Текст книги "Флейшман в беде"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fleyshman-v-bede-205642.jpg)
Автор книги: Тэффи Бродессер-Акнер
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
После того вечера мы с Тоби время от времени виделись в Иерусалиме – первый раз случайно, через неделю, опять столкнувшись в «Дварце эликсира» и обрадовавшись этому, потом уже намеренно, договариваясь о встрече по телефону. Сет приезжал в город вместе с Тоби и ухлестывал за всеми девушками подряд – главное, чтобы они были не толстые и умели кокетничать. Мы с Тоби стояли и смотрели, низводя их до карикатур, но при этом изумленно качая головами – нас удивляло, как легко им все это дается. Я в том году в конце концов обзавелась парнем – его звали Марк, и он обожал петь арии из Les Miserables на тель-авивском пляже, широко разводя руки, и ходил со мной за кремом-увлажнителем в «Дизенгоф-центр», и вы наверняка уже поняли, чем это кончилось. Он меня бросил – внезапно и бесцеремонно, потому что я никогда никого не бросала: я не верила, что смогу найти кого-нибудь еще. Тоби сказал мне, что, по его мнению, Марк постарался отпустить меня, поскольку я заслуживаю парня, который будет меня любить. Но потом я увидела, как Марк обжимается с другой девушкой в нашем общежитии, и поехала в Иерусалим поплакаться Тоби в жилетку.
– Почему я такая дура? – спросила я у него.
Тоби так и не понял, что я нашла в Марке.
– Не знаю, – ответил он. – Ты такая особенная, а он обычный и тупой.
Это было приятно слышать, но я все равно выпила две стопки «гольдшлягера», что примерно на полторы стопки превышало мою норму даже в юности. Мы сидели на бордюре мощенной брусчаткой пешеходной улицы Бен-Йехуда. Я прислонилась к плечу Тоби – для этого мне пришлось извернуться вбок от копчика до шеи, поскольку его плечо приходилось существенно ниже любой части моей головы. Мое тело, шея и голова образовали букву С. Тоби гладил меня по макушке, думая о том, как нелепо мы выглядим со стороны.
Тут среди толпы пьяных до изумления американских студентов, обычно слоняющихся по Бен-Йехуда, возник одинокий Сет. Он увидел нас и сел рядом со мной, с другой стороны.
– Что случилось, чуваки? – спросил он.
– Марк меня бросил. Сказал, что никогда не был в меня влюблен по-настоящему.
– Это потому что у тебя нет члена, – ответил Сет. – Ты слишком хорошенькая, чтобы в таком юном возрасте отрезать все остальные перспективы.
Я улыбнулась сквозь сопли, отклеилась от Тоби и прислонилась в другую сторону, к Сету. Его плечо было выше моего, и моя новая поза выглядела не так унизительно.
Это было в ноябре, как раз перед Днем благодарения, и с того дня мы, как легко предугадать, стали дружить втроем. Мы встречались каждую неделю в четверг вечером, потом стали встречаться и в субботу вечером, а во время каникул – каждый день. На Песах, когда половина студентов уехала домой в Штаты встречать праздник с семьей, мы вместо этого отправились в пеший поход по Галилее с группой случайных туристов, организованной через электронную доску объявлений для экспатов. Мы любовались водопадами на рассвете, а на закате ели голубятину, про которую нам сказали, что это курица. Как-то вечером мы сидели на берегу Галилейского озера и слушали, как христианский пастор, собирающийся принять иудаизм, рассказывает историю своей жизни. Именно в этом походе Сет научил меня курить – сперва табак, потом травку – и божетымой, я как будто обрела исцеление от самой себя. Последнюю ночь в Израиле мы провели вместе, безумствуя под кайфом, и на следующий день улетели, каждый своим рейсом. Мы поддерживали связь даже по возвращении домой, все время, пока учились в университете, и когда Тоби окончил мед, и когда я опубликовала свою первую статью в журнале для чирлидеров, и когда у Сета случилась первая неприятность с Комиссией по ценным бумагам и биржам. Только после женитьбы Тоби мы начали терять друг друга из виду.
Лет двенадцать назад я вышла замуж за юриста, родила и переехала в пригород. Я давным-давно исчезла из жизни Тоби – с момента моей свадьбы мы, кажется, и словом не перемолвились. Иногда я вспоминала о нем с грустью. Иногда я по многу месяцев не думала о нем вообще.
А потом, в июне прошлого года, у меня зазвонил телефон. Я прибиралась на кухне после ужина. Адам, мой муж, укладывал детей спать. Имя высветилось на экране как ни в чем не бывало, будто этот звонок ничем не отличался от других.
– Тоби Флейшман! – Я выключила воду, вытерла руки и развернулась, облокотившись спиной о раковину.
– Элизабет Эпстайн, – произнес он.
– Боюсь, вы не туда попали. Меня уже давно зовут Элизабет Слейтер.
– Правда? В журнале ты всегда подписываешься «Эпстайн».
– Боюсь, вы не туда попали. Я уже давно не публикуюсь ни в каких журналах.
– Правда?
– Тоби. Тоби! Что происходит?
Он сказал, что разводится и что его психотерапевт велела ему возобновить отношения со старыми друзьями в качестве одного из шагов «возвращения к своей собственной жизни».
– Это она так выразилась, а не я, честное слово.
Нет, развод не был внезапным. Да, к тому давно шло. Да, у него огромная рана в животе и кишки волочатся по полу. Да, Рэйчел забрала квартиру, машину и загородный дом в Хэмптонсе.
– Но что случилось? – спросила я.
– Оказалось, что она чокнутая. Я так искал кого-нибудь нормального и в результате выбрал сумасшедшую. Мы ходили к семейному консультанту. Он сказал, что у нее слишком много презрения. Он сказал, что презрение – один из четырех всадников Апокалипсиса.
– А кто другие три?
– Кажется, один – «не желаю тебя слушать». Да, а другой – манера во всем видеть обвинение и сразу уходить в глухую защиту. Четвертого не помню, честно.
– Может, стервозность?
Адам шикнул на меня из спальни сына. За каким хреном мы покупали огромный дом в пригороде, если в нем нельзя даже пошутить на кухне вечером?
– Я уверена, четвертый всадник – это стервозность одного из супругов.
Последний раз я видела Тоби много лет назад, когда мы с Адамом пошли к Тоби и его жене на ужин, и это был чистый кошмар. Мой милый, вежливый муж пытался поддерживать разговор с Рэйчел об агентском бизнесе, а она отвечала как участница конкурса «Мисс Америка» – полными, законченными предложениями, исключавшими любую возможную дальнейшую реплику, и с бешеной скоростью подавала на стол очередные блюда. Когда ужин кончился, Адам сказал «спасибо» и «до свидания», а я нет. Я только посмотрела на Тоби и вышла.
Но в тот вечер, когда Тоби позвонил, он приготовил длинную жалобную речь о том, что ему пришлось пережить. Эта речь была призвана смягчить мой гнев – мой справедливый гнев – на Тоби, чтобы мы опять могли стать друзьями. «Можешь всё высказать мне потом, – начиналась она. – Я это заслужил. Но сейчас мне очень нужен друг». Вероятно, он надеялся, что на слове «друг» его голос дрогнет и я пойму, что его раскаяние искренне.
Но когда я увидела его имя на экране телефона, случилось кое-что еще. Я вернулась в прошлое, в день нашей последней встречи. При звуках несчастного голоса Тоби в душу хлынули облегчение и любовь, и я сложила все свои обиды в архив, чтобы вернуться к ним когда-нибудь потом.
Я тоже как раз тогда переживала трудные времена. Года за два до того я ушла с постоянной должности в редакции мужского журнала. Я стала «неработающей мамашей». Это временная занятость, исключающая всякую возможность повышения. Но она так старательно отгораживается от «настоящей» работы, что семантически обрекает на полное бездействие, хотя я, конечно, продолжала покупать продукты, готовить, убирать и заниматься детьми. Когда я говорила людям, чем занимаюсь, они отвечали: «Быть матерью – самая трудная работа». Но это неправда. Самая трудная работа – быть матерью и одновременно работать на настоящей работе, с офисным дресс-кодом, проездным билетом, шариковыми ручками и губной помадой. Когда у меня еще была настоящая работа, мне никто не говорил: «Работать на настоящей работе и одновременно быть матерью – самая трудная работа». Нам приходилось молчать об этом, чтобы не внушать неработающим матерям комплекс неполноценности. (Когда-то давно, когда я еще работала, я спросила одну женщину, работает ли она. «А как же, – ответила она. – Я мать». Но я ведь тоже мать! Тогда как называется то, что делаю я?) Но кроме этого: я не нуждалась в стороннем подтверждении того факта, что работать вне дома и одновременно быть матерью – труднее. Это очевидно. Это две работы на полный день. Простая арифметика. Ведь тот факт, что у тебя есть работа, никак не отменяет того факта, что у тебя есть дети; тебя никто не освобождает от соответствующих обязанностей. Заботиться о детях на расстоянии ничуть не легче. Доверить их незнакомой женщине, которая стала нянькой только потому, что непригодна ни к какому другому делу? Это как-то не внушает оптимизма и не позволяет расслабиться. Теперь, поработав в офисе и побыв домохозяйкой, я могу это подтвердить. Сейчас, сидя дома, я могу заявить об этом в полный голос. Но так как я не работаю, меня никто не будет слушать. Неработающих матерей никто никогда не слушает – возможно, именно поэтому мы так старались щадить их чувства.
Ну ладно.
Нельзя сказать, что я бездельничала. Я постоянно сотрудничала с учительско-родительской ассоциацией и была на хорошем счету. Я владела автомобилем, ставя свое удобство выше здоровья атмосферы и будущего нашей планеты. У меня был пенсионный вклад. Я ездила в отпуска, плавала с дельфинами и учила детей кататься на лыжах. Я жертвовала в ежегодный школьный фонд. Я чистила зубы нитью дважды в день и посещала зубного врача дважды в год. Я сдавала мазки с шейки матки и ходила на проверку родинок. Я участвовала в работе книжного клуба, где мы читали книги об угнетении меньшинств. Я посещала физиотерапевта по поводу старой травмы колена, хотя могла бы потратить это время на что-нибудь поинтереснее – но я не хотела, чтобы травма повторилась. Я готовила завтраки. Я ходила на бесконечные встречи мам, чтобы «глотнуть воздуху». Для встреч я надевала джинсы в обтяжку, модные блузки и туфли на высоком каблуке, будто кому-то это было не все равно. Обычно на этих встречах мы ели в ресторанах по соседству с теми, в которые мы ходили с семьями. (А вот встреч пап, на которые мог бы ходить мой муж, в природе не существовало. Предполагалось, что мужчины живут все время, а женщины заперты в клетку, откуда их время от времени выпускают побродить по окрестностям и попить крови свободных людей.) Я проводила опросы – где уроки плавания лучше, в Культурном центре еврейской молодежи или в Еврейском общественном центре. Я записывала детей в футбольные секции заранее, пока туда еще шел набор (то есть на много месяцев раньше, чем нормальному человеку приходит в голову, что ребенка не мешало бы записать в футбольную секцию) и организовала расписание подвозов силами родителей. Я планировала походы детей в гости друг к другу на поиграть, барбекю, визиты к зубному врачу (отдельно к детскому, отдельно ко взрослому), и к врачам по внутренним болезням, и к педиатрам, и к парикмахерам, и на тесты для поступления в школу, и для покупки спортивной обуви, и на кружок по рисованию, и к детскому офтальмологу, и к взрослому офтальмологу, а теперь вот еще и на маммограмму. Я готовила обеды. Я готовила ужины.
– Почему ты все это время пропадал? – спросила я у Тоби.
– Мы с ней ссорились на людях. Мне было невыносимо стыдно. Она могла начать скандалить в присутствии кого угодно.
– А я думала, дело во мне! Все это время я думала – может, она совершенно нормальная, милая женщина, просто невзлюбила меня и настроила тебя против. – Мне вдруг показалось жутко нелепым, что я когда-то в это верила. – Да, она совершенно ужасный человек. Я ее возненавидела с первого взгляда.
Тоби был безумно благодарен мне за то, что я не стала предъявлять старые счета или кудахтать над ним, как над раненым котенком. Облегчение ударило ему в голову, и он смеялся все больше, и я тоже смеялась все больше. И в этом смехе слышалась наша юность, а ведь это бывает опасно – стоять на пороге среднего возраста, когда твоя жизнь зашла в тупик, и вдруг услышать отзвуки своей юности.
После первого телефонного разговора мы встретились на обед в кафе в Гринвич-Виллидж. Кафе открылось на месте закусочной, в которой мы часто ели, когда Тоби еще учился в меде. Мне тяжело было смотреть на него и подмечать признаки возраста на лице – мысленно я видела его все тем же, у меня в голове он законсервировался, как Хан Соло в конце фильма «Империя наносит ответный удар». В памяти отпечаталось его горестное испуганное лицо в день нашей последней встречи.
– Она постоянно злилась, – сказал он.
Я стала задавать ненавистные ему вопросы: так что же случилось? Расторгнуть брак – это ведь очень тяжело, это такой решительный шаг. Должно было что-то случиться. Может, она тебе изменяла? Может, ты ей изменял? Может, тебе были неприятны ее подруги? Может, после появления детей у нее пропало влечение? Но брак – обширная, загадочная и очень личная территория. Нельзя использовать научный подход и сравнить две супружеские пары: слишком много факторов, которые невозможно учесть, в том числе – порог переносимости у каждого отдельного человека. Я состроила приятное лицо и изобразила на нем любопытство, как делала, когда еще была журналисткой, во время интервью. Притворяясь, что от ответов практически ничего не зависит, в то время как на самом деле они были делом жизни и смерти.
– Но ты не спросила, как мои дела сейчас. – Он вытащил телефон и открыл его. Боже мой! – Ты только погляди на них на всех.
Все эти женщины, практически сложенные штабелями – фото на экране выстроились в ровные ряды, и их можно было скроллить, – умоляли о внимании Тоби Флейшмана. Тоби Флейшмана! Я уставилась на него, потеряв дар речи.
– Так ты теперь живешь?
– Так я теперь живу. Не нужно выходить из дома, только чтобы нарваться на очередной отказ. И отказы-то получать необязательно. Участие совершенно добровольно. Люди регистрируются на этих сайтах, чтобы найти секс.
Тоби все скроллил, и список женщин, желающих заняться с ним сексом, все не кончался. Картинки, тексты. Заняться сексом с Тоби Флейшманом!
– Совсем как в «Расстыковке», правда? Кто же знал тогда, что это на самом деле – руководство к действию?
Давным-давно, в 1979 году, мужской журнал, где я с тех пор успела поработать, опубликовал знаменитый рассказ о разводе под заглавием «Расстыковка». Автор, Арчер Сильван, был ходячей легендой среди сотрудников журнала и символизировал собою журнал не хуже любого логотипа. Я начала читать Сильвана еще в юности (вероятно, в слишком ранней юности), и в Израиле его книги лежали у меня на тумбочке у кровати. Тоби взял одну почитать. Потом другую, потом третью. В детстве мне не разрешали читать книги «для подростков», которыми зачитывались мои подруги, – про бебиситтеров и хорошеньких близняшек-блондинок. Моя мать считала эти книги мусором для дегенератов, затягивающим в пучину подростковых беременностей и наркомании. Поэтому я читала книги Арчера Сильвана, которые приносила домой моя старшая сестра, прилежная студентка. «“Расстыковка” и другие рассказы», «Город вверх ногами», «Все в бассейн!» На обложках красовались большие заглавные буквы шрифтом «гельветика», и казалось, что это важные книги, настоящая литература. Внутри же они были полны такой грязи и чернухи, что подобного я и представить себе не могла. Возможно, шестиклассникам все же рановато читать про грязь и чернуху в таком количестве. В рассказах фигурировали нудистские колонии, сексуальные оргии, сапатисты[6]6
Сапатисты – мексиканское леворадикальное движение. Идеология движения объединяет традиционные верования майя с либертарным социализмом, анархизмом и марксизмом. Прим. ред.
[Закрыть], коммунисты, политики и их тайные оккультные ложи, ученые – приверженцы полиамории. Автор делал просто невероятные открытия. Не верилось, что наш мир именно таков. Однажды он был в Чили, и местный шеф-повар, который, следуя некоему странному буддийскому принципу, ни одно блюдо не готовил по два раза, отрубил голову живому козлу, залез ему в череп через разломанную челюсть и стал есть мозги сырыми. Он предложил угостить и Арчера, и тот тоже стал их есть, прямо на месте, голыми руками.
Став профессиональным литератором, я старалась писать как Арчер: переняла его манеру приоткрывать клапан гнева медленно, напряженно, красиво, так что вихрь эмпатии, пропущенный через воронку гнева, вызывал у читателя массированное отвращение к тому злу, в котором погряз наш мир. Казалось, это единственный вывод, к которому может прийти умный, мыслящий человек. Я тоже испытывала отвращение. Я тоже гневалась. Но я никогда не делала гнев площадкой для приземления – никогда не заканчивала им свои сюжеты – и возможно, именно поэтому потерпела неудачу. Моя эмпатия только стимулировала эмпатию читателей. Звучит неплохо, но корни этого – во внутренней трусости. Я была слишком труслива, чтобы закончить рассказ гневом. Слишком труслива, чтобы испытывать тотальное отвращение к героям своих историй – а это, конечно, были живые люди, которые уделили мне время, доверились мне и к тому же знали мой номер телефона. Меня не пугало, что они меня возненавидят, – я не собиралась больше с ними пересекаться. Но я боялась застыть в состоянии гнева, оставить его висеть в воздухе без решения, без разрядки. Я боялась показаться слишком злобной и в результате возненавидела себя за то, что слишком беспокоюсь о других. Я не хочу сказать, что я плохой писатель. Я писала хорошо, моя писанина нравилась читателям, они говорили, что я сострадательна и что очень приятно читать такие душевные вещи, и только я одна знала, что мое сострадание – на самом деле проявление трусости и отсутствие силы воли.
Но я была не похожа на Арчера Сильвана и в других отношениях: мне просто не выпало случая жить так, как жил он. Он спал в автобусах, разъезжая с рок-группами на гастролях, ночевал в пустыне под открытым небом с одним актером, пил аяуаску с одним политиком и пришел к выводу, что должен развестись с женой и жениться на ассистентке, которая занималась изысканиями фактов для его книг, – его постигло прозрение, что с ассистенткой он был знаком двенадцать жизней назад. Он исчез с радаров на много дней, подстерегая рок-звезду, ведущую затворнический образ жизни. Он однажды потратил семь тысяч долларов на чаевые для стриптизерши, списал эту сумму на служебные расходы, причем без всяких подтверждающих документов (разумеется), и ему ее возместили, даже несмотря на то, что стриптизерша не попала ни в один рассказ. А мне однажды на обратном авиарейсе из Европы, где я интервьюировала известного актера, пришлось сдать в багаж чемодан сверх лимита, и мне позвонил шеф-редактор и сделал выговор, и я больше никогда не повторяла свой проступок.
В 1979 году Арчер написал журнальную версию «Расстыковки», четырнадцать тысяч слов. Это была история мужчины, скрывающегося под псевдонимом «Марк». Интернета тогда не было, но рассказ прочитали абсолютно все. Он произвел фурор. Он обличал женщин за то, что они изменили правила игры, не предупредив об этом мужчин, а всё из-за этого дурацкого «движения за освобождение женщин» и идиотского «сексуального пробуждения». Сексуально пробуждаться следовало ровно настолько, чтобы мужчинам стало приятнее в постели, и не более.
Кроме того, это был, без сомнения, замечательный рассказ. Колкий и пронизывающий. Автор не только наблюдал, но и делал дерзкие выводы, экстраполируя так, как в жанре нон-фикшн еще никто не осмеливался. Рассказ стал эталоном – его предъявляли каждый раз, когда кто-нибудь хотел оценить новый репортаж. «Это почти так же хорошо, как “Расстыковка”». Или: «Ну, это определенно не “Расстыковка”». Сидя в ресторане с Тоби, я скроллила фотографии в его телефоне и натолкнулась на пятидесятилетнюю женщину в бикини, верхом на лошади – женщина сообщала Тоби, что любит эротические игры с сосками, и у меня в голове всплыла цитата из «Расстыковки»: «Его несчастье было туманом, слегка – но не полностью – скрывающим пейзаж совершенно новых возможностей. Однако он не замечал, что этот пейзаж, в свою очередь, скрывает нечто еще более мощное».
Я подняла взгляд от телефона Тоби:
– Знаешь, я так и не поняла, почему ты на ней женился.
Он откинулся назад и принялся дергать себя за волосы на груди:
– Я женился, потому что полюбил ее.
После этого мы встречались каждые несколько дней. Я приезжала на своем большом неуклюжем джипе на Верхний Вест-Сайд и ждала Тоби в закусочной рядом с больницей, где он работал. Или ехала на поезде до Пенн-стейшн, и мы встречались, ели и перерабатывали прошлое.
Вот что было во время нашего второго совместного обеда.
– А может, когда люди женятся, они просто не подозревают, что навеки – это очень долго, – сказал Тоби, жуя омлет из яичных белков. – Часто говорят, мол, то или иное длилось вечность. Вечность кажется нам примерно такой же длинной, как обучение в старших классах. В старших классах мы учимся четыре года, но к этому времени успели прожить только шестнадцать лет, и таким образом четыре года – огромный кусок нашей жизни, целая четверть. А когда мы решаем навеки связать себя с кем-то одним, сколько нам лет? Двадцать пять? Тридцать? Мы еще младенцы. Мы еще не знаем, с чем имеем дело. Мы не в силах представить, что это значит – вести себя образцово в течение такого долгого времени. Мы не знаем, что какие-то черточки, которые сейчас кажутся забавными или очаровательными, когда-нибудь начнут нас бесить. Откуда нам знать свои будущие потребности? У человека в этом возрасте еще даже любимые телепередачи ни разу не менялись. В молодости я обожал «Друзей», потом в двадцать с чем-то лет с удовольствием смотрел повторные показы, а сейчас, когда я слышу мелодию заставки, мне сдохнуть хочется.
– Ты это говоришь только потому, что твой брак распался, – сказала я, жуя блинчик с начинкой. – Если бы он оказался счастливым, ты бы говорил, что жениться в таком возрасте – нормально.
– Ты это говоришь только потому, что твой брак оказался удачным.
– Ты ничего не знаешь о моем браке.
– Я знаю, что он не распался. А сохранившиеся браки, даже несчастливые, считаются удачными.
Третий совместный обед:
– Брак – как доска в игре «Отелло». – На этот раз Тоби ел курогрудь, запеченную в духовке «на сухую, без масла, пожалуйста». – В начале игры на доске полно белых фишек, но это лишь пока кто-нибудь не положит на нее достаточно черных фишек в нужных местах, чтобы белые тоже перевернулись и стали черными. Сразу после свадьбы доска заполнена белыми фишками. Даже если там и сям лежат несколько черных, все равно доска по преимуществу белая. Вы поссорились? В итоге все равно помирились и даже посмеялись над собственной ссорой, потому что доска еще белая. Но когда это наконец происходит и черные фишки берут верх – связь на стороне, финансовая нечистоплотность, скука, кризис среднего возраста, что угодно, – доска становится черной. И теперь ты видишь свой брак – даже эпизоды, о которых раньше было приятно вспомнить, – запятнанным и гнилым с самого начала. Та милая ссора во время медового месяца на самом деле предвещала недоброе. Я спорил с женой из-за имени для дочери, потому что хотел запретить жене увековечить даже ту немногочисленную родню, что у нее была. Даже хорошие воспоминания отравлены осознанием того, что я как дурак считал жизнь прекрасной и думал, что мне уготовано блаженство.
(Я сказала, что понимаю его метафору, но в «Отелло» играют совсем не так.)
Четвертый совместный обед:
– Это как групповая терапия. – Тоби ел обезжиренный творог и рассказывал мне обо всех, с кем успел сходить на свидания. Многие из этих женщин прошли через то же, что и он. – Точнее, было бы как групповая терапия, если бы в конце сессии терапевт удовлетворял пациента орально.
Пятый совместный обед:
– Дело не может быть во мне, – сказал он, жуя четыре ломтика индейки с горчицей, без хлеба. – Слишком много людей, желающих только добра своим детям и супругам. Иногда человек оказывается в браке с кем-нибудь, кто на самом деле не хотел жениться или выходить замуж, но сам не понимал этого. Ну то есть вот, посмотри.
Он вытащил на экран фотографию. Совершенно очаровательная женщина с ямочками на щеках, в купальном костюме, щурилась на солнце. Мне нравилось смотреть фото у него на телефоне – в его рассказах всплывали вещи, которых я не могла бы и вообразить. Еще мне нравилось, когда Тоби подробно, реплику за репликой, пересказывает свои диалоги – я задавала ему вопросы: зачем именно он сказал то или иное, сколько времени проходит, прежде чем он ложится с женщиной в постель. (Еще мне нравилось смотреть, как приходят эсэмэски от Рэйчел, если они всплывали на экране, когда я смотрела фотографии; я удивлялась, как можно быть таким птеродактилем. Конечно, я тоже стерва, но до нее мне далеко.)
– Разве можно, глядя на эту женщину, сказать, что она неудачница? – он ткнул пальцем в фотографию. – Иногда бывает, что просто не срослось. Об этом нельзя думать в терминах «черное-белое». Если у тебя нелады в браке, дело не всегда в тебе. Если у тебя нелады в жизни, дело не всегда в тебе. Может, дело в твоей жизни.
Угу, конечно.
К тому времени Тоби загорел от прогулок по городу. В последнее время его не оставляла мысль, что жизни в нем еще много. Он чувствовал себя молодым, а я из-за этого почему-то почувствовала себя еще более старой. Как будто я на минуту отвлеклась, а когда вернулась обратно, оказалось, что меня уже нет. Я снова посмотрела прямо в лицо Тоби, но он успел взять со стола телефон и теперь отвечал на очередную эсэмэску.
Больница Святого Фаддея когда-то была приютом для душевнобольных, собственностью города Нью-Йорка. Затем город продал ее Колумбийскому университету. Университет попытался провести перепланировку и капитальный ремонт, чтобы превратить приют в обычную больницу, но действовал слишком нерешительно, так что в середине восьмидесятых больница по-прежнему смотрелась, ощущалась и даже пахла (запах не удалось вывести никакими усилиями) как приют для душевнобольных. Это не была бесплатная больница для бедных, но все равно в нее никто не хотел ложиться на плановые операции – ведь можно было обратиться в «Ленокс-Хилл» или «Маунт-Синай». В 1988 году финансовая группа купила больницу у университета, вбухала в нее сто миллионов долларов и превратила в современное чудо: стекло, металл, нержавеющая сталь и решительно всё по последнему писку. Запах наконец исчез. Казалось, ты попал в будущее, но такое, каким оно представало в научно-фантастических фильмах конца двадцатого века, а не настоящее будущее, в котором мы оказались сейчас: где все осталось таким же, как раньше, только стало меньше и хлипче.
В отделении скорой помощи Тоби ждала женщина без сознания. «Карен Купер, сорок четыре года. Не реагирует на стимулы с момента поступления; до поступления, со слов мужа, бредила. Коэффициент де Ритиса повышен», – отрапортовал Клей. Клей был самым маленьким и слабеньким поросеночком в нынешнем помете клинических ординаторов. У него был «ленивый глаз», который начинал смотреть в сторону от собеседника лишь через некоторое время после начала беседы, словно уставал от разговора и намекал всему остальному телу, что пора идти. Неизвестно, знал ли Клей о катастрофической угревой сыпи у себя на лице.
Пациентка – блондинка с пластикой носа, сделанной в таком юном возрасте, что колумелла[7]7
Колумелла, или колонна носа, – часть перегородки носа между ноздрями. Прим. ред.
[Закрыть] провисла и в ноздрях виднелись две небольшие «висюльки», – была, несомненно, без сознания. На ней было нечто атласное – то ли ночная рубашка, то ли очень откровенное вечернее платье, а волосы расходились лучами по подушке, как у Спящей красавицы. Тоби на долю секунды задался вопросом, кто их так разложил.
Рядом сидел, сцепив руки на макушке, мужчина, примерно ровесник Тоби. Когда Тоби вошел, мужчина встал и протянул руку. Его звали Дэвид Купер, и он приходился пациентке мужем. Бритоголовый, что создавало впечатление брутальности, и ростом по меньшей мере шесть футов. Может, шесть и один дюйм. Но, наверно, после шести футов разницы уже нет. Высокий, и все тут.
– Я доктор Флейшман, – представился Тоби. – Расскажите, пожалуйста, что случилось.
Карен Купер провела выходные в Лас-Вегасе с лучшей подругой. Они буйно веселились, празднуя подругино что-то там. Вернулась Карен какой-то странноватой. Это было неделю назад.
– Она была гораздо неуклюжее, чем обычно, – сказал Дэвид. Выяснилось, что Карен все время падала, спотыкалась обо что-нибудь и даже кренилась набок, когда просто стояла. Она шутила, что у нее, должно быть, еще хмель не выветрился. – Потом, вчера, у нее речь стала невнятной: тоже больше обычного, и она несла какую-то безумную чушь.
– Например? – уточнил Тоби.
– Ну, говорила ни с того ни с сего что-то совсем несообразное. Например, что она должна договориться с другой мамой, кто сегодня заберет меня с работы, и чтобы я не забыл сказать той маме «спасибо». Мы даже детей не возим в школу совместно с другими родителями – их возит шофер. Еще она что-то говорила про наш общий клуб боулинга, а мы с ней играли в боулинг вместе от силы раза два за последние двадцать лет. Это совершенно точно.
– Она принимает какие-нибудь лекарства?
– Золофт. Она с год назад ходила к врачу, жаловалась, что ей часто бывает не по себе. Врач сказал, что у нее депрессия, и прописал золофт. Слушайте, а вам не кажется, что она как-то пожелтела?
Она была желтая, как пластмассовая зажигалка.
– Это желтуха, – сказал Тоби. – Меня поэтому и вызвали. Я специалист по болезням внутренних органов. Но давайте на минуту вернемся к сегодняшнему утру. Когда она перестала реагировать?
– Когда я проснулся, мне показалось, что она бледная и самую малость с желтым оттенком. И она была какая-то заторможенная, так что я посадил ее в машину и повез в отделение неотложной помощи, и в ту же минуту, как ее переложили на кровать, она вроде бы заснула, но сейчас… – Он оглядел тело жены. – Не знаю, спит она или без сознания. Врачи сказали, что без сознания, но мне показалось, она просто устала и заснула. Не на полуслове, ничего такого.
Он явно начинал паниковать:
– Так что с ней? Она без сознания? Или просто спит?
– Ну, мы постараемся выяснить, – ответил Тоби. – Она в хороших руках. Это доктор Клифтон, он вас проводит в комнату ожидания для членов семьи, с вашего позволения. А мы осмотрим вашу жену и выясним, что с ней такое.
– Мне нельзя остаться?
– Так нам будет удобнее осматривать вашу жену и выяснять, что с ней, а вам явно не повредит выпить кофе.
Клей повел мужа пациентки прочь.
– Кто-нибудь может мне сказать, что происходит? – спросил Тоби.
Логан выскочил первым:
– Это алкогольный цирроз, верно? Она отправилась в загул, и печень наконец не выдержала. Наверняка она тайно пила годами.
– Вы уверены? – спросил Тоби.
Джоани что-то пробормотала, но никто не расслышал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?