Текст книги "Мальчики для девочек, девочки для мальчиков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/malchiki-dlya-devochek-devochki-dlya-malchikov-115466.jpg)
Автор книги: Уильям Сароян
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава 7
Когда удовольствие слишком близко, думал он, причем такое, по которому человек томится и жаждет его душой, сердцем и телом, когда он слишком близок к удовлетворению этой его великой и грубой алчбы, подобия которой он не испытывал никогда в жизни, – ни желания, равного по силе, ни услады, сравнимой по блаженству, – в общем, когда такое с человеком происходит, счастье отцовства становится еще важнее, а счастье творчества отступает на второй план, хотя и работа на месте, и искусство никуда не девается, и острота неутоленной потребности присутствует… Или это все слова? – слова, слова, но когда она рядом, с этими ее глазами, волосами, губами и телесной влагой, слова напрасны, слова смолкают.
– Я делаю это ради детей, – сказал он.
– Ну ты и гад. А я – ради тебя.
– Ты это делаешь для себя, я для себя, и давай, черт возьми, прекратим лгать самим себе.
– Это не моя вина, что мне приходится лгать.
– А чья это вина?
– Джонни. Все началось с него.
Что ж, может, и впрямь во всем виноват их спящий мальчик, ведь не появись на свет Джонни, было бы совсем другое дело; а теперь что ж… вырастет еще один мрачный брюнет, темный, как тот день, когда он родился, и темнеющий с каждым днем, хотя кожа у него светлая и в глазах свет; правда, светлые они не цветом, цветом они как раз темные, а светлые тем, что в них свет, свет в точности такой же, как у матери, этой светленькой плачущей девочки, маленькой девочки, которая топает ножками, тре буя любви, требуя господства над своим собственным куском пространства, чтобы не болтаться неприкаянно где ни попадя, а быть всем на свете для одного мужчины, – вот каков был огонь, от которого в нем зажегся свет, свет плачущей девочки, которая уже не плачет, а удовлетворенно про себя думает: «Вот. У меня вышло. Поплакала и все получила».
– Ну, может, пора уже рассказывать про Харьков?
– Слово «Харьков», когда его правильно произносишь, похоже на харканье, которым прочищают горло, но некоторые говорят «А-аркив».
– Как интересно!
– По-нашему «харк» звучит красиво, харк – ларк, рифмуется с жаворонком. А по-русски это вроде места проживания хорьков.
– Харьк, хряк, хрюк. Какое-то даже хрюканье получается, правда?
– Есть немного.
– Все из-за него. Когда он вопрется сюда рано утром, дай ему шлепка. Но что бы я теперь делала, если бы не он? Признайся, ведь ты не можешь сейчас сказать, что не любишь меня?
– Нет, не могу.
Глава 8
Им было слышно, как по улице мчит трамвай, со звоном и громом несется вниз, к океану, причем, скорее всего, пустой, потому что откуда в такой час взяться пассажирам? Наверняка на весь вагон один-единственный какой-нибудь пьяница или старуха, ездившая на ту сторону залива в Беркли навестить замужнюю дочку; кондуктор сидит впереди, рядом с вагоновожатым, оба курят сигареты и болтают, перекрикивая лязг и скрежет.
– Давай мы здесь вот так подоткнем, чтобы было как у девочки-малолетки, да?
– Ну давай. Поглядим, что получится.
– Но ты пока не смотри, я скажу, когда буду готова, ладно?
– Ладно.
Вот из таких дурацких игрищ, думал мужчина, и получается прирост населения планеты.
– Готова!
Он обернулся к ней и увидел, что она лежит действительно точь-в-точь как маленькая девочка, как их спящая маленькая дочка, она удивительно точно изобразила, как девочка лежит, выставив из-под одеяла попку; на сей раз попа, правда, женская, широкая и толстая, да и цветом белее, чем у маленькой девочки, зато лицо в обрамлении этих подоткнутых волос совершенно девчоночье: та же невинность, то же выражение задумчивости, но тут она открыла глаза и стала одновременно и матерью, и ее маленькой дочкой, а глазки-то взрослые, все понимающие, бесстыжие и развратные.
– Ну как, вкусно?
– Да.
– Не хуже сливочного мороженого?
– Лучше.
– А правда то, что говорят о японцах?
– Насчет японцев это была пропаганда, ее запускали специально, чтобы солдаты их ненавидели.
– Я не про войну. Я про их удивительную изобретательность в этом деле.
– Да я понял, понял.
– Разве не удивительно, что японцы к этому подходят так серьезно?
– Ты имеешь в виду их страсть к экспериментам?
– Ты это о чем?
– Об экспериментах.
– Так я и говорю: разве это не удивительно?
– Не знаю.
– А ты был когда-нибудь в постели с японкой?
– Да, но ей приходилось притворяться китаянкой, потому что это было во время войны.
– Ну и как? То, что о них говорят, все правда?
– Да она-то сама была местная, родилась в Калифорнии, а я с ней был один раз и ни о чем таком не спрашивал.
– Да я же не о том, чтобы ты ее о чем-нибудь спрашивал. Нет, вы посмотрите на него! – усмехнулась она. – Ну, ты от этого прямо дурачком становишься. – Смеясь, она выгнулась, приподняв зад. – Если тебе так уж хочется, если тебе непременно надо это дело повторить, давай, вперед! Я могу сколь ко хочешь.
– Не надо вкладывать мне в голову свои желания.
– На твою голову я даже не смотрю. Голова дана тебе для твоего искусства, а мне до него нет никакого дела. Я это к тому, что если тебе надо еще, так пожалуйста, кто тебе мешает, делай все, что хочется.
– Мне хочется почитать.
– Что-то по тебе не скажешь, что тебе хочется читать. – Посмеиваясь и наблюдая за ним, глядя ему в глаза, она принялась медленно вращать большим и круглым белым задом.
Он встал, улыбаясь тому удивлению, которое она в нем вызывает. Надо же, ведь она все еще совершенно его не знает! Он стоял и смотрел, как она медленно вращает задом, глазами выжидательно следя за ним. Ей хотелось, чтобы все было славно и гладко, хотелось, угадав его мысли, понять, что делать, как себя вести, и тут она почувствовала внезапный ожог от удара его ладони. Она вскрикнула, вновь почувствовала ожог, снова вскрикнула, засмеялась, вскочила на ноги и кинулась бежать. Он поймал ее, она снова почувствовала ожог от его удара, на этот раз более сильного. Еще раз и еще, он бил, она смеялась, обзывала его по всякому, а он продолжал ее шлепать, пока она не взмолилась, мол, перестань, а потом заплакала, сжавшись и пытаясь спрятаться, обиженная и жалкая. Он закурил сигарету и спросил, не слишком ли это было неожиданно.
– Ты гад. Подлый обманщик, я думала, ты меня приласкаешь. А ты мне сделал больно, ты избил меня. Ты так избил меня, что я больше не забеременею, потому что ты бил меня даже по тому месту, которым беременеют, ты подлый гад, у тебя больше не будет от меня детей, я думала, ты хочешь поиграть, думала, ты будешь ласкать меня, – ну, один раз еще ладно, ну два, но потом ты меня просто бил, подлый ты гад!
– Успокойся. Ты так разбудишь детей.
– Не хочу больше с тобой разговаривать.
Теперь она была просто зла, она уже не плакала, а просто злилась, потому что он сорвал игру, которая обещала быть такой чудесной. И как не злиться, ведь она с таким удовольствием наблюдала за тем, как он выставляет себя во все более глупом виде, а он все испортил – и сделал это нарочно, чтобы выставить в глупом виде ее.
– И даже не подходи ко мне.
Никакой игривости в ее голосе больше не было. Она была в бешенстве и с каждой секундой разъярялась все больше.
– Вообще больше ко мне не подходи. Я тоже могу быть как другие жены, вот увидишь.
– Заткнись.
– И не смей говорить мне «заткнись».
– Заткнись.
Женщина снова заплакала, на сей раз превратившись в большую, красивую плачущую девочку, плачущую точно так же, как тогда в Нью-Йорке, когда он выгнал ее, велел ей идти домой и больше у него не появляться, – он ей тогда сказал, что должен работать, а ты иди, мол, возвращайся к своим мальчикам, которым работать не надо, и она ушла, но через час, когда он вышел из дому на прогулку и за свежими газетами, смотрит, а она сидит на мраморной скамейке у двери подъезда, плачет и рыдает – глаза красные, лицо все красное, изо рта и носа течет, и он подумал: вдруг я все неправильно истолковал? Вдруг эта девочка гораздо лучше, чем кажется? Все же глупо – взять вот так, не разобравшись, ничего о человеке толком не зная, поставить на нем крест.
– Сейчас, – всхлипывала она, – я только посижу минутку и пойду.
– Ты почему плачешь?
– Не знаю. Не знаю, только мне жаль, что ты ну ничего, ну ничегошеньки не понимаешь.
Вдруг я не прав? – подумал он. Я себя вел с ней так, как, мне казалось, она того заслуживает, то есть как со шлюхой. Но вдруг я и впрямь не прав?
– Ладно, пошли в дом, хотя бы умоешься. Потом я провожу тебя до дому, если ты хочешь домой.
– Я не хочу домой, – хныкала она. – Я домой больше вообще не пойду. Буду сидеть здесь всю оставшуюся жизнь.
– Эта квартира стоит двадцать пять долларов в день. Через несколько дней я отсюда съезжаю, потому что меня забирают в армию.
– И я с тобой! – хныкала она, причем вовсе не для того, чтобы вызвать у него улыбку: просто ей было плохо; прежде она даже не представляла, что ей может быть так плохо.
Он вполне допускал, что ей может быть плохо оттого, что он ее достал, как достала его она, но теперь… теперь, когда он стал свидетелем этого несусветного, невероятного плача, которому невозможно не верить, он оказался полностью сбит с толку: ведь она так плачет, так горестно, неостановимо, даже холодной водой в лицо этот ее плач не унять. Что, черт возьми, происходит? О чем это она?
И почему ей надо плакать на груди именно у него? Все, чего он хотел, – это просто немного развлечься, провести ночь с компанейской телкой, которая симпатичнее и моложе других, и о чем же тут так рыдать и плакать?
Теперь, через семь лет в Сан-Франциско, она опять плачет точно так же, потому что посреди их забав он обманул ее, сломал тот ход игры, который был ей понятен, и этим вновь вызвал тот же плач.
– Ну хватит уже реветь, – сказал он.
Но женщина остановиться не могла, она вошла в состояние, которым не управляла, но и он над этим ее состоянием был не властен, однако именно эта ее способность к такому искреннему плачу как раз и держала их вместе, как это ни печально. Он лег в кровать с нею рядом и заключил ее в объятия.
– Ты мерзкий гад, – хныкала она, быстренько тоже сжав его в объятьях и для верности обхватив заодно и ногами. – Господи, как я одинока, но ведь и ты, ты же ведь тоже! А там, в соседней комнате, наши дети, и мы все… господи, как мы все одиноки! Боже, какой все это кошмар.
– Слушай, ну для разнообразия, замолкла бы хоть ненадолго, а?
Глава 9
Проснувшись, он осознал, что над ним стоит маленький мальчик. Мальчик стоял над ним уже минуту или две. Даже во сне он чувствовал, когда приходит мальчик, хотя тот никогда ничего при этом не делал и ничего не говорил. Просто стоял, а потом отец открывал глаза и вставал. Вот и сейчас отец открыл глаза.
– А ты не хочешь обратно в постельку? Может, еще поспишь?
– Нет, папа. Я хочу одеться.
– А Рози спит?
– Спит? Да это она меня и разбудила!
Мужчина нащупал на ночном столике между двумя кроватями часы, времени оказалось уже почти семь – в общем, не так уж плохо. Он вылез из-под одеяла и увидел, что все лицо мальчика как бы подмигивает, вся мрачность с него сошла и оно светится сиянием довольства.
– Ну ладно, пошли.
Мальчик на миг задержался, чтобы посмотреть на мать. Ее лицо пестрело веснушками – они всегда становились заметнее по утрам, волосы взлохмачены – рыжие на белизне лица, шеи и плеч, а губы чуть приоткрыты, слегка влажные, потому что во сне она всегда пускает слюнку.
– Не хочешь полежать в кровати с мамой?
– Нет, я хочу одеться.
– А Рози к маме в кровать не хочет?
– Она пытается одеваться. Надела вместо кофты на голову мои штаны.
Мальчик на сестренку немного злился, но в то же время ее поведение его забавляло. С утра они поругались: между ними порой возникали трения, всегда одни и те же, когда девочка, проснувшись, принималась донимать брата, стараясь, чтобы он ее заметил, впустил к себе в кровать, пошел с ней вместе по коридору в гостиную, хотя это и запрещено, – в общем, чтобы поскорее началась какая-то активная жизнь.
Мальчик понимал: о том, что он снова ударил сестренку, папа все равно узнает и, видимо, сделает ему по этому поводу внушение, – но папа смотрел на маму, смотрел на свою жену и чуть заметно улыбался.
Мужчина и мальчик стояли голые и совершенно одинаковые, разве что мужчина был велик, волосат и белокож, а мальчик мал, как малый камешек, а кожа у него была темнее и глаже, потому что новое подчас бывает темным и гладким, в особенности если это мужчина, родившийся заново в виде сына.
У обоих мужское достоинство слегка подтарчивало, и мужчина сказал:
– Когда ты утром встал, первым делом надо сходить пописать.
– А я уже.
– А сиденье ты поднимал?
– Я всегда поднимаю сиденье.
– Кто-то все время писает на сиденье.
– Это Рози, и она это не писает, а водой поливает. Набирает в стакан воды и льет в унитаз, и никогда сиденье не подымает. Говорит, это она писает, как я.
– Ладно, о’кей, пошли.
Когда вошли в детскую, девочка оказалась на полу между своей кроваткой и кроватью брата. Она сидела голая, если не считать его штанов, которые она пыталась надеть через голову. Вид у нее был такой же задумчивый, как когда она спит, но, увидев отца и брата, она засмеялась, вскочила и бросилась к ним.
– Привет, папочка!
Он поднял ее на руки и понес в ванную, где обтер полотенцем, смоченным теплой водой, но без мыла. Потом он сполоснул полотенце, опять намочил теплой водой, выжал и передал мальчику, который в пять секунд проделал с ним все необходимые манипуляции. Затем мужчина обтерся им сам и повел детей в их спальню.
– Так, хорошо. Стой спокойненько, Рози. Не двигайся.
– Хорошо, папочка.
– И ты тоже, Джонни. Вот так. Выпрямись. Вот, теперь оба хоть куда. Погодите, не двигайтесь. Я сейчас сам оденусь и сразу вернусь. Не двигайтесь, просто вот так постойте и подождите.
Он оделся не более чем секунд за сорок пять. Когда вернулся в детскую, девочка снова, усевшись на пол, пыталась разобраться со штанами, а мальчик что-то искал у себя под кроватью. Оба вскочили и встали примерно в те же позы, как они стояли, когда он выходил.
– О’кей, сперва Рози. Где твои вещи, Рози?
– Вот все, что у меня есть, – сказала девочка, протягивая штаны брата.
Ее одежда оказалась разбросана по всей комнате, некоторые вещи лежали даже в кроватке, но труднее всего оказалось отыскать один носок, который в конце концов нашелся в кармане злополучных штанов.
– Как он туда попал?
– Его туда Джонни засунул.
– Это не я. Это она сама.
– А еще он меня ударил.
– Ты ударил ее?
– Я не виноват.
К этому времени девочка была уже одета.
– Хорошо, Рози. Поди туда, постой, погляди в окошко, пока я одеваю Джонни.
– Папа, он ударил меня!
– Больно ударил?
– Да, папа, – тихо сказала девочка.
– Да я только так, слегка, – сказал мальчик. – Только разок ее пихнул, чтобы она не совала свой носок мне в карман.
– Мне и сейчас больно, папочка.
– Хочешь, чтобы я его отшлепал?
– Да, отшлепай его, отшлепай, отшлепай!
Отец немного подождал, и через миг она, как всегда, одумалась:
– Но только ты его, папочка, так, понарошку.
Боже правый, подумал мужчина, как же они друг друга любят!
Мальчик лег животом отцу на колено, и мужчина занялся приведением воспитательной меры в исполнение, шлепая несильно, но и не настолько слабо, чтобы всем стало неинтересно, потому что всем хотелось, чтобы каждый шлепок был явственно слышен. Отец с сыном оба при этом смеялись, а про себя отец думал: «Господи, как бы так сделать, чтобы эта девочка никогда не плакала так, как плачет ее мать, чтобы так плакать ей не приходилось, Господи, молю тебя, сделай, чтоб было так».
Девочка бросилась на мужчину, перехватила руку, которой он шлепал мальчика.
– Папа, не надо его шлепать! – сказала она. Говорила она все еще сквозь смех, но настроена была уже серьезно. – Не шлепай его. Он мой брат!
Она обняла мальчика, который смотрел на нее сверху вниз с полным безразличием, при этом всем лицом будто подмигивая, а девочка продолжала:
– Мой маленький братик. Мой ребеночек. Ну не плачь.
Мальчик повернулся и бросил взгляд на отца. Его губы слегка шевелились, потому что как тут удержишься, ну посмотри, ну опять она за свое, такая маленькая и такая хитрюга, все время провоцирует его на то, чтобы он ее бил, а потом, когда ему за это достается – причем иногда даже крепко достается, не то что сейчас, – после всего произошедшего подходит к нему и говорит: «Ах, прости меня, Джонни». И обнимает его, и говорит, мол, не плачь, причем говорит точно таким же тоном, как сейчас, когда он на самом деле вовсе и не плачет.
Мужчина быстро одел мальчика и выпустил его на задний двор, чтобы он там валял дурака и возился со всяким хламом, пока не будет готов завтрак. Лютая страсть этой парочки друг к дружке проявлялась с первой минуты, когда они оставались вдвоем, – они любили друг друга и мучили, пытаясь друг над другом доминировать, непрестанно выдумывая для этого новые способы и применяя их наряду со старыми и проверенными. Но в конце концов мальчик давал девочке тумака, та – в слезы, и вот он уже стоит, страдая от вины и просто от ее жуткого крика и визга.
Мужчина достал из миски над кухонной раковиной апельсины и принялся выжимать из них сок. Потом насыпал в тарелки овсяных хлопьев, добавил сахара и молока, позвал детей, и вот они уже здесь, поднимаются по ступенькам крыльца.
Пока дети пьют апельсиновый сок и возятся с холодной овсянкой (не столько едят, сколько балуются), он заправляет кофейник-перколятор и ставит на огонь. Потом жарит жирненькую грудинку (уж от нее-то они не откажутся!) и в кастрюльке ставит вариться яйца: иногда малыши снисходят до того, чтобы и впрямь съесть целое яйцо или даже два, как если бы действительно проголодались, но обычно они едят плохо, так что отцу с матерью приходится устраивать целые представления, в ходе которых мать уговаривает: это за маму, это за папу, это за Боженьку Иисуса, а отец рассказывает про то, как в Европе сейчас детишкам есть вообще нечего, при всем желании. Но мальчик на это всегда отвечает: «Вот и отдай им мою еду, папочка».
Что ж, всерьез воевать с ними из-за того, что они опять плохо ели, он не станет. Сам-то он, как ему вспоминается всякий раз, когда сын не желает есть, в детстве вечно ходил голодным, но старался соблюдать приличия и частенько отказывался от добавки, даже когда очень хотелось, – правда, только если за столом присутствовали чужие. Когда чужих поблизости не было, он старался съесть все, до чего мог дотянуться, а вот с сыном все по-другому. И с дочерью тоже. Нынешние дети почему-то стали очень плохо есть, думал он. Это теперь у всех так. Теперь всем, чтобы дети поели, приходится всячески заставлять их и уговаривать.
Может, дети знают, что делают, думал он.
Дети в это время лениво ковырялись ложками в каше, переливали из пустого в порожнее молоко и размокшую овсянку, – ну и пусть, черт с ним, думал он, может быть, эти игры им важнее, чем всякая паршивая еда. Может быть, если бы им кто-то сготовил кастрюлю настоящей горячей овсяной каши или чего-то еще в этом роде, они бы ее и съели, но нет, чепуха, не в том дело, потому что это он пытался, но оба настойчиво просили холодных хлопьев. Почему? Да потому, что им проще и интереснее забавляться с холодной кашей, туда-сюда переливать ее, вот почему. Прямо на его глазах девочка подняла свою тарелку и вылила из нее половину на линолеум, но он предпочел не заметить. Она вообще была на такие проделки горазда.
– О’кей, – сказал он. – Дальше у нас бекон. Это тебе, Рози. Это тебе, Джонни. И больше не получите.
– А у тебя там есть еще, – сказал Джонни.
– Это мне.
Бекон с хрустящей корочкой они умяли мгновенно, а потом мальчик говорит:
– Хочу еще!
– Это папе, – сказала девочка.
– Папа может поджарить еще. Мы же не в Европе!
Отец дал мальчику еще.
– А ты, Рози, хочешь еще?
– Нет, папочка. Это тебе. А Джонни – плохой мальчик.
– О’кей. Бери теперь яйцо.
Он облупил с одного конца яйцо и выскреб его ложкой на блюдце с кусочком масла, поставил блюдце перед девочкой, а ее тарелку с остатками овсянки убрал, доев эти остатки, как и остатки овсянки из тарелки мальчика.
– Ты прямо какой-то мусорный бак, – сказал мальчик.
Это он подцепил от матери и повторял каждый раз, когда отец подъедал их объедки. Отец не обижался, и мальчик это знал.
– Нормальная, хорошая еда. Зачем выкидывать?
Мальчику он тоже дал яйцо, и дело на удивление пошло лучше, чем в последние несколько дней. Дети съели и бекон, и яйца, но все равно, к чему притворяться, едоки они аховые, три раза в день в еде лишь ковыряются. К столу со всех ног не бегут. На еду смотрят искоса и думать о ней не желают.
День, однако, начинался погожий. Утро стояло, конечно, туманное, как почти всегда в Сан-Франциско, особенно в их районе, у самого океана, но сквозь дымку уже вовсю светило и грело солнце, так что пусть себе возятся, играют во дворе.
Детей с рук сбыв, пошел, принес утреннюю газету из ящика, поставленного у железных ворот, отделяющих тротуар от дорожки, ведущей к наружной лестничной клетке, потом налил себе чашку кофе и стал просматривать новости.
Первым в дом забежал Джонни.
– Номер два! – провозгласил он.
Мужчина ничего не ответил, и мальчик помчался дальше, распевая «Любовное гнездышко в каше», что было его версией песни «Любовное гнездышко наше».
Не успел он допеть припев, появилась девочка.
– Это ты, Рози? – донесся голос мальчика из ванной.
– Да, Джонни, – раздалось в ответ.
– Чего ты хочешь?
– Номер один или номер два? – спросил у девочки мужчина.
– Три!
– О’кей. Подожди, сейчас Джонни выйдет.
Но девочка, конечно же, не хотела ждать, потому что все, чего она хотела, – это быть тоже там, с ним рядом, вломиться и злить его, достав стакан и налив в него воды.
И вот они уже снова во дворе после десятиминутного тихого противоборства в ванной, и снова слышится голос дочки:
– А мама когда встанет?
– Теперь уже скоро. Спускайтесь во двор и там поиграйте.
– Хорошо, папа, – ответила она, но никуда не ушла, а села на свой маленький стульчик за маленький столик и, подняв с пола оброненную отцом часть утренней газеты, положила перед собой на столик и в нее уставилась.
Около десяти жена, голая, пробежала в ванную. По пути обратно, увидев, что он стоит в гостиной у пианино и смотрит в раскрытую книгу, она задержалась, выждала, пока он оторвет взгляд от книги. И тогда подняла руки, то ли потягиваясь, то ли дразнясь.
– Давай-ка одевайся, а? А я иду наверх, пора за работу.
– О’кей. Сейчас-сейчас. А нынче ночью ты был хорош. Я имею в виду второй раз, когда ты утешал меня. Ты меня любишь?
– Если бы не любил, нам следовало бы выяснить, чем же таким тяжелым я по башке ударен. Не могу больше писать! Мне даже думать об этом противно. И читать не могу. Вся литература кажется дерьмом собачьим.
Женщина подошла к мужчине и обхватила его руками, но мужчина по-прежнему продолжал читать.
– А знаешь, – прошептала она ему на ухо, – все-таки первый раз был лучше. Он был лучшим за всю мою жизнь.
– Конечно, разумеется. Ну, ты пойдешь одеваться? Мне уже пора наверх.
На прощание женщина цапнула его за ширинку, чтобы убедиться в том, в чем убеждаться не было необходимости, засмеялась и убежала одеваться. А мужчина пошел из нижней квартиры, где они жили, в верхнюю, где он работал и где они с этой женщиной пребывали оба, когда у них была няня для детей.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?