темноту.

* * *

Ночью я взял фонарь и пошёл к зимовнику.

Не то чтобы мне так сильно этого хотелось. Я лежал часа полтора, считая триста семьдесят золотых, потом встал и оделся, и всё это время очень хорошо понимал, что делаю подлость, но все равно пошел.

Дверь в подвал была с торца, под наружной лестницей, за поленницей. Я бы её никогда не нашёл, если бы Гуш не подсказал.

Она была подогнана. Не заперта, а именно подогнана, притёрта, с новым косяком и с петлями, смазанными не хуже, чем у Фойта.

Я взялся за ручку, но зайти не решался.

Открывай, раз пришёл.

Я обернулся так резко, что чуть не выронил фонарь.

Кеша сидел за поленницей, в темноте. Не лежал. Сидел, как сидят собаки, обвив хвостом лапы, и по глазам было понятно, что сидит он тут давно.

– Ксаверий...

Открывай уже,– поторопил он. – Я тебя тут третью ночь жду. Ты, Реннел, как выяснилось, ужасно медленно решаешься на дурное. Твой дед управился за полдня.

Я стоял с фонарём.

– Он тоже приходил?

Он приходил трижды, – обронил дракон. – Открывай дверь.

* * *

Подвал был маленький.

Шагов пять на пять, с земляным полом, сухой. Я это отметил профессионально, сухой подвал в поместье, где течёт крыша зимовника, означает, что кто-то явно за ним следил.

В углу лежала кладка.

Я почему-то ожидал увидеть совершенно другое...

Там было вот что: подсвечник о трёх рожках, потемневший. Три цепи, свёрнутые кольцами. Блюдо. Горсть монет, увязанная в тряпицу. Пряжка. И золотой зубной протез на четыре зуба.

Всё.

Всё, что осталось от существа, которое сто десять лет назад не проходило в ворота.

Я стоял и смотрел, и мне было физически нехорошо.

Ну и как тебе?– осведомился Кеша от двери.– Ты, кажется, ожидал большего.

– Ксаверий.