Текст книги "Мальчики для девочек, девочки для мальчиков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/malchiki-dlya-devochek-devochki-dlya-malchikov-115466.jpg)
Автор книги: Уильям Сароян
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава 5
К тому времени, когда Дейзи вышла из спальни, где стоял ее туалетный столик со всякими цацками, гости уже распевали любимую песню парикмахера – про то, как Мэгги когда-то была девчонкой, но и тот старик, что взял ее в жены, тогда был тоже еще хоть куда. Дейзи сидела в полной боевой раскраске и празднично принаряженная: приняла меры, чтобы неожиданный приход парикмахера с женой не смог ей испортить вечер, пусть даже у них хватит дурости просидеть до часу или до двух ночи. Она была неотразима и вполне это сознавала, ее муж тоже сознавал это, а парикмахер при ее появлении на секунду перестал петь и восхищенно присвистнул. Однако, свистнув, сразу снова продолжил пение. Элен и Дейзи приветствовали друг дружку, как это водится у девушек, соприкоснувшись щечками, после чего Дейзи говорит:
– Ну, так и что насчет меня, где мой стопарик?
– Сходи за ним сама, а? – сказал ей муж, пытаясь дать понять, что, полностью осознавая ее неотразимость, он не хочет, чтобы она чересчур задирала нос: и так ведь ясно, как он рад, что рядом с ним такая красотка – молодая, свежая и всегда радостно принимающая все их совместные начинания.
Она одарила его взглядом, исполненным наивности и простодушия, взглядом, который всегда означал одно: я – твоя, ты, главное, скажи, что надо делать, и все будет исполнено в лучшем виде, дай приказ, а дальше уж я сама; убедившись, что муж это сообщение прочел, она задрала нос и с видом гордым и неприступным пошла наливать себе выпивку. Гости продолжали петь. Когда ей вроде бы давно пора было уже вернуться, поскольку времени прошло достаточно, чтобы налить даже и в два стакана, муж намек понял и двинулся за ней, оставив парикмахера с женой увлеченно дискутировать о том, что бы еще такое спеть. Ага, вот она, стоит к нему спиной перед пустым стаканом, готовая наливать и смешивать, но стакан пуст. Он подошел к ней, обнял и креп ко прижал к себе, а потом стал водить по ее телу руками, медленно и нежно. Она расстегнула молнию, чтобы ему не мешала ткань, но он застегнул ее со словами:
– Это же твои гости. Не надо их обижать.
После чего очень громко, чтобы его услышали в гостиной, говорит:
– Ишь какая! Она тут втихаря догнать нас решила. Давай-ка, Дейзи, пошли, мы тебя ждем.
– Да-да, – послышался голос Элен, – а то, хоть мы и выпили всего-то каждый по три, Чарли что-то уже поплыл.
– И не стыжусь! – в ответ ей с некоторым трудом выговорил Чарли. – Плыву и млею, и пускаю слюнки, и ты знаешь на что.
Мужчина налил жене в большой бокал, а когда она сделала глоток, вывернул ей голову чуть не задом наперед и приник открытым ртом к ее губам; откуда ни возьмись сразу возник ее язык, выпрыгнул и втиснулся, попытавшись занять все пространство. Но мужчина отстранился, повернул ее к двери, и они вместе вышли в гостиную, где обнаружилось, что парикмахер с женой вовсю целуются.
– Н-да, – проговорил парикмахер, вставая. – Мы, пожалуй, пойдем домой, если можно так выразиться.
– Ах, да сядь ты! – сказала Элен.
– Пожалуйста, как скажешь, – ответствовал парикмахер, – но имей в виду, что если я выпью еще хоть стопку, то, добравшись до кровати, рухну, и все, и проку от меня не жди.
– Можно подумать, в первый раз, – сказала Элен с таким видом, будто говорит совершенно здравые, приемлемые вещи.
– Уж это точно, это даже к бабке не ходи! – гордо подтвердил парикмахер. – Но Дейзи! Хотя ты и сама, наверное, знаешь, что у тебя вид – прям что-то с чем-то, мальчикам до шестнадцати не смотреть. Да ты и сама знаешь. Я прав, Дик?
– Ну, в принципе, это каждая женщина может, если ей предоставить ванну да налить туда горячей воды и сказать пару добрых слов плюс дать вдоволь времени на чистку перышек.
– Есть такое дело, – подтвердил парикмахер. – Все, что им для этого нужно, – это немножко мыла и несколько добрых слов. Я прямо тащусь от того, как просто этой женщине внушить, что у нее есть все тайные штучки, которыми обладает Бетти Грейбл, плюс кое-что свое, такое, чего даже у Бетти Грейбл нет.
– Ой, между прочим! – вступила Элен. – Я, между прочим, обожаю Бетти Грейбл и совершенно не страдаю какими-то иллюзиями насчет себя. Но я, между прочим, моложе мисс Грейбл, да и по части образования, между прочим, знаю, что у меня с этим получше, чем у нее.
– А еще что ты знаешь между прочим? – сказал парикмахер. – Она – о! – она еще много чего знает. Это у нее, видимо, от предков: такая семейка, что бог ты мой.
– Да, мои родители не богаты, – сказала Элен, – но всегда жили честно и в тюрьму не попадали.
– И очень набожные, правда же, а? Ну-ка, расскажи Дику и Дейзи про то, какие они набожные.
– Ну да, ходят в церковь каждое воскресенье, – подтвердила Элен, – и я не думаю, что это так уж вредно.
– Конечно-конечно! – закусил удила Чарли. – Вот расскажи нам про то, как они уже тридцать или сорок лет состоят верными членами конгрегации.
– Может, и больше, – сказала Элен. – Что ж тут такого? Они всегда были хорошими пресвитерианами.
– Она этим говорит знаете что? – сказал Чарли. – Она этим говорит, что ее родители хорошие, а мои плохие, потому что лютеране!
– Да нет же! – с жаром возразила Элен. – Я вовсе не имею в виду ничего подобного! Я, между прочим, очень уважаю лютеран, хотя, если честно, понятия не имею, во что они там верят.
– Они верят в то, что рожать детей есть первейшая обязанность всякой женатой пары, – сказал Чарли, – и я думаю, ты знаешь, почему они в это верят.
– Ну, верят… потому, что так сказано в Библии, – предположила Элен.
– Да черта лысого! – ухмыльнулся Чарли. – Они верят в это, потому что знают, что нужно делать, чтобы появлялись дети.
– Слушайте, – вдруг спохватилась Элен, – это он что, смеется надо мной или как? А, Дейзи?
– Ух, надоели!.. С этой вашей религией, – буркнул Чарли. – Я твоя религия, и без меня ты ничто. Вообще ничто.
– Зато ты без меня круче кучи, – не осталась в долгу Элен.
– Без тебя я просто парикмахер, – несколько сник ее муж, – зато уж с тобой… Ну, мы-то с тобой про это все знаем, правда, Зайчик?
– А как же. Мы-то знаем! – сказала Элен, пытаясь казаться трезвой и одновременно вовлечь в игру Дика и Дейзи. – Мы столько знаем – ух! Если то, что мы знаем, сложить в скорлупку от ореха, там еще хватит места для всех томов Британской энциклопедии.
Раздался телефонный звонок, хозяин снял трубку и минут на десять из общения с гостями выпал. За это время Дейзи с Элен успели сходить на кухню, чтобы наполнить бокалы – свои и Чарли, невзирая на его предупреждение, что, если ему нальют еще, он, как придет домой, сразу рухнет и все сокровенные планы Элен… и так далее. Чарли все это время бродил по гостиной, разговаривая с самим собой и пытаясь не подслушивать телефонный разговор хозяина дома, но, конечно же, догадался, что звонят из Нью-Йорка по поводу пьесы. Когда переговоры закончились, все снова уселись в гостиной.
– Это Купер. Он вроде бы нашел для пьесы продюсера. Да нет, Элен, речь идет о старой пьесе. Которую мне пришлось вытащить из пыльного загашника, потому что Дейзи считает, что мы совсем бедные. Тебя, Чарли, Элен тоже заставляет делать подобные вещи?
– Меня-то? А, да, еще как! Сперва кресел у меня было два, и я неплохо зарабатывал, но она сказала, что нам этого мало, и я поставил еще одно, этого опять оказалось мало, и пришлось поставить четвертое. И что, думаешь, ее это удовлетворило? Черта с два! Теперь она хочет, чтобы я взял в аренду пустующий соседний магазин, снес разделяющую стенку и расширил парикмахерскую до восьми кресел. Она прямо как шило у меня в заду. Колет всю дорогу, тычет, подталкивает! А пьеса хорошая?
– На мой взгляд, полная лабуда, но Дейзи это без разницы. Она помешана на деньгах, вот в чем дело.
– И на мужчинах, – добавила Дейзи.
– Ей плевать, что так я могу загубить свое имя, ей деньги подавай.
– А как пьеса называется? – спросил парикмахер.
– Я хотел назвать ее «Идиоты», но Дейзи сказала, что на пьесу с таким названием никто не пойдет, и я изменил название на «Все против всех».
– А что, тоже хорошее название для пьесы, – одобрил парикмахер.
Он был уже в хорошем подпитии, но пытался держаться, и его речь становилась все более замедленной, а тон уверенным и серьезным. Чувствовалось, что подспудно он чем-то недоволен, как это бывает, когда вершина алкогольной эйфории пройдена и пьяный замечает, что силы быстро убывают и он вот-вот уснет тем одиноким сном мальчишки, который в некий праздник ждет чего-то невероятного, понимая при этом, что его мечты несбыточны.
– «Все против всех», – сказал парикмахер. – Это, что ли, про какую-нибудь драчку?
– Ну, в общем, да.
– Писатели не любят объяснять, про что на самом деле у них где-то написано, – сказала Элен.
– Да ну, Элен, какие глупости, – возразила Дейзи. – Дик очень любит поговорить о своем творчестве. Меня он просто с ума сводит, разглагольствуя об этом почти что непрерывно – утром, днем и вечером.
– Итак, значит, – вновь заговорил парикмахер, – это про какую-нибудь свалку в салуне или что-то вроде, когда все лупят всех, как бывало иногда и у нас, когда я служил в армии. Наша часть стояла тогда в маленьком городке, и туда явились моряки и попытались взять верх. Я правильно понял?
– Ну да, примерно так.
– Господи, – ностальгически проговорил парикмахер, – однажды мне там здорово наваляли. Я уж думал, там и погибну – не на войне, а в этом салуне, – и единственное, что укрепляло мой дух, так это то, что я знал: потом обо мне скажут, что я погиб как герой, и Элен все получит – и страховку, и все мои награды.
Что дальше говорила его жена и жена парикмахера, писатель слушал вполуха, а они продолжали болтать на темы, которые им ближе, – про детей, их нянь, про школы, про училок и прислугу, про цены в магазинах и тому подобное, а потом хозяин дома пошел на кухню налить себе еще, за ним увязался Чарли, и они оставались там до тех пор, пока парикмахер не начал проявлять тенденцию к тому, чтобы выпасть в осадок окончательно, и тут он говорит:
– Боже мой, Дик, ты даже не представляешь, как мне порой бывает жаль, что я не писатель, потому что я знаю столько всего, что из этого можно было бы скомстрячить балдежную книгу. Вот сесть бы да написать, вместо того чтобы корпеть в парикмахерской, пусть я и очень неплохо с этого имею. Бизнес у меня свой, за дом выплачено, Элен покупает шмотки в лучших магазинах Калифорнии – у нее есть платья даже от Маньина и Рэнсохоффа, по сотне долларов, прикинь? – кое-какие деньги у меня отложены и для детей… ну, то есть на образование, ты ж понимаешь, но я не об этом, я о том, что, если бы мне написать толковую книжку, не надо было бы скакать на цирлах в парикмахерской и всяких полудурков развлекать разговорами. Сидел бы с понтом за столом в кабинете, писал книжки…
Перешли в гостиную, где Чарли распорядился:
– Все, Зайка, старому папе пора в кроватку. А тебе, Дейзи, – ну, и Дику, конечно, – мы очень благодарны за приглашение. Утром у меня будет дикое похмелье, но это того стоило. Давно так не смеялся. Может, и вы нас навестите – ну, скажем, в воскресенье вечером?
– Конечно, – отозвалась жена писателя с присущей ей простодушной непосредственностью.
– Мы постараемся, – сказал ее муж. – В пятницу Дейзи позвонит Элен, уточнит окончательно.
– О’кей, – подвел итог парикмахер. – Открою по такому случаю бутылочку виски «Блэк лейбл».
Через минуту они ушли, писатель хмыкнул и говорит:
– Все-таки не стоило бы тебе приглашать кого ни попадя, да еще и прямо так, с бухты-барахты, как это получилось сегодня. Ведь ты могла бы сказать: приходите, например, послезавтра, чтобы я мог как-нибудь из этого вывернуться, разве нет?
– Мне казалось, тебе понравилось, – сказала женщина.
– В принципе – да, но я умираю с голоду, пьян в стельку, от скуки совсем одурел, а вечер разбит напрочь, да еще ты тут такая сногсшибательная красавица…
Женщина на это ничего не ответила. Выключила везде свет, оставив маленький внизу, а потом расстегнула молнию на платье и заулыбалась; мужчина тоже начал раздеваться.
– Посмотрим, каким ты у меня дурачком-то сейчас станешь, – сказала женщина, расставила руки и начала медленно пританцовывать. – Или не надо?
– Не надо.
– Ах ты, хитрюга какой!
– Нет, правда не надо.
– О’кей.
Мужчина немного понаблюдал за ней, потом говорит:
– Черт, от меня воняет. Я пошел в душ. А ты давай танцуй дальше.
– Да ну тебя.
– Ладно, тогда пошли поедим чили.
– Чили? Ты что, с ума сошел?
– Да нет, просто жрать хочу. Надо что-то закинуть в брюхо помимо виски.
– Ты в самом деле хочешь есть?
– Да просто чертовски!
– И что, мне снова одеваться?
– Я разве что-то говорил насчет этого?
Стоя в неглиже, он приосанился, втянул живот, чтобы стало не так заметно, как он выпирает. Женщина окинула его взглядом и усмехнулась.
– Нет, вы посмотрите на него! – проговорила она, улыбаясь и тыча в него пальцем. – Вы только посмотрите, он еще хочет есть! Боже, неужто другие мужчины тоже такие?
– Я бы все же съел немного чили. А ты потанцуй еще, пока я не ушел.
Женщина продолжала танцевать, посмеиваясь:
– Нет, надо же, гад какой, не дается, и все тут! Когда же я смогу из тебя вить веревки? Как из других мужчин.
– Никогда, – припечатал мужчина. – Ладно, я сейчас. Там, кстати, где-то была еще коробка крекеров.
Он зашел в ванную, а женщина принялась хлопотать на кухне.
Глава 6
Под душем ему было хорошо, внутри теснились улыбки, потому что она такое нечто в своем роде, такое почти что чудо, каким не бывала ни одна из всех его женщин, и, может быть, даже почти что больше, чем вообще бывает человеку жена – любая, какую ни выдумай, чья угодно, кого ни вспомни; и это притом, что временами она делается настоящим шилом в заднице – ну, то есть когда дети не спят и день еще не кончен, она еще не приняла ванну, а он не пропустил пару стопариков и вообще когда не все идет так гладко, как сегодня, а бывает это частенько, и частенько она к тому же очень не того, слишком не того, если уж она желает услышать о себе правду: частенько она бывает зануда и дрянь такая, что деваться некуда, ходит, нудит, пока не произойдет что-нибудь из того, что было, напри мер, сегодня, да еще и обманщица высшей марки, просто кто бы мог подумать, вдруг может сделаться такой отвратной, что он оказывается перед выбором – или ударить ее, или выскочить вон из дома и броситься чуть не бегом куда глаза глядят, разговаривая с самим собой и ненавидя ее, ненавидя ее дуру-мамашу, ее дуру-бабку, ее придурка-папашу и придурка-деда. Если бы не дети, он давно бы ее вышвырнул вон, сказал бы ей: вали-ка ты отсюда, и когда-нибудь это случится, он скажет ей: давай-ка, дуй туда, откуда пришла, и оставь меня наконец в покое. Ах, если бы не маленькая дочка с ее голенькой попкой, выставленной из-под одеяла в кроватке! При одном взгляде на эту дочкину попку у него внутри все ликует, а ее задумчивое личико вызывает в нем любовь даже большую, чем та, что он испытывает к мальчугану, так что если бы не это, он давно бы уже послал их мать куда подальше, сказал бы ей: давай выходи замуж за того, кого ты достойна, а меня оставь, потому что со мной у тебя нет ничего общего, вообще ни грамма, ты просто села на меня и поехала, обкрутив ложью и мерзостью, которую приходится про себя еще и как-то оправдывать, придавая ей смысл и ценность, которой нет в помине, и приходится терпеть просто потому, что ты умудрилась все это ловко со мной проделать и теперь у нас двое детей. Ах, если бы не мальчуган с этой его манерой, когда всем доволен, смотреть с таким видом, будто он тебе подмигивает, – мол, пусть жизнь и абсурдна, но ведь хороша, скажи? Конечно, ему она хороша, у него есть папа, чтобы о нем заботиться, и мама, чтобы приятно пахнуть и обнимать, прижавшись мягким телом, и у него есть маленькая сестренка, чтобы заботиться о ней, как папа о маме, – сносить ее глупость, эгоизм и невоспитанность, наделяя ее чем-то вроде роли его маленькой невесты, не обращать внимания, когда она тянет к себе его игрушки, выслушивать ее жалобы и позволять ей, когда что-то ее огорчает, искать у него утешения… Если бы не то, с каким жаром мальчуган стремится сблизить их, соединить всех вместе, как он этого всячески добивается, мужчина бы давно уже послал ее подальше, – мол, ну-ка, дорогая, попробуй-ка сама сделать себе имя, и даже интересно, что за поприще ты изберешь: будешь ходить взад-вперед по панели? сделаешься девочкой по вызову? а то, может, еще и в кино станешь знаменитой, переублажав для этого кучу жирных стариков: они ведь любят продвигать молоденьких девчонок! Все было бы совсем по-другому, если бы не дети, но тут она, конечно, молодец, она большой молодец в любом случае, и, несмотря ни на что, вот все равно же у него внутри теснятся и просятся наружу улыбки, хотя он ничегошеньки не забыл и знает о ней всю правду – и о ней, и о себе самом тоже, знает всю гадостную правду о них обоих.
Стол был уже накрыт, рагу из банок переложено в тарелки. Эти тарелки он купил для чили специально: больно уж ему нравится это блюдо, тем более что с ним так просто – в любой момент открой банку и ешь, однако есть его надо все равно из тарелки, как когда-то в давние времена, когда были специальные такие заведения, где чили подавали в тарелках, с красным жирным соусом, в который, прежде чем есть, он крошил крекеры, сразу с полдюжины. Рагу из чили он обожал с детства, вернее, с тех времен, когда ему было тринадцать, и до восемнадцати, да и после этого лакомился им довольно часто – да просто каждый раз, когда попадалось соответствующее заведение, а потом он по этому блюду много лет скучал, но вдруг оно появилось в консервных банках и – ура! – вернулось со всей своей фасолью, осклизлыми мясными кусочками и густым красноватым жирным соусом.
Теперь на ней был персиковый пеньюар, такой тонкий, что сквозь него все было видно, она смотрела печально, как маленькая девочка, которую одолевают грустные мысли (что-нибудь насчет того, как странно устроена жизнь), так что он уже знал, что сейчас воспоследует.
– Ты меня любишь, Дик?
Вот-вот, я так и думал, началось.
Он принялся за чили.
– Вон там спят дети, двое. Мы женаты уже шесть лет. И год еще жили до свадьбы.
– Да, но ты меня любишь?
– О’кей, люблю.
– Врешь, небось.
– Вру, конечно.
– Ну а почему ты меня не любишь?
– Ты пристаешь ко мне с этой темой чуть не каждый вечер в течение семи лет. Я тебе все про это уже рассказал. Хочешь, чтобы я врал, – пожалуйста, буду врать, если тебе это приятнее. Хочешь, чтобы я говорил правду, и на этом настаиваешь – получишь правду. Спасибо за чили. Может, заодно и сама поешь?
Женщина принялась за еду. Она уже не притворялась, не актерствовала и была совершенно серьезна, так что ему вовсе не хотелось обижать ее, но вопросы, с которыми она приставала, принадлежат к числу тех, отвечать на которые надо честно, а это значит, что пусть он даже и не хочет обижать ее, но она ведь поймет, когда он говорит неправду, и ей это не понравится. Она хочет, чтобы ложь была правдой, вот в чем беда.
– Как ты думаешь, почему настоящая любовь в реальности невозможна?
– Не знаю. Хотя это, несомненно, одна из тех вещей, которые мужчина должен для себя выяснить. Но ты пойми, что, когда ты спрашиваешь кого-то, любит он тебя или нет, тем самым ты делаешь его любовь к тебе невозможной. Сам твой дурацкий вопрос это делает. Но это вовсе не значит, что кто-то не может кого-то иногда действительно любить. Может, и очень даже по-настоящему, но утверждать это, отвечая на заданный вот так вот вдруг вопрос, он не может. Потому что при таком раскладе любой его ответ будет представлять собой либо ложь, либо бессмыслицу.
– Ты сказал иногда? А когда ты меня любишь?
– Когда ты на какое-то время умолкаешь. Когда мне начинает казаться, что в твоей головке происходит нечто такое, что делает тебя изнутри этакой тихой и правдивой девочкой. Может быть, даже красивой. Не исключено, что ничего подобного в действительности там не происходит, но я начинаю любить тебя, даже когда просто нет признаков того, что это не так. При этом я люблю тебя по-настоящему. Нежно и искренне. И чуть не напрочь забываю о твоем теле, сколько бы ни было в нем для меня соблазна. В такие моменты я люблю тебя совершенно по-настоящему.
– Ну, все-таки мне не хотелось бы, чтобы ты совсем забывал о моем теле.
– Да я тоже, в общем-то, не хочу о нем забывать, но когда ты умолкаешь и принимаешься тихонько заниматься детьми, по ходу дела успокаиваясь и думая о вещах, отличающихся от тех, про которые ты думаешь обычно, я в такие минуты начинаю любить тебя по-настоящему. А еще я люблю тебя, когда ты плачешь. Нет, правда-правда! Это единственное на свете, чем ты и впрямь можешь из меня веревки вить, потому что, когда ты плачешь, ты становишься похожа на всех сразу плачущих девчонок – глупеньких, маленьких и несчастных. Христом Богом клянусь, когда ты плачешь, у меня просто сердце разрывается. Я никогда не видел, чтобы кто-то плакал на тебя похоже, даже дети, кроме разве что наших – они да, они оба плачут точно как ты.
– Что ж, буду все время плакать. Начну прямо сейчас, не успев доесть это ужасное рагу.
– Давай. Но не думай, будто я не принимаю во внимание тот факт, что по хитрости своей неизбывной ты можешь затевать это в любой удобный для тебя момент. Но даже и так, даже и при этом то, как ты плачешь, надрывает мне сердце и заставляет любить тебя, заставляет хотеть защищать тебя и заботиться о тебе.
– Что ж, это уже нечто в любом случае. А ты не хочешь доесть мое чили?
– Ешь сама. У тебя же с ланча во рту маковой росинки не было. Боже, уже скоро два, а в шесть дети проснутся и начнут ходить на головах.
– А ты не обращай на них внимания. Я же говорила тебе: не обращай внимания или дай шлепка и гони обратно в постель.
– Вот ты какая у нас умница! Попробуй-ка не обрати на них внимания. Их надо умыть, одеть, накормить завтраком и выпустить во двор, где только и начнется их настоящая жизнь.
– Нет, эта гадость в меня больше не лезет. Доедай сам. Не понимаю, как ты можешь с таким удовольствием есть подобную дрянь.
Она придвинула к нему через стол свою тарелку, и он заговорил вновь, только когда доел все, что в ней было.
– Нормальная, здоровая пища. Особенно теперь, когда она доступна в виде консервов. А пиво у нас есть?
Женщина вынула из холодильника банку пива, и, пока проходила мимо, муж шлепнул ее по заду, чтобы знала: он все еще думает о ней, она все еще для него желанна. Она налила пива в стакан, потом говорит:
– Слушай, поздно уже.
– Молчи.
– Нет, правда, уже очень поздно. Ты не думай, я очень благодарна тебе за то, что ты даешь мне утром поспать до тех пор, пока дети не уйдут во двор. Я просто физически не способна вставать по утрам. Так что ложись, тебе надо ловить каждое мгновение сна.
Мужчина встал, допил пиво и вошел в темную гостиную.
– Ты лучше молчи. И иди сюда.
– Нет. Идем в спальню.
– Зачем?
– У меня там все приготовлено. Там уютно и чистенько.
– О’кей.
– А ты мне расскажешь про Харьков?
– Конечно.
– Про все-все, что ты там делал?
– Конечно.
– Хочу все поминутно. Все расскажи мне, все-все!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?