Текст книги "Княжья травница"

Глава 13. Мокошьина ночь

Ноябрь 21 число

Забаве я ничего не сказала. А она и не спрашивала. Просто молча кивнула на следующую дверь. Я вздохнула. Да, осталась третья невеста. Пусть у неё окажется гастрит вместе с колитом и астмой… Нет, так нехорошо говорить… Пусть всё будет, как будет.

Я вошла в светлицу вслед за Забавой, которая завела свою уже привычную песню:

– Княжью травницу вам привела, проверить невесту надобно!

Румяная, сдобная, как колобок, старушка в цветастом платке сверкнула злобно маленькими чёрными глазками из-за булочек-щёк и, загородив невесту, прошипела, как гремучая змея:

– Княжна Зимовлада Новогородосская ни в какой травнице не нуждается! У нас есть собственная лекарка. Идите обе отседава, иначе кликну наших дружинников!

– Ты мне тут не бушуй, тётушка, – спокойно ответила ей Забава. – Княжна Зимовлада ничем не лучше других невест, а посему и осмотру подвергнется, как все. Вон, девушки, все пойдите вон!

– Дружи-и-ина! – заголосила бабулька, и я поморщилась. Ну вот зачем? Другие подчинились, и всё прошло нормально, а эта…

Забава приосанилась и двинулась на тётушку, приговаривая:

– А ну цыть, карга старая! Или так, или собирай свою Зимовладушку и со всей кодлой вертайся в свой Новогородок!

И даже чуть было не двинула её животом в живот, но старушка вовремя сдулась и села обратно на сундук. Я наконец увидела невесту. Блондинка с голубыми глазами, она смотрела на меня и улыбалась. Вроде бы симпатичная, вроде бы и мысли присутствуют, не так, как у Любавы… А что-то не так. Я даже поёжилась, хотя и было натоплено жарко.

Мы остались вчетвером в светлице, и княжна всё так же стояла, чуть склонив голову, разглядывала меня с любопытством. Забава кивнула ей:

– Разоблачайся уж, княжна.

Та словно только и ждала этой команды, потому что принялась тотчас же развязывать поясок, стаскивать с себя платье и рубашку. Я снова разогрела ладони, потерев их о свою одежду, и начала осмотр. На первый взгляд тут всё было в порядке. Все органы на месте, все зеленеют, как берёзка по весне, ничего больного или на грани болезни. Но так я думала, пока не добралась до головы. Искала там, конечно же, червяка. А нашла…

Я даже не знала, что такое возможно.

Мой рентген показал оранжевый мозг, половинки его и все придатки – все цвета заходящего солнца. Более того, то там, то сям в глубине полушарий вспыхивали красные огоньки, затухая постепенно и вновь появляясь уже в другом месте. Всё вместе создавало нереальную картинку, чем-то похожую на видео земного мегаполиса из космоса. Я завороженно смотрела на это чудо, извращённо наслаждаясь хаотичностью вспышек, а потом резко убрала руки.

Это нехорошо.

Совсем нехорошо. Это даже не органика, это психика! Если бы поражение мозга было органическим, то княжна сейчас бы пускала пузыри слюной. А она смотрит осмысленно, подчиняется требованиям… Боже, почему я не читала больше статей про нейронную сеть мозга? Сейчас бы определила, что у нас тут: шиза или лёгкий дебилизм.

Впрочем, отставить изучение мозга пациентки! Безо всяких статей и диагнозов ясно, что она не подойдёт для Ратмира в качестве жены. Надо улыбаться и сматываться отсюда, пятясь. Я приветливо кивнула княжне и сказала:

– Можешь одеваться.

Она наклонилась за рубашкой всё так же послушно и даже не бросила мне злой взгляд или не фыркнула презрительно. Как будто ей велели быть лапочкой, и она старается этой лапочкой быть.

Стараясь не поворачиваться к княжне спиной, я нашла взгляд Забавы и указала ей на дверь. Ключница кивнула, легонько поклонилась и с достоинством сказала:

– Здоровьица вам. Мы пойдём.

Угу, самое то – здоровьица пожелать… Тут пожеланиями не поможешь, тут надо новую голову заказывать на Али.

В коридоре, пропустив в светлицу служанок княжны Зимовлады, я выдохнула. Не люблю психов. Не внушают они мне доверия никак. А Забава приблизилась, шепнула с вопросом:

– И чё там? Как княжна-то?

– Тухло там, Забава, как в морге, – ответила мрачно, потом, заметив непонимающие глаза, поправилась: – В общем, всё плохо. Больше скажу, эту Зимовладу надо побыстрее отослать домой. У неё чердак подтекает.

– Как говоришь? – озадачилась ключница, а я закатила глаза:

– Ну, с головой у неё проблемка! – и прошептала: – Сумасшедшая она!

– Ох ты ж, Лада-матушка, – всплеснула руками Забава. – Как так-то? А ты как узнала?

– Не спрашивай, – опомнившись, строго ответила я. – Просто убирай её из терема.

– А Любава-то, Любава?

– Пойдём куда-нибудь… – я оглянулась. – Мало ли кто нас услышит!

– А пойдём! – решительно сказала Забава. – Ко мне и пойдём. Мёду пропустим чарочку! Княжнам можно, а и нам тоже!

Мы спустились по узкой лестнице в тёмный коридор первого этажа. Со страхом я думала, что теперь мне уж никак не вернуться к Ратмиру – заблужусь как пить дать! Потому что «спустились на первый этаж» в этом тереме означало совершенно иное, чем, к примеру, в моей девятиэтажке. Там – по прямой вниз несколько пролётов. Тут – один пролёт, извилистый коридор, ещё полпролёта, ещё коридор, несколько ступенек и снова коридор…

– Ходи сюда, травница.

– Иду, ключница, – буркнула я. Неужели так трудно запомнить имя?

– У меня в закутке бочонок мёда припрятан, – она подмигнула мне и вдруг преобразилась. Теперь это была просто женщина – симпатичная, умная и добрая. Она буквально втолкнула меня в маленькую комнатку с печью в стене. В комнатке стояли топчан, стол и стул, а на столе лежали стопки квадратных тряпиц, исписанных мелким почерком. Забава просеменила в уголок, за цветастую занавеску, и вынесла оттуда две деревянных плошки, чарку и маленький бочонок.

– Давай-ка, садись, расскажи мне про невест, Дана.

– Я Диана, – фыркнула, но Забава с нажимом сказала:

– Дана будешь, а иноземные имена у нас не в почёте. Знаешь ведь, кто пришёл из других земель и тут остался жить, должен принять наши устои и наши порядки.

Передо мной появилась плошка, наполненная почти до краёв тягучим тёмно-золотистым напитком. Забава села на топчан и кивнула:

– Ну, за будущую свадьбу.

– Чтоб её бабайка унёс, – добавила я и выпила до дна.

Мёд оказался сладким, но не слишком. Медовуха… Женское пиво. На вкус неплохо, но слабенькое. Забава пила свой мёд маленькими глоточками и ухала после каждого, будто стопку водки махнула. Потом вытерла раскрасневшееся лицо и глянула на меня – вроде и добро, а вроде и виновато. Сказала:

– Ты, травница, на Ратка не серчай.

– Чего бы мне на него… серчать, – пробормотала я, черпанув полную чарку в бочонке и снова наполнив свою плошку.

– Что ж я, не понимаю, что ли, – вздохнула Забава. – Он должен жениться, а ты его любишь. Выхода у него нет. Добрыне, говорит, не хочет княжество отдавать, молод да горяч. А кому? Наследника-то нет!

– Отрада есть.

– Э-э-э, куда ты загнула! Девчонку на княжество?

– История знает успешных правительниц, – сказала я задумчиво. – Елизавета, Екатерина, а ещё английская королева! И эта… как её? Ну ещё эпоху целую её именем назвали! О, Виктория!

Я осеклась и с опаской глянула на Забаву. Та смотрела с прищуром. Я добавила:

– Это я так мечтаю. Потому что мы, женщины, вполне способны править хоть княжеством, хоть королевством!

Забава рассмеялась, потом кивнула и рукой махнула:

– Способны-то мы способны, токмо кто ж нам дозволит?

– Вот то-то и оно, – вздохнула я. – Ничего тут женщинам не дозволено.

– А нам скучать и мыслить обо всём этом некогда! – подбоченилась Забава. – Вона, все бабы к ночи готовятся, а почему?

– Да, почему? – заинтересовалась я.

– Потому что Мокошьина ночь! Наша, бабья!

Она наклонилась ближе и прошептала:

– Бабы в лес пойдут сегодня, снежный цветок искать. И я пойду! Айда со мной?

– Что за цветок такой?

– Снежный цветок, Мокошьин цветок – это всё для бабы! Которая найдёт его – будет счастлива всю жизнь! И муж её будет любить, и детки здоровые да работящие станут, а у кого нет ещё – так в тот же год замуж и выйдет!

– И где же этот цветок растёт? – хмыкнула я скептически. Забава снова зашептала:

– А никто того не знает. Уж сколько лет его не видели! А мне моя нянюшка в детстве баяла: её мамка нашла снежный цвет да хранила его под подушкой, а весной к ней сам кузнец посватался!

– И что, вот прямо все-все желания исполняет этот цветок? – задумчиво спросила я, представив себе Ратмира и себя перед священником… Нет, кто тут у них женит? Волхв? Жрец? Неважно! Конечно, я не верю в эту всяческую фигню, но, с другой стороны, и кикимор не должно существовать!

– Все-е-е, – протянула Забава мечтательно. А потом вздохнула и выпила остатки из своей плошки. Махнула рукой: – Давно уж никто не находил Мокошьин цвет… Я мыслю так: она на людей осерчала.

– С чего бы? – фыркнула я. Вот ещё боги будут на людей обижаться… Мы тогда вообще сразу все умерли бы. Но не стану же я разубеждать верующего человека в том, что бога нет! – Мокоши вашей нет до вас дела.

– Вот будешь так говорить, и на тебя Мокошь осерчает, а уж если Мокошь осерчает – ни за мужем не будешь, ни детей не заведёшь!

Я только отмахнулась, но снежный цветок запал в память. Найти его, выйти замуж за Ратмира и жить, как у Христа за пазухой. А что, неплохой план! Даже если я не верю в существование всяких магических цветочков… Папоротник тоже никто не видел, а все о нём говорят и мечтают. Мечты и легенды на пустом месте не возникают! Значит, где-то что-то есть.

– Ладно, Забава кхм Путятишна, айда искать снежный цвет, – я встала, с сожалением посмотрев на бочонок мёда, но решительно отвернулась и пошла к двери. – А то мы с тобой тут упьёмся вдвоём.

– Упьёмся, – согласилась Забава. – Только я не Путятишна, тятю нашего, князя светлого, Велимиром звали.

– Князя? – я резко обернулась и упёрла взгляд в глаза Забавы. – Ты княжна?

– Княжна, – она так вскинула голову, что я сразу поняла – правда. Она княжна и сестра Ратмира и Добрыни.

– С ума сойти, – пробормотала я. – Тогда я схожу проведаю твоего брата. И твою племянницу.

– Кого-кого?

– Отраду, дочь твоего брата.

– Так то братанница моя, – усмехнулась Забава. – Ох и чудно ты говоришь, Дана! И не понять который раз…

– Хорошо, что вообще понимаю ваш язык, – буркнула. – Для меня это вы чудно говорите!

Ратмир мучился головой. Я понимала его – боли должны быть сильными. Забава осталась с ним, а я не стала даже заходить. Не могла смотреть на искажённое гримасой любимое лицо. Лучше пойду к себе и сделаю отвар, чтобы облегчить боль, пока не найду способ изгнать змее-червя из головы князя.

На женскую половину я прошла официальным путём – через маленькую расписную дверку в стене, разделявшей две части терема. Шмыгнула мимо нянюшек княжон Любавы и Зимовлады, которые шушукались у окошка и окинули меня приветливыми взглядами. Ещё заговорить решат со мной, а там недалеко и до подкупа. Я ж не кто-нибудь, а княжья травница – могу шепнуть словечко за, а могу и против. Чтобы избежать подобных просьб, нырнула на лестницу и поднялась к себе. Раскрыв свой мешок с травами, прищурилась на склянки и кулёчки, сказала им:

– Средство от головной боли.

В принципе, я уже знала ту травку, которая глушила боль, если её отварить минут пять и настоять часа три. Она и вспыхнула ярким зелёным колером, а сквозь один из мешочков просветилось содержимое. Да, эти корешки тоже добавлю, они тоже помогут от головы…

Поставив воду в котелке в неудобную печь, совсем не такую, как моя в избушке, я заглянула к Отраде и застала там картину маслом. Мыська спала на широкой кровати, прижав к себе с одной стороны своего сына Волеха, а с другой маленькую княжну. Мальчишка сопел с закрытыми глазами, а Отрада, выпростав ручки из пелёнки, пыталась играть с двумя феечками. Впрочем, феечки – это было сказано сгоряча. Существа, зависшие над девочкой в воздухе, были с крылышками, но похожи скорее на злобных крохотных гоблинов в женских туниках. Они были совершенно одинаковыми, если не считать этой одежды. На одной из феечек туника была чистенькая, новенькая, беленькая, а на второй – грязная, потрёпанная и вся в дырах. У первой волосы заплетены в длинную лоснящуюся косу, а у второй торчат во все стороны, словно она забыла причесаться с утра.

– Эй! Вы ещё кто такие? – спросила я негромко, чтобы не разбудить кормилицу. Гоблино-феечки разом обернулись ко мне, и от их огромных мультяшных глаз мне стало немного страшно. У первого существа они горели ярким синим светом, а у второго – огненно-красным. Ощерив одинаковые бездонные пасти множеством меленьких зубок, гоблино-феечки одновременно протянули ко мне ручонки с цепкими пальчиками.

– Твою мать, – я сделала шаг назад.

– Ты нас видишь? – одновременно спросили существа и переглянулись. Я прищурилась:

– Допустим, вижу. Вы кто, и что вам надо от девочки?

– Мы, – сказала обтрёпанная.

– Доля, – продолжила чистенькая.

– И Недоля, – закончила первая.

Они снова переглянулись, как мне показалось, злобно и заговорили хором:

– Мы всем чадам даём судьбу в Мокошьину ночь, и этой дадим, и мальчику дадим!

– Или долю…

– Или недолю…

Я махнула на них рукой:

– Уходите! То есть, улетайте! Эти дети сами свою судьбу выберут, когда подрастут!

– Так нельзя!

– Нельзя так!

– Кто решил? – прищурилась я, потихоньку оттесняя Долю с Недолей от кровати. Они затихли, синхронно посмотрели вверх, переглянулись и прошептали:

– Хозяин Жизней.

– Знаете что? – я подняла руки, замахала на этих летающих (не)долей. – Я договорилась с Хозяином Леса, с Хозяином Болота, уж с Хозяином Жизней как-нибудь договорюсь!

Феечки, или кто они там были, отлетели чуть подальше и наперебой зашептались:

– Хозяин Леса!

– Болотный Хозяин!

– Она из этих, больших?

– Нет! Она маленькая, значит, не из этих!

– Они бывают и маленькие, сама видела!

– Не бывают, те полукровки!

– Всё равно… Она из них!

– Но как дети без судьбы?

– Это не наше дело! У нас полно других детей!

– ВСЕ дети должны найти судьбу!

Я прервала их милую беседу:

– Ну что, посовещались? Убирайтесь, улетайте отсюда!

– Нет, мы не можем, – упрямо ответила Недоля. – Ты всего лишь человек, никакая не из этих, больших!

И двинулась на меня, со стрёкотом крыльев и оскаленными зубками. Вторая, хоть и не была согласна, решила не отставать. Я оглянулась и схватила длинную палку с рогатиной на конце, которой тут пользовались, чтобы угли выгребать из печи, замахнулась на феечек с воинственным видом. Не допущу, чтобы Отраде недолю выдали! Да и Волеху тоже!

Эти две гоблинки были уже совсем рядом, успешно уворачиваясь от моего дрына, ручонки ко мне всё тянули, чтобы в лицо вцепиться когтиками, как вдруг отшатнулись разом, позеленели – то ли от испуга, то ли от злости, и обнялись, прижавшись друг к дружке. Я непонимающе оглянулась – вдруг вошёл кто, а я и не заметила. Но нет. Доля с Недолей именно меня боялись.

Приятно, но не понятно.

Доля протянула свистящим шёпотом:

– Белый ка-амень!

Недоля икнула:

– Осколок… первой жизни!

– Чего? – я никак не могла сообразить, что их так ужаснуло. А потом до меня дошло. Скосила глаза на грудь и увидела кулон, выбившийся из-под платья. Схватила его пальцами – камень снова стал из белого прозрачно-голубым! Вононо чо михалыч… Какая же огромная сила заключена в этом камне? Вот для чего его мне дала старая цыганка! Оберег! Это оберег, как сказали (не)доли, осколок какой-то первой жизни…

Глянув на феечек, я вздрогнула. Они исчезли. Испарились. Как будто и не было их. А вот что странно – Мыська не проснулась. Ведь разговаривали мы довольно громко! Но девушка спала, наверное, плохо высыпается – с двумя-то детишками! Обернувшись на неё, я заметила, что она открыла глаза, потянулась сладко и вдруг подхватилась:

– Ой, разоспалася я нешто! А ты давно тута?

– Недавно, – пробормотала. – Устала? Позвать Вранку, пусть тебя подменит?

– Да не надо, – смутилась Мыська. – Сама я. И так цветок искать не пойду. А ты пойдёшь?

– Пойду, – неожиданно сказала я, хотя до этой минуты не думала, что захочу идти куда-то в лес ночью за гипотетическим цветком.

– Свезло-о, – протянула она, подвигая Волеха на середину кровати и поднимая на руки Отраду. – Я только разик и ходила, в прошлую зиму.

– Если найду цветок, загадаю желание и за тебя тоже, – улыбнулась я – таким курьёзным было выражение её грустной моськи. При моих словах она вся осветилась изнутри и спросила недоверчиво:

– Правду говоришь?

– Конечно, правду, – усмехнулась. – Платок, наверное, надо тёплый накинуть…

– Снег вона валит, – кивнула Мыська на окно. – Далеко-то не уходи.

– Мне не страшно в лесу.

Выйдя из детской, я зашла в свою каморку, чтобы запарить траву, процедила её через тряпку и понесла Ратмиру. Забава подняла на меня взгляд и покачала головой:

– Ох, совсем худо ему.

– Травница! – простонал князь. – Что со мной? Я помру?

– Не помрёшь! – ответила я с подъёмом. – Не допустим! Правда, Забава?

– Мы не властны над смертью, Чернобог один властен, – горько ответила та. Я поднесла князю плошку с отваром:

– Пей. Выпей всё, и голова пройдёт.

– А мы с Даной пойдём в лес, Мокошьин цвет искать, – Забава помогла брату приподняться и поддержала за плечи, пока я поила отваром. – Найдём – и ты вылечишься!

– Найдёшь… загадай мне наследника, – отрывисто бросил Ратмир. И так зыркнул на меня, что жарко стало. Наследника ему… Опять! У-у-у, держите меня, иначе я ему вмажу! Прямо по кумполу и заодно червяка прибью!

– Пошли, Забава, – с неожиданной злостью сказала я ключнице. – Теперь у него ничего не болит, пусть спит и мечтает о своём наследнике. А мы прогуляемся по лесу.

– Бабский бред, – фыркнул князь, откинувшись на подушки. Бледное его лицо исказилось гримасой боли. Но князь махнул рукой: – Идите уже, дурёхи. Не заплутайте.

Я выскочила за дверь и аж зарычала от гнева. Это он меня дурёхой назвал! Бесячий мужик, кошмар просто! Не понимаю, как я могла на такого запасть? Да не просто запасть, а влюбиться! Подумать только… Я же терпеть не могу парней, которые мнят из себя что-то, а тут целый князь, да ещё такой сексист! Все бабы у него дуры, меня он тут держит только, чтобы я ему яйца опустошала! Козёл же, самый настоящий козёл, а я для него готова всё сделать…

– Вот чего ты на него кидаешься? – укорила меня Забава, которая вышла следом. Я стукнула кулаком по стене и прошипела:

– Да нужен он мне кидаться-то! Пошли цветок искать!

– Ну пошли, коли не шутишь, – она покосилась на меня со странным выражением лица, но больше ничего не сказала.

И хорошо, что не сказала.

Вернусь в избушку, как только князь невесту выберет. Чтобы больше его не видеть и не слышать о нём.

Глава 14. Снежный цветок

Ноябрь, ночь с 21 на 22 число

Снег падал густо, большими мягкими хлопьями, миллиметр по миллиметру наращивая шубу на всём окружающем мире. Небо светилось тем почти невидимым сиянием, которое бывает только там, где нет электрических фонарей на улицах и трассах. Будто белый покров земли отражал огромную мерцающую в жемчужной россыпи снега луну.

Лес был погружён в белую пену целиком. Кое-где можно было разглядеть чёрные стволы деревьев, но я шла, вытянув руки вперёд, чтобы не найти очередной ствол лбом. Девушки и женщины разбрелись по лесу и перелескам, звучно перекликаясь между собой, а я молчала. Топала, изредка оглядываясь на Забаву, вытирая мокрое от падающего снега лицо краем платка и думая о своём.

Ладно, я вижу русалок, кикимор, всякую прочую нечисть, болотную и лесную. У меня в руках встроенный рентген волшебного происхождения. У меня на шее оберег – не просто обозванный этим словом камешек, а настоящий амулет, который хранит меня от болезней и злых гоблино-феечек. Я лечу наложением рук, прости господи! Хорошо, всё это как-то возможно объяснить с точки зрения науки. В конце концов, то время, в которое я попала, слишком далеко от худо-бедно изученных историей двух тысячелетий со времени рождения Христа.

Но как объяснить поиски мифического снежного цветка, который для меня такое же невозможное явление, как и цветок папоротника? У папоротника нет семян, он размножается спорами, поэтому и цветов у него быть не может. Так и снег – как из снега может вырасти что-то живое? Это даже не подснежник, ибо не весна. А какой другой цветок мог расти в снегу и потом утратить эту способность?

Я отряхнула налипший на толстые шерстяные варежки снег и подышала на них. Белый пар поднялся в воздух, быстро тая. Красиво! Но холодно. Зачем я согласилась идти в лес ночью в снегопад? На поиски того не знаю чего. Заблужусь как пить дать. Если уже не…

Оглядевшись, я не увидела чёрных и серых пятен моих товарок. Ничего себе! Где все? Куда подевались? О-о-о… Почему я не перекликалась с ними? Дура! Сейчас поплутаю в этом белом лесу, совершенно одинаковом со всех сторон, и сяду под дерево замерзать… И даже по следам не удастся вернуться обратно, потому что снег их засыпает – равномерно и верно.

В панике я набрала полные лёгкие морозного стерильного воздуха и заорала на пол-леса:

– Забава-а-а!

Крик утонул в белом пухе, даже эха не получилось. Зато из пуха вышли, отряхиваясь, два волка. Я застыла, как громом поражённая. Вот только их мне и не хватало для полного счастья! Хотя… Стоп, я же умею разговаривать с животными!

– Ребята, я своя, – сказала дрожащим голосом. – Честно-честно, правда! Я даже с Хозяином Леса знакома, не ешьте меня.

– Чем докажешь? – спросил правый волк, вывалив язык, дышащий паром на морозе.

– Да нечем мне… – растерянно пробормотала я, глядя, как второй волк – или волчица – обходит меня с фланга. – Эй, меня нельзя есть, я травница! Я лечу всех, даже кикимору лечила, можете у неё спросить!

– Кикиморы спят зимой, – ответила волчица. – А ты лжёшь, человечка!

– Сегодня у стаи будет свежее мясо, – плотоядно облизнулся волк.

Я попятилась и упёрлась спиной в ствол дерева. Сверху посыпался тяжёлый снег. В отчаянье вытерев лицо, я вспомнила, что надо звать на помощь, кричать и стучать, чтобы напугать волков, поэтому сипло завопила:

– Лесной Хозяин! Бе-ер! Бе-е-ер! На помощь!

Волки бросились на меня одновременно: один спереди, вторая сбоку. Я не почувствовала укусов только потому, что Забава напялила на меня толстенный тулуп или, как она обозвала его, телогрею. Видно, зубами запутались в козьей шерсти или в овечьем мехе. Я рванулась куда-то, вереща и размахивая руками, чтобы сбросить с себя лесных убийц, но запуталась и упала лицом в снег. Чувствуя тяжесть волчьих тел и отчаянные рывки зубами за тулуп, подумала заполошно: всё, конец, сожрут…

А потом волки взлетели куда-то вверх, завизжали, заскулили. Я замерла, не веря своему счастью. Меня подняли, встряхнули и поставили на ноги. Все лицо было залеплено снегом, поэтому я сразу не поняла, кто меня спас. Чья-то рука обтёрла мои щёки, лоб, глаза, и я запищала от кусачего мороза. Глянула и обомлела.

– Бер! Спасибо.

– Не благодари, – усмехнулся он. – Оголодали волки. А ты что тут делаешь?

– Цветок ищу, – вздохнула, стряхивая с платка и тулупа снег. – Как та дурочка… Точнее, как те дурочки.

– Тебе нужен снежный цвет? – небрежно бросил Бер, сдвинув на затылок свою красную шапку. – Могу показать.

Я вытерла мокрое лицо и уставилась на него, пытаясь осознать. Спросила:

– Ты знаешь, где растёт снежный цветок?

– Ты забыла, что это моя вотчина? – Бер улыбнулся ещё шире и протянул мне руку. – Пойдём, травница.

Он потянул меня вглубь леса, приговаривая:

– Вот что вам, бабам, неймётся? Снежный цвет вам подавай, а пошто? И ведь каждый год ходите толпами… А волки празднуют! У них пир горой!

– Что, женщин едят? – ужаснулась я, тормозя валенками в снегу. Бер обернулся и скорчил смешную рожицу:

– Едят! Такая добыча сама в лапы идёт! Вот и ты бы…

– И я бы… – эхом ответила. – Если бы не ты.

– Ты мне нравишься, травница, – напрямую ответил Бер. – Ты не трусиха. Вот и взял тебя под защиту. В лесу ты не бойся никого, пока я здесь.

– Спасибо, – прошептала я, внезапно осознав, что прошла в шаге от мучительной смерти от волчьих зубов. А Бер махнул рукой, и с веток спереди осыпался снег. Я увидела широкую поляну, настолько большую, что можно десять дач построить. И ахнула! Посреди поляны стояла…

Женщина в длинной шубе и круглой пушистой шапочке.

Огромная женщина. Ростом с небольшую ёлку.

– Бер, Бер! – я подёргала Хозяина Леса за рукав кафтана и усилием воли подняла на место повисшую челюсть. – Кто это?

– А ты не знаешь? Она же из этих ваших… – Бер покрутил головой совсем по-медвежьи и продолжил: – Ну, молитесь вы им. Деревянных идолов ставите.

– Богиня, что ли?

Я присмотрелась к женщине-гиганту. Приятные черты лица, не слишком старая, но и не девчонка. Тёмные волосы в косу заплетены, а шапочка затейливая – вроде обычный белый мех, но на макушке что-то торчит, как будто украшение. И шуба тоже белая, меховая, а из-под неё видны… Брюки? Лосины? Убей меня мороз, эта тётка в штанах! Ни одна баба здесь в эти времена штанов не наденет, а эта – пожалуйста! И сапожки у неё высокие, кожаные, блестящие, хоть и в снегу наполовину утопают.

– Богиня, ага. Чей цвет ищешь-то, травница? Мокоши. Вот это она и есть.

– Мокошь?!

Это и есть богиня? И другие, которые были в народных легендах, весь славянский пантеон – Перун, Велес, Чернобог – все они реально существовавшие, хотя и огромные люди? Но где они живут, чтобы никто их не видел и не встречал? У них есть семьи, дети? Дома размером с горы? А-а-а, я хочу пойти к ней, пощупать, поговорить с ней!

А Бер подтолкнул меня под локоть:

– Гля, вон и цвет твой!

Я завороженно смотрела, как Мокошь бросила что-то в снег. Это что-то негромко щёлкнуло, будто замочек раскрылся, и засветилось сквозь сугроб красновато-золотистым сиянием. А богиня просто развернулась и пошла в лес – в противоположную от нас сторону. Отогнула ветви ёлки, мешавшие ей, стряхнула плечом снег с дерева и исчезла в белой чаще.

Цветок остался светиться в подтаявшей прогалине. Бер фыркнул:

– Беги, забирай!

– А можно, да?

– Травница, а пошто ты в лес пошла? – захохотал он, вспугнув белую сову, которая снялась с ветки и, лавируя, исчезла между деревьев. Прямо как Мокошь.

Я махнула рукой и бросилась на поляну, утопая валенками в снегу. Добралась, застыла над цветком, боясь тронуть. Он светился уже легонечко, почти незаметно, словно остыл, а ещё потрескивал. Я присела, стащила варежку с руки и поднесла ладонь к этому чуду. Тёплый! От него исходит тепло, а снег тает. Осторожно взяла цветок пальцами и удивилась. Это не настоящее растение!

Цветок искусственный!

Меня бросило в жар, и я загребла ладонью снег, обтёрла лицо. Боже мой, это же пластик! Или не пластик? Или я сплю и вижу увлекательный сон? Пальцы скользнули по упругим лепесткам, по бархатистому, такому натуральному материалу. Цветок был очень красивым, напоминал гибрид розы и тюльпана. Остывший, он стал белым с голубым отливом, а ещё кое-где полупрозрачный. Как будто его слепили искусной рукой и заморозили или наоборот обожгли, как глину… Интересный пластик, мягкий, но прочный. Но блин…

Откуда здесь пластик?!

– Рада ль ты цветку, девица?

Голос Бера напугал её. Как только подкрался, чудовище! Хотя – Хозяин Леса ведь, что ему стоит подойти бесшумно…

– Рада, – сказала отрывисто, поднявшись. Глянула на Бера и спросила без прелюдий: – Где живут боги?

– Замёрзла? – ответил он вопросом и потёр ладонями мои щёки. Они отозвались колючей болью, и я поняла – замёрзла. Бер встряхнулся, а через секунду передо мной стоял уже огромный медведь. Он растянул пасть в улыбке и сказал:

– Залезай на загривок, поедем греться.

Он знает. Он всё знает, но не хочет разговаривать в лесу. Ладно, мишка, поедем греться. Я подобрала полы тулупа и, цепляясь за густую, жирную и спутанную шерсть медведя, забралась на него, легла плашмя. А когда он поднялся, переваливаясь с боку на бок, села верхом, как могла.

– Держись, красавица, не ровен час, свалишься! – хохотнул Хозяин Леса и пошёл вразвалочку в самую чащу. Я качалась туда-сюда на его спине, вцепившись в холку. Но хотя бы стало жарко от медвежьего тела. Цветок прижала к груди под тулупом, чтобы не потерять. Если я потеряю это сокровище, точно себе не прощу, утоплюсь в болоте! Это мой счастливый билет к Ратмиру… Из любовниц в законные жёны.

Жилище Бера стояло под высокой, старой, разлапистой елью. Изба не изба, хижина не хижина. Странное сооружение из говна и палок, то есть из досок, веток и глины. Когда медведь остановился напротив и прилёг в снег, я слезла с его спины, потопталась, поднимая колени и пытаясь разогнать застоявшуюся в ногах кровь, и скептически сказала:

– Знаешь, я думала, ты живёшь не меньше чем во дворце!

– Не зарекайся, красавица, – весело ухмыльнулся обернувшийся человеком Бер. – Никогда не суди по лицу, глянь на изнанку спервоначала.

– Ну покажи свою изнанку, – пробормотала я. – Всегда было любопытно, как живут духи леса.

– Заходи, гостьей будешь, – прямо как в сказке сказал дух леса, стащил шапку и поклонился, толкнув импровизированную дверь.

Я зашла.

И обомлела. Интересно, кто первый придумал волшебный шатёр – Роулинг или всё же нечисть старинной Руси? Изнутри шаткая конструкция была просто огромной! Просторная чистая изба с лавками и столом, с кроватью за полузадёрнутой шторкой, с большой белоснежной печью, которая дышала жаром. На окнах занавесочки, на полу – половички.

– Норма-альненько, – протянула я, оглядываясь. – Хорошо устроился, Хозяин Леса!

– Не жалуюсь, – кивнул он. – Дай-ка помогу тебе, травница.

Он стянул с моих плеч тяжёлый тулуп, размотал платок. Наши взгляды встретились, и я поразилась, какие у Бера глубокие и усталые глаза. Такие бывают у депрессивных пациентов и у столетних стариков. На миг мне показалось, что Хозяин Леса хочет обнять меня и прижать к себе. Ему тоскливо и одиноко.

Пусть прижимает. Обнимашки – это хорошо и нейтрально. Я не против. В конце концов мы друзья, и Бер спас меня от волков, помог найти цветок. Он вытащил Асель из болота, так что я должна ему гораздо больше, чем он мне. Все эти мысли промелькнули в голове со скоростью света, и я прислонилась щекой к широкой груди медведя.

К чести Бера, он не набросился на меня, как оголодавший мужик, а накормил, напоил и спать уложил. Я действительно устала и замёрзла, поэтому кусок лепёшки с кружкой медово-молочного взвара разморили меня. Незаметно для себя я оказалась на широкой кровати за шторкой, незаметно уснула.

А проснулась утром.

Как я поняла, что уже утро? Звуки, разбудившие меня, были чисто утренними. Шкворчала яишенка на сковороде, звякали чашки с тарелками, кто-то подметал пол веником – «шварк-шварк». На секундочку я замерла, подумала, что снова оказалась дома, и это мама готовит завтрак, но, когда открыла глаза, увидела добротный бревенчатый потолок, печной бок и задёрнутую занавеску. Запах яиц со шкварками щекотал нос. Жаль. Я не дома. Я у Бера.