Читать книгу "Февраль 1933. Зима немецкой литературы"

Халтура чуждой крови
Четверг, 2 февраля

У Брехта неприятности в Дармштадте. НСДАП протестует против запланированной премьеры «Святой Иоанны скотобоен» в театре земли Гессен «Ландестеатр». На решающем заседании городского совета на сторону депутатов от национал-социалистов становятся Немецкая народная партия и католическая Партия Центра. Вместе они требуют полицейского запрета на постановку. Запрещается и закрытый показ для Ассоциации друзей театра. СДПГ – единственные, кто отстаивает право художественного руководителя Густава Хартунга на свободу репертуара.

Хартунг считается одним из самых значимых режиссеров и театральных новаторов страны. Брехт знаком с ним и его работами: Хартунг на протяжении трех лет возглавлял театр «Ренессанс» в Берлине, прежде чем переехать в Дармштадт в 1931 году. «Святая Иоанна скотобоен» – полупародийное, полудоктринальное размышление Брехта о церкви и капитализме, написанное тремя годами ранее, но до сих пор транслировавшееся только по радио и только в сокращенной версии голосами таких талантливых актеров и актрис, как Карола Неер, Хелена Вайгель, Фриц Кортнер и Петер Лорре.

Как и ранее в Берлине, Густав Хартунг не включил в репертуар в Дармштадте ни одного фёлькиш-писателя, зато взял пьесы Эльзы Ласкер-Шюлер, Эриха Кестнера, Франца Верфеля и Карла Цукмайера. Брехтовская «Святая Иоанна скотобоен» должна была продолжить этот ряд особенно запоминающейся премьерой. Для нацистов этого достаточно, чтобы начать травлю в газете «Хессише Ландесцайтунг». Они обвиняют Хартунга в том, что он ставит на своей сцене «халтуру чуждой крови и устарелое анальное искусство» и предпочитает нанимать в свой театр евреев.

Вместо того чтобы не противостоять посягательствам на гарантированную конституцией свободу творчества, обер-бургомистр Рудольф Мюллер из либеральной Государственной партии Германии идет на компромисс с разгневанными депутатами городского совета: он осуждает марксистские и антиклерикальные наклонности пьесы Брехта, но защищает работу Густава Хартунга на посту художественного руководителя. Особенно абсурдны ему антисемитские обвинения нацистов: среди 361 сотрудника «Ландес-театра» всего 13 евреев. А это никак нельзя назвать «евреизацией».

* * *

Грипп продолжает стремительно распространяться. В Берлине сегодня зарегистрировано около 800 новых случаев заражения, в городе закрывают более 200 школьных классов. В Великобритании уже умерло более 1000 человек. В газете «Берлинер Моргенпост» писатель Ганс Михаэлис сообщает из Японии о новом средстве защиты от инфекции: «Маска от бацилл. Черный кусок ткани овальной формы надевается поверх рта и носа и выполняет сложную задачу – не допустить проникновения бацилл». Однако, к удивлению Михаэлиса, маску для носа и рта носят только на улице; в поездах и офисах японцы ее снимают. Они убеждены, что возбудители гриппа распространяются в основном снаружи, а не в помещениях.

* * *

Полиция временно освобождает раненого депутата рейхстага от СДПГ Юлиуса Лебера. Вооруженные люди поджидают его у здания полицейского управления и обстреливают машину, которая должна была доставить его в больницу. Через некоторое время Лебера снова арестовывают. В знак протеста рабочие Любека объявляют 24-часовую забастовку.

В Альтоне доходит до перестрелки между коммунистами и национал-социалистами. Прохожий, гулявший с женой, получает пулю в легкое и умирает в больнице. Еще 10 человек ранены, некоторые – тяжело.

В районе Берлина Шарлоттенбург в драке с национал-социалистами зарезан коммунист; еще один ранен.

Зашитый язык
Пятница, 3 февраля

Эльза Ласкер-Шюлер тоже живет на Мотцштрассе, где Киш снимает у кого-то комнату. У нее крошечный номер в отеле «Зексишер Хоф». Отсюда недалеко до «Романского кафе» рядом с Мемориальной церковью, ресторана «Шлихтер» или винного погреба «Шваннеке». Эльза Ласкер-Шюлер любит ходить в места, где собираются писатели, художники, издатели, галеристы, актеры. Для нее это – убежище от груза реальности. Несколько лет она была бесспорной королевой берлинской богемы: мальчишеский рост, нарочито короткие смоляные волосы, свободная одежда и бархатные пиджаки, стеклянные ожерелья, звенящие браслеты, кольца на каждом пальце. Она напоминала восточную танцовщицу, но взяла себе мужское сказочное имя и благородный титул в придачу – принц Юсуф Фиванский, потому что для нее не существует границ – ни вымышленных, ни классовых, ни гендерных.

Сейчас ей 63, на следующей неделе исполнится 64, и она через многое прошла. Пять лет назад ее сын Поль умер от туберкулеза; даже Фердинанду Зауэрбруху, главному врачу Шарите, не удалось его спасти. Это выбило почву у нее из-под ног. Долгое время она почти ничего не зарабатывала – и жила, по ее словам, на 15 пфеннигов в день и задолжала за номер в гостинице.

Но между тем дела снова идут в гору. Она, можно сказать, возвращается. В прошлом году в издательстве «Ровольт» вышли две ее новые книги – сборник стихотворений и рассказ. Кроме того, она закончила работу над новой пьесой «Артур Аронимус и его отцы» и вместе с Рихардом Биллингером получила премию Клейста. Сначала она обиделась: ей досталась только половина премии, а значит, и половина денежного приза – 750 рейхсмарок. Но позже она переступила через гордость, спокойно приняла премию и расплатилась с долгами в отеле.

Один из ее бывших любовников, Готфрид Бенн, прислал ей телеграмму с поздравлениями: «Премия Клейста так часто опозоренная теми кто присуждает и получает вновь облагорожена тем что была присуждена вам». Их роман случился 20 лет назад. Тогда, в 1913 году, они были очень неравной парой: ему 26 и он в самом начале своей карьеры; ей 44 и она уже прославилась как центральная фигура немецкого авангарда. Он – неверующий сын пастора с амбициями погасить последнюю искру религиозной надежды в своей литературе, она – внучка раввина, и ее поэзия, как само собой разумеющееся, пропитана верой и глубокой убежденностью в счастливом будущем. Тем не менее (а может, благодаря этому)их на несколько месяцев связала безумная любовь – «животная страсть», о которой они писали в стихах. «Зубами хватают то, чего жаждут», – писал Бенн, а Ласкер-Шюлер: «Я повсюду ношу тебя с собой / Между зубами». Свое расставание они тоже увековечили стихами: «Я твоя обочина», – настаивала она, а он так же твердо отвечал: «Никому не быть моей обочиной».

Давнее дело. Сегодня Эльза Ласкер-Шюлер пишет своему «министру финансов», Клаусу Гебхарду, в Вупперталь. Гебхард – ее близкий друг, производитель шелка и коллекционер искусства. Он помогает ей заключать контракты с издателями: она в этом совсем не разбирается. Иногда Гебхард также отправляет предупреждения издателям, задерживающим выплату гонораров. Вот почему она окрестила его «личным министром финансов». Она любит давать новые имена важным для нее людям, тем самым превращая их в существа своего поэтического мира. Например, Бенн для нее – «Гисельхер-варвар» или «Гисельхер-тигр».

Это будет живое письмо, динамичное и бойкое. Это она умеет, так она пишет почти всем. Ее пригласили на чтения в Эльберфельд, ее родину, и она просит Гебхарда договориться о гонораре размером в 200 рейхсмарок. Она также восхищается «колоссальными усилиями», которые прилагает Театр Шиллера к репетициям премьеры «Артура Аронимуса»: «Великое дело».

Но ни с Гебхардом, ни с кем-либо еще она не делится тем, как обстоят дела на самом деле. Успехи прошлого года имели не только приятные последствия. Она почти полностью исчезла из поля зрения общественности, но премия Клейста вновь привлекла к ней внимание нацистов. Она еврейка, напоминает мечтательный образ с Востока, пишет современные выразительные стихи – все это непростительно в глазах нацистов. Газета «Фёлькишер Беобахтер» негодует: «Дочь какого-то шейха бедуинов получает премию Клейста!» Быстро находятся несколько человек, которые то и дело подстерегают ее у отеля, чтобы оскорблять и толкать, пока она не упадет и не распластается по земле. Однажды в результате одного из таких падений она так сильно прикусила язык, что пришлось накладывать швы. Поэтесса с зашитым языком.

Не все так просто и с «Артуром Аронимусом». Когда прошлой весной пьеса наконец была готова, на нее набросились великие режиссеры и театральные руководители. Быстрее всех среагировал Густав Хартунг, написав из Дармштадта, как он восхищен и попросит предоставить ему права на премьеру. Она согласилась. Затем объявились и Макс Рейнхардт с желанием поставить пьесу в Немецком театре в Берлине, и Леопольд Йеснер с его «Шаушпильхаусом» на Жандарменмаркт – и оба предложения на лучших сценах страны. Обоим приходится дожидаться показа у Хартунга, а такие звезды, как Рейнхардт и Йеснер, не любят ждать.

Но позавчера Хартунг с тяжелым сердцем написал ей письмо: к сожалению, он вынужден отложить премьеру. В настоящее время он ведет нелегкую борьбу с НСДАП в Дармштадте из-за того, что включил в программу «Святую Иоанну…» Брехта, и потому, что в театре якобы работает слишком много евреев. Если в этой ситуации он поставит «Артура Аронимуса», пьесу еврейки, помимо всего прочего затрагивающую конфликты между христианами и евреями, то это будет похоже на открытую провокацию, а в данный момент он не может себе этого позволить. Он просит проявить терпение.

Поэтому она делает ставку на Театр Шиллера, где Йеснер сейчас репетирует пьесу. Премьеру назначают то на 12 февраля, то на 19-е – окончательно еще не решили. В любом случае ее восхищает энергия, с которой Йеснер бросается в работу над спектаклем. Именно сейчас, после прихода Гитлера к власти, пьеса может обрести огромное значение. Повествование переносит читателя на 100 лет назад в вестфальскую деревню, где назревает угроза антисемитской резни. Погром удается предотвратить благодаря совместным усилиям еврейского землевладельца, его юного харизматичного сына Артура Аронимуса и епископа Падерборна. В финальной сцене мудрый епископ демонстративно присутствует на седере Песаха[43]43
  Седер Песах – ритуальная трапеза, проводимая в начале еврейской Пасхи.


[Закрыть] в доме землевладельца и благословляет народ Израиля. В то время как в Германии нацисты все более безудержно ненавидят евреев, Эльза Ласкер-Шюлер прославляет примирение между религиями. Неудивительно, что Йеснер, сам еврей и политически подкованный театральный деятель, обещает ей приложить «колоссальные усилия» к этой постановке.

* * *

Вечером Карлу фон Осецкому предстоит произнести речь для «Лиги защиты прав человека». Курт Гроссманн, директор «Лиги», гордится тем, что для этого мероприятия ему предоставили огромный Бетховенский зал – целую часть Берлинской филармонии. Обычно здесь, в окружении роскошных фресок, хрустальных люстр и колонн с лепниной, проходят концерты. Но когда Гроссманн прибывает со своими людьми за полтора часа до начала, двери в зал заперты. Нервничая, он отыскивает администратора в его кабинете, и тот вручает ему письмо от начальника полиции: мероприятие запрещено. Нелепое объяснение: в связи с накаленной политической обстановкой речь Осецкого может раздосадовать «иначе настроенных» участников. В предвыборные недели подобным аргументом можно запретить любую речь в любом месте.

Однако отменять мероприятие уже слишком поздно. Не раздумывая, Гроссманн направляет прибывающих посетителей в кафе «Фридигер» на Потсдамерплац, всего в нескольких шагах отсюда. Еще несколько лет назад это кафе называлось «Йости» и, до сих пор остается одним из самых популярных в городе. Туда же направляется и Осецкий, но, как объясняет ему вежливый капитан полиции, ему ни при каких обстоятельствах не разрешается выступать с речью. Поэтому Осецкий импровизирует: он усаживается за один из столиков и заводит чрезвычайно громкий разговор с друзьями о едином фронте СДПГ и КПГ, который с интересом слушают гости за соседними столиками. Капитан полиции не находит, чем возразить.

Для многих демократов и пацифистов Осецкий за последние годы стал важной фигурой политической ориентации, своего рода героем Республики. В апреле 1929 года в «Вельтбюне» появилась статья, разоблачавшая секретные планы немецких военных по созданию военно-воздушных сил, несмотря на строгий запрет Версальского договора. В результате под суд попали не офицеры рейхсвера, а автор статьи и Осецкий как ответственный редактор: их обвинили в государственной измене и приговорили к 18 месяцам лишения свободы. Судебный процесс вызвал возмущение у международной общественности, так как Германия подтвердила, что целенаправленно нарушила условия мирного договора.

Многие друзья и политические соратники предостерегали Осецкого, что ему грозит срок, и уговаривали покинуть страну. Но он решил иначе. Не из уважения к суду, а в качестве, как он пишет, «наглядной демонстрации» против несправедливости правосудия в мае 1932 года он начал отбывать тюремный срок. Он использовал личную свободу в целях политической борьбы. В тюрьму Тегель его провожали ряд коллег, писателей и знаменитостей, в том числе Альберт Эйнштейн, Эрих Мюзам, Леонгард Франк, Лион Фейхтвангер, Эрнст Толлер и сатирик Александр Рода-Рода. Первый день заключения они превратили в акцию протеста против скандального приговора.

Осецкого досрочно освободили из тюрьмы всего шесть недель назад, по обычной рождественской амнистии Гинденбурга. Сегодняшняя речь будет его первым публичным выступлением после освобождения. Собравшиеся хотят услышать его мнение о новом правительстве Гитлера.

* * *

В Аннаберге в Рудных горах перед зданием Фольксхауса национал-социалисты застреливают представителя демократического «Рейхсбаннера»[44]44
  «Рейхсбаннер Шварц-Рот-Гольд» (нем. «Имперский черно-красно-золотой флаг») – политический и боевой союз под руководством социал-демократов и либералов, противодействовавший праворадикальным военизированным организациям (СА, «Стальной шлем» и пр.), а также коммунистам и монархистам. Просуществовал с февраля 1924 по март 1933 года.


[Закрыть].

Во время драки в районе Дуйсбурга Хамборне национал-социалисты наносят коммунисту тяжелые ранения, в результате которых тот умирает в полицейском участке.

В берлинском районе Моабит национал-социалисты расстреливают 18-летнего юношу, а в Нойкёльне – 21-летнего коммуниста.

Без понятия, что делать
Суббота, 4 февраля

Утром в офисе «Лиги защиты прав человека» на Монбижуплац Курт Гроссманн обнаруживает у себя на столе письменное распоряжение о запрете на проведение вчерашнего митинга в Бетховенском зале. На мгновение у него возникает соблазн пожаловаться начальнику полиции, но он понимает, что это ни к чему не приведет. Около одиннадцати утра раздается звонок от Вилли Мюнценберга, который сообщает о двух французских репортерах, якобы желающих взять интервью у Гроссманна. Гроссманн удивлен, но соглашается и договаривается о встрече с Мюнценбергом во второй половине дня в кафе на Курфюрстендамм.

Мюнценберг – коммунист и член Центрального комитета КПГ, но прежде всего он гениальный издатель и незаурядный ум. Во время Первой мировой войны он жил в Швейцарии, познакомился там с Лениным и успел на него поработать: для многих коммунистов он до конца жизни оставался своего рода неприкосновенным святым. Между тем, Мюнценберг собственными силами и почти без поддержки своей партии построил один из крупнейших медиаконцернов в Германии. Ему принадлежат несколько газет, книжных издательств и кинокомпаний. Его газеты политически однобоки, но качественно сделаны: они динамичны, занимательны и соответствуют журналистским принципам, а не слепо придерживаются партийной линии. В Мюнценберге нет практически ничего от пролетарских манер и узколобости большинства преданных Москве функционеров КПГ. Он – яркая личность, коренаст и широкоплеч, любит хорошо пожить; его возит на тяжелом американском лимузине водитель, служащий ему и телохранителем.

Когда Гроссманн встречается с ним в условленном месте, никто не обсуждает французских журналистов – они были лишь предлогом. Вместо этого Мюнценберг заводит речь о комитете «Свободное слово», который Гроссманн основал некоторое время назад вместе с многочисленными авторами. Мюнценберг предлагает созвать съезд комитета взамен запрещенного вчера мероприятия «Лиги». Газеты Мюнценберга поддержат его во всех отношениях, даже финансово. Гроссманн соглашается без раздумий – он не хочет бездействовать в разгар предвыборной кампании. Чтобы влияние коммунистов не было слишком очевидным, он договаривается с Мюнценбергом в качестве организаторов назвать известных личностей, не имеющих никакого отношения к КПГ: Альберта Эйнштейна, Генриха Манна, графа Гарри Кесслера и одного из самых выдающихся берлинских журналистов – Рудольфа Ольдена из газеты «Берлинер Тагеблатт», а для вступительной речи пригласить Томаса Манна.

Мюнценберг кивает, записывает имена – вернувшись в издательство, он сразу передает список редакторам своих изданий. На следующий день его печатают в воскресных газетах Мюнценберга, причем никто из списка не подтверждал своего участия.

* * *

Берлинская культурная общественность бьет тревогу. Газета «Воссише Цайтунг» сообщает, что Бернгард Руст, заядлый нацист и бывший учитель, возглавит Министерство культуры Пруссии. Кроме того, писатель Ганс Йост, поклонник Гитлера и близкий друг главы СС Генриха Гиммлера, станет директором Государственного драматического театра. Клаус Манн тоже приходит в ужас, когда новость доходит до него в Мюнхене. Как драматург он осознает, какая власть находится в руках художественного руководителя самой важной театральной площадки Берлина.

Клаус Манн с детства со стороны наблюдал за карьерой Йоста. Это имя то и дело всплывало в семейном кругу. Клаус был не по годам умным 12-летним мальчишкой, когда отец познакомился с Йостом в Мюнхене в 1918 году. Всего за несколько дней до этого к власти в городе пришли Советы рабочих и солдатских депутатов. Томас Манн против собственной воли оказался втянут в политическую смуту зарождающейся Ноябрьской революции[45]45
  Итогом Ноябрьской революции стало провозглашение Германской республики 9 ноября 1918 года. Позже, 11 августа 1919 года, была подписана Веймарская конституция.


[Закрыть]. Среди прочего сложился Совет работников интеллектуального труда, где горячо обсуждались различные манифесты за или против отрекшегося императора, за или против грядущей Республики. Томас Манн отправился на трамвае в центр города, чтобы принять участие в дебатах. Сам он в это время все еще придерживался сугубо эстетических взглядов. Его мировоззрение формировали искусство и литература, а не анализ экономических или социальных интересов. Во время дискуссий в Совете он познакомился с крепким саксонцем Гансом Йостом – курчавые темные волосы, мощный нос, под 30 лет – и с легкостью нашел с ним общий язык. Оба разделяли убеждение, что демократия и западная цивилизация глубоко противоречат всему, что они привыкли понимать под немецким духом и культурой.

Йост жил на берегу Штарнбергского озера. Он женился на состоятельной женщине и поэтому мог полностью посвятить себя литературе. Его самое значительное произведение на тот момент, пьеса «Одинокий», сделала его небольшой знаменитостью. В ней изображены страдания гения, который намного опережает свое время и терпит неудачу, не найдя понимания у современников. Однако в пьесе уже слышны и нотки германского национализма, шовинизма и антисемитизма. Поначалу это ничуть не беспокоит Томаса Манна: «Я очень люблю Вас и радуюсь Вашему существованию», – пишет он Йосту.

Бертольт Брехт оказался более проницателен. Ему было всего 18, когда он впервые увидел «Одинокого» на сцене Мюнхенского камерного театра, но воспевание Йостом гения-одиночки, раздутого и лишенного всякой критики, показалось ему далеким от реальности и настолько неактуальным, что в качестве альтернативы он написал свою первую пьесу «Ваал», в которой среди прочего высмеял и восторженное поклонение Йоста художникам.

Захватывающий расклад: три писателя, чьи пути пересекаются в Мюнхене после Первой мировой войны и чьи судьбы не могли сложиться более непохожими друг на друга. Клаус Манн слишком хорошо знает, как складывалась их карьера, когда в руках у него оказывается газетная заметка о возможном назначении Йоста на пост руководителя театра. Брехт уже стал одним из самых значительных марксистских авторов того времени. Томас Манн, порвавший со своим прежним эстетизмом, считается автором мирового значения, самым выдающимся буржуазным защитником Веймарской республики. А Ганс Йост, к этому времени член НСДАП, объявляет себя сторонником Адольфа Гитлера так решительно, как немногие другие писатели.

Словно странствующий проповедник, Йост путешествует по всей стране с лекциями, в которых пропагандирует идеи партии с трепетным пафосом и особым сладостным тоном: личность – ничто, народная общность – все. По его мнению, история учит нас, что между нациями и расами идет беспощадная, смертельная борьба за власть и выживание. Именно поэтому такой вышестоящий народ, как немцы, должен решительно защищать свою этническую чистоту и культурную самобытность от любых влияний извне, которые только ослабляют его. Любые проявления толерантности, плюрализма, готовности к компромиссу, противоречащие самобытному единству страны, по мнению Йоста, – не что иное, как симптомы упадка. Его представление об идеальной организации общества по простоте своей структуры напоминает иерархию пчелиного улья: великий, одинокий лидер нации, не подвергаясь никакой критике, управляет судьбой своего народа со сверхчеловеческой, буквально божественной проницательностью. Каждый отдельный человек должен следовать за вождем и служить ему, а не справившись со своим служением, – неминуемо умереть.

Томас Манн и Ганс Йост вынесли свою идеологическую конфронтацию на публику. После того как Манн в речи 1922 года «О немецкой республике» демонстративно объявил себя сторонником демократии и нового немецкого государства, Йост в открытом письме обвинил его в предательстве немецкой самобытности, которая включает в себя не веру в разум, закон и человечность, но безоговорочную преданность немецкому народу и таким мифо-мистическим идеям, как судьба, кровь или провидение. В свою очередь, Томас Манн в «Волшебной горе» придал некоторые черты Йоста образу фанатика Нафты, в путанном энтузиазме грезившего о жажде послушания и отрицании своего «я». Более того, Нафта – еврей, что особенно задело антисемита Йоста.

Клаус Манн сразу понимает, что со своими пьесами, политическими взглядами и происхождением у него нет ни малейшего шанса при таком художественном руководителе, как Йост. А еще Клаусу Манну ясно, что Йост – лишь первый симптом. После прихода Гитлера к власти расклад в культурной сфере меняется. По всей стране политически бесцеремонные нацисты изготовились урвать себе должности, и эти люди ему – определенно не друзья. В свои 26 он много и продуктивно работает: опубликовано уже восемь книг и пять пьес. Но он еще далек от того, чтобы стать признанным писателем, способным противостоять политически предвзятому литературному бизнесу. Для успеха своих книг он по-прежнему нуждается в поддержке или хотя бы в дружеском расположении, но рассчитывать на это больше не приходится. В ближайшие годы ему придется нелегко. На следующий вечер, взяв в руки дневник, он запишет: «Без понятия, что делать».

* * *

К концу первой недели правления Гитлер проверяет готовность Гинденбурга кардинально изменить страну и отменить основные гражданские права. Он представляет ему на подпись чрезвычайный указ, который правительство Франца фон Папена уже разработало, но не успело реализовать: Указ рейхспрезидента о защите немецкого народа. Гинденбург подписывает его без колебаний. Указ отдает свободу собраний и свободу прессы на усмотрение Министерства внутренних дел, которое с понедельника возглавит нацист Вильгельм Фрик. За четыре недели до новых выборов, назначенных на 5 марта, все политические митинги и газеты могут быть запрещены из-за несоответствия неточно сформулированным критериям. Достаточно одной-единственной статьи, которая якобы призывает к неповиновению законам, прославляет акты насилия или призывает к забастовкам, чтобы запретить газету. Этот указ – не просто угроза. Он настолько интенсивно применяется на практике, что во время избирательной кампании КПГ и СДПГ почти не имеют возможности проводить какие-либо мероприятия, а их газетам нельзя выходить неделями.

* * *

Берлин регистрирует 1055 новых случаев заражения гриппом в течение одного дня. Больницы города настолько переполнены, что в газетах появляются объявления о поиске ассистентов врачей и фельдшеров, готовых немедленно приступить к работе.

У ворот своего сада застрелен социал-демократ Герман Кастен, мэр Штасфурта под Магдебургом. В качестве подозреваемого полиция задерживает 17-летнего ученика гимназии, заявившего о своей приверженности национал-социалистам. Ученик отрицает свою вину, через некоторое время его отпускают. Дальнейшее расследование не проводится.

В Бохум-Герте коммунисты выпускают из пистолета пять пуль в лидера СА; в Берлине национал-социалисты застреливают двух коммунистов во время столкновения.