Читать книгу "Легионер. Дорога в Помпеи – 1"

Глава 6

Ночь выдалась тяжелой и бессонной. Холодный расчет подсказывал бросить тело Дорабелы в ближайшем пролеске, но я счел, что у меня достаточно времени, чтобы по-человечески похоронить центуриона. Свернул с дороги в небольшой пролесок, чтобы там найти место для погребения.

В Риме поздней республики практиковали кремацию, но возможности возводить погребальный костер у меня не было.

Место для могилы нашлось между двумя деревьями. Я спешился, оставил Боливара на выпас, а сам занялся рытьем могилы. Яма вышла неглубокая, отняла много сил, но Дорабела заслуживал хотя бы того, чтобы до его тела не добрались звери. Будет правильным почтить память человека, чьим именем я собирался называться в ближайшее время. Это то малое, чем я мог Квинта отблагодарить – например, за то, что он не побрезговал говорить с вольноотпущенником, как сделали бы многие на его месте.

Зарыв тело, я трижды перекрестился и вместо креста вонзил в землю гладиус центуриона.

После сел на Боливара и погладил животное по гриве.

– Ну что, поехали, братец. Нас с тобой ждёт новая жизнь.

На душе было муторно, но нужно было двигаться вперёд. Мы вернулись на дорогу и через несколько километров (я пару раз поймал себя на мысли, что все чаще исчисляю уже это расстояние в лигах) добрались до места встречи с покупателями.

Глазам предстал ветхий домишко с прохудившейся крышей и с неухоженным клочком земли. Стойла для лошадей здесь и вовсе не нашлось. Входная дверь встречала меня надписью: non sunt sedes.

Хозяин, выходит, сообщал об отсутствии свободных мест.

Светало.

Тело ломило от усталости, глаза слипались, а в глазные яблоки будто напихали песку. Я спешился, увидев неподалеку от здания старика, кормившего осла сеном. Старик лет шестидесяти, полностью седой, с лысиной и массивным носом картошкой.

– Жри уже, что дают, скотина непутевая, – недовольно бурчал он себе под нос. – Я и не такое жрал в свое время…

При виде меня, облаченного в солдатское обмундирование, он сразу выпрямился по струнке и притворно заулыбался. Я заметил на его лбу клеймо в виде буквы F. Раб. Не повезло старику, хозяин решил пометить его, словно вещь.

– Господин, увы, но сегодня все места заняты! В паре лиг отсюда есть другая каупона, там всегда бывают…

– У меня назначена встреча, – перебил я. – Здесь.

Старик чуть прищурился, будто что-то припоминая. Естественно столик ко встрече Дорабелы и покупателя должен быть заранее зарезервирован. И моего появления здесь наверняка ждали. Я сунул руку в карман и достал оттуда монету. Вложил в ладонь старого раба. Тот при виде серебра сглотнул, заулыбался еще шире.

– Так бы и сказали, что господин желает оставить своего жеребца бедному Лакониду, – заворковал он соловьем.

– Присмотри за ним, – я постарался говорить построже, хоть мне и жаль было старика.

– К какому времени следует подать лошадку?

Думал я недолго.

– Через час животное должно быть готово отъезжать.

Сколько я проведу времени в каупоне, я не имел представления. Но главное – иметь возможность в любой момент уйти. И эту возможность нужно предусмотреть и подготовить.

Лаконид с довольной рожей сунул монету за пазуху и начал наглаживать Боливара. Конь заинтересовался ослом, принявшись его обнюхивать. Даже отщипнул у того сена. Осел не стал возражать – наверное, скотинка слишком уж устала.

Прежде чем идти внутрь, я огляделся, подмечая детали. Такие вещи лучше всегда запоминать сразу, чтобы на случай, если все идет не по твоему плану, у тебя всегда были подготовлены пути к отступлению. А пойти не по плану может всё, когда на кону большие деньги и земля.

– Проходите, господин, вас встретят, – раб учтиво поклонился.

Я зашагал ко входу, поправляя гладиус. Новая одежда была куда более удобной, чем тога, но даже к ней следовало привыкнуть.

По пути я все же развернулся и решил удовлетворить собственное любопытство.

– Кто тебя так, добрый человек?

– Вы про это? – раб коснулся лба, снова улыбаясь.

– Я беглый… всякое в жизни бывало у старого бедного Лаконида, и ошибки бывали тоже. Но главное, что Лаконид их исправил, хоть и дорого за это заплатил, – старик снова поклонился мне.

Беглый, значит. Я обратил внимание, что у раба целы зубы, значит, питается он всё-таки неплохо. Скорее всего, побег этот случился много лет назад. Хотя беглого раба было странно видеть в каупоне, да ещё встречавшим посетителей, обычно такие умирали на плантациях. Не естественной, уж конечно, смертью.

Внутри каупоны было тихо. Если здесь и играла по вечерам музыка и веселился народ, то сейчас ничего на это не указывало. Меня встретил крупный мужчина – сразу уставился на меня, хоть и сидел за дальним столиком у стены. Обнажен по пояс, на столе лежит меч. При виде меня он хищно улыбнулся, я заметил, как его рука потянулась к мечу, но ничего лишнего здоровяк позволять себе не стал. Я никак не отреагировал, а переключил внимание на высокого мужчину лет пятидесяти. Он ходил по залу, расставлял стулья и поправлял столы. Меня он не заметил – или сделал вид, ожидая, что я заговорю первым.

– Приветствую, добрый человек. У меня сегодня назначена встреча в этом прекрасном месте, – произнес я.

Хозяин обернулся, облокотился о стол и впился в меня глазами.

– Как зовут? – холодно спросил он.

– Мое имя Квинт Дорабела, – для большей представительности я положил ладонь на рукоять меча. – Центурион, пятый легион.

Хозяин посмотрел на меня испытующе. Коротко кивнул здоровяку, тот убрал руку с меча. После хозяин указал на столик у дальней стены, но по левую руку.

– Можешь занять стул там, твоя встреча через полчаса.

Я осмотрел предложенное место. Глухая стена, окон нет. Если встреча пойдет не так, до ближайшего окна или двери слишком большое расстояние. При наличии свободных столов не следовало так рисковать. Тем более, как понимаю, других посетителей в момент встречи здесь не будет. Поэтому, по-хозяйски пройдя по залу, я выбрал столик с лучшим расположением, у окна, и за него сел.

Это не понравилось хозяину.

– Это не твое место, – бросил он мне в спину.

Послышался скрип отодвигающегося от стола табурета, видимо, стал подниматься здоровяк. Я ничего не ответил, остался сидеть и положил на стол руки. Всем видом показывая, что выбирать место буду я сам. Хозяин проглотил вольность, новый скрип ножек табурета – здоровяк уселся обратно. Послышались шаги, и хозяин вырос перед тем столом, что выбрал я.

– Что желаешь?

– Кашу и что-нибудь прополоскать горло.

– У нас прекрасный мульсум, – коротко ответил он, видимо, всё ещё желая, чтобы я доделал свои дела и убрался поскорее.

Я пожал плечами:

– Неси.

Мысль о том, что самым распространенным повседневным напитком в Республике было вино и его производные (тот же мульсум был, по сути, коктейлем из вина и меда), пока только укладывалась в голове. Но пили его не просто так, а с некоторым на то основанием – от обычной воды можно было легко отправиться на тот свет. Или как минимум схлопотать отравление.

В ожидании своего напитка я потихоньку делал выводы из увиденного.

То, как держался хозяин и как он встречал гостей, подсказывало, что его каупона служит местом проведения «интересных» встреч, подобных моей. Скорее всего, такие встречи не терпели огласки и могли заканчиваться по-разному. Задача хозяина была в том, чтобы встречу обеспечить и сделать так, чтобы информация о самой встрече и ее результатах оставалась внутри каупоны. Конфиденциальность, скорее всего, достигалась руками того самого здоровяка за столиком у противоположной стены. И это хорошо объясняло, зачем на таком коротком расстоянии от той каупоны, откуда я приехал, возникло еще одно заведение одного и того же типа.

– Мульсум, – хозяин поставил на стол чашу с темным напитком. – Кашу подам позже.

– Сколько с меня?

– За счет заведения, – не дожидаясь других вопросов, он удалился.

Мое предположение окончательно подтвердилось. Зарабатывали здесь явно не на кормежке и не на случайных путниках. Здесь проворачивались иные дела, не имеющие ничего общего с законностью.

Я взял чашу, понюхал мульсум и уловил приятный запах меда. Но пробовать его, тем более на голодный желудок, не стал. К встрече с неизвестными покупателями, которые, возможно, начнут торговаться или ещё как-нибудь юлить, я должен быть трезв, как стеклышко.

Всё это мне не слишком нравилось, но что ещё придумать? Я не знал собственного имени, а без него в Италии делать нечего. Любой житель Аппенин состоял в так называемых списках цензоров для учета ценза. И тот, чьей фамилии в списках не откажется, получал неприятности – как минимум в виде неподъемного штрафа. Тебя могли не знать в лицо, но вся нужная информация имелась на каждого жителя в письменном виде.

Вообще-то называться собственным именем я не мог, даже если бы его знал. И не мог просто выдумать себе имя с потолка. Поэтому взять имя Дорабелы и представляться им виделось единственно верным решением. Квинт – сирота, много лет прослуживший в римском легионе. Те, кто знал его в лицо и мог меня уличить, отправились в Этрурию, за много сотен километров от Помпеи и тем более Рима. С покупателями Дорабела тоже не встречался, решал вопросы через представителей в столице. Уверен, что такие там обязательно имелись, как-то же Квинт обсуждал условия сделки и получил инфу о месте встречи. Переписка заняла бы куда больше времени…

А потом, сама сделка – это всё-таки шанс получить на руки хороший первоначальный капитал. На эти деньги я смогу отбыть из Италии в Ближнюю Испанию, где власть удерживает непокорный Квинт Серторий. Ну а дальше залягу на дно на несколько лет, дожидаясь смерти Суллы. Параллельно узнаю свое настоящее имя, наведу справки. И по возвращению в Рим найму лучших знатоков закона, отсужу свои земли и добьюсь реабилитации семейства.

Еще дальше я не заглядывал, а ведь я теперь молод – могу подняться по здешней социальной лестнице. По факту, передо мной были открыты все двери.

План виделся идеальным, хотя существовали нюансы. Не похож я был на Дорабелу. Взять возраст – я отлично знал, что центурионами назначались лишь те легионеры, кто достиг тридцатилетнего возраста. Будем считать, что я– исключение, по типу небезызвестного Спурия Лигустина, получившего должность центуриона всего через три года службы солдатом. Если покупатели хотят сделку, они поверят. Или закроют глаза. Так или иначе, игра стоила свеч.

Пока я размышлял, хозяин несколько раз подходил к окну, выглядывал. Наконец, принёс мне кашу, а вместе с ней поставил на стол две чаши с вином.

Настало время встречи.

Я не успел притронуться к еде, как двери каупоны раскрылись. За спиной послышались шаги, глухие хлопки, как бывает при крепком рукопожатии, и голос хозяина:

– Он вас ждёт.

Я как ни в чем не бывало начал есть кашу, слушая, как шаги приближались.

– Дорабела? – раздался хриплый голос.

Перед столом с двух разных сторон возникли двое крепких мужчин.

Оба в туниках с коротким рукавом и в плащах-сагумах. Один брюнет, другой с каштановыми волосами. Возраст средний.

– Квинт Дарабела к вашим услугам, – подтвердил я.

Мы обменялись рукопожатиями, и гости присели за стол, изучая меня с немалым любопытством. От моего внимания не ушло, что оба вооружены. Судя по тому, что их руки и лица испещрены шрамами, и брюнет, и каштановый имели отличное представление, как пользоваться оружием. Скорее всего, оба служили в армии и были ветеранами.

– Тессеру покажи, – попросил каштановый.

Я молча достал документ, положил на столешницу и повернул текстом к покупателям. Те нагнулись, внимательно изучили написанное. Каштановый, видимо, главный в этой парочке, удовлетворенно кивнул. Потом снова внимательно на меня посмотрел, улыбнулся.

– А тебе сколько ж лет, центурион? – спросил он.

– Сколько есть, все мои, – холодно ответил я, не опуская глаз.

Брюнет наклонился к каштановому и зашептал тому на ухо. Я расслышал, что речь идет о моей форме, солдатской. Каштановый кивнул, но озвучить возражение не успел.

– Не до формальностей было. Особенно под Коллинскими воротами, – я дал понять, что слышу их перешептывания.

Каштановый снова кивнул.

– Кто может за тебя поручиться? – спросил он.

– Я ручаюсь за себя сам, а если моего слова недостаточно, связывайтесь с моими сослуживцами в Этрурии, туда на поселение был отправлен наш легион. Но говорю прямо, я не буду ждать и охотно договорюсь с другими покупателями. Задерживаться здесь я не собираюсь дольше, чем до обеда.

Я сразу поставил этой парочке рамки, в которых будет происходить наш разговор. Либо мы бьем по рукам здесь и сейчас, либо сделка мне не интересна.

Покупатели переглянулись, вопросы начал задавать брюнет.

– За что же ты получил центуриона? – он покосился на мои руки.

Я понимал, почему у него были сомнения. Мало того, что возраст у меня не совсем подходящий, так и еще на моих руках нет ни мозолей, ни шрамов, барские ручки-то. Хочешь не хочешь, а будешь сомневаться. Только сомнения мне были не нужны. Я взял чашу с мульсумом и заговорил, начав издалека:

– Где служили, уважаемые? У меня есть тост!

– Гней Помпей Страбон, – охотно ответил брюнет.

– Квинт Цецилий Метелл Пий, – так же коротко сказал каштановый.

Они подняли свои чаши. При этом оба назвали имена полководцев, гремевшие примерно десятилетия-два назад.

– То есть, не случилось отстаивать Республику в одних рядах со Счастливым Суллой? – я приподнял бровь, будто разочарованно.

Ответа ни у брюнета, ни у каштанового не нашлось. Вполне возможно, что эти двое были сторонниками Мария и откололись от лагеря «популяров» уже во время Гражданской войны, когда поняли – пахнет жареным. В дальнейшем, как я знал, такие легионеры будут прощены и практически не пострадают. Но ни каштановый, ни брюнет такого знать не могли. Поэтому от моих слов еще больше напряглись.

– Тогда у меня такой тост! – провозгласил я и выпрямился, готовясь к речи и никуда не торопясь.

Ветераны терпеливо держали чаши.

– Я в войске Суллы с битвы при Херонее, – заверил я и резко подался вперед, процедив: – И доказал свою преданность, когда при прорыве к Риму проклятого самнита Телезина пали наши центурион и опцион. Я в первых рядах ударил в лоб отряду врага. И собственными глазами видел, как славный Сулла на белом коне выгрыз победу на левом фланге! Видел, как Сулла целовал золотую фигурку Аполлона, моля о нашей победе!

Я слово в слово пересказал этой парочке слова Дорабелы. Не поверить этому они не могли.

– Так что, братцы, выпьем за то, чтобы в новой Республике каждый сверчок знал свой шесток.

Каштановый и брюнет молча стукнулись со мной чашами. Отпили вина.

– Или нужно пояснить? – добавил я.

– Все понятно, – ухмылочка сошла с лица брюнета.

Каштановый посмотрел мне за спину и покачал головой. Значит, мои объяснения сочтены исчерпывающими. По крайней мере, почти сразу на стол легла вощеная рукописная табличка, которую принёс хозяин.

– Подпиши.

Я заскользил глазами по тексту. Все понятно – аренда на сто лет, сумма действительно внушительная. Но вот нюанс – деньги распределены на равные части ровно сто раз. И итого годовой платёж составлял крохи, куда меньше суммы, озвученной Дарабеле. Я поднял глаза на каштанового.

– Мне нужны деньги сразу за все время аренды.

– Ты их получишь, – неожиданно легко согласился каштановый.

– Тогда по рукам, где подписать? Я готов получить серебро и отдать землю.

Покупатели снова переглянулись.

– Деньги будут по приезду в Помпеи.

– Почему же так?

– Как раз потому, что мы чтим законы Республики, выстраиваемой Суллой, и обязаны провести получение и передачу земли через цензовые списки, – подобие ухмылки вновь скользнуло по лицу брюнета, но быстро исчезло.

О-па, мне с трудом удалось подавить удивление, чтобы оно не отразилось на лице. Дорабела не собирался ехать в Помпеи, я это точно помнил. Каштановый же добавил:

– Все траты в поездке оплачивает наша сторона.

– И денег с нами, увы, нет, – предвосхитил мой вопрос брюнет. – Никто не хочет накликать гнев Счастливого.

– Но я уверяю, это чистая формальность, – добавил каштановый. – Мы обернемся одним днем.

Лихо они… я крепко задумался. С другой стороны, чтобы отправиться в Испанию, мне так или иначе требовалось прибыть в морской порт. А Помпеи таким портом как раз располагают.

Обычно в таких ситуациях я взвешивал все «за» и «против». Что будет, если я откажусь от поездки? Останусь без денег и шанса безболезненно переждать несколько лет до смерти диктатора. Что будет, если я соглашусь? Я получу шанс хорошо заработать и реализовать собственные планы. Остальное – нюансы. Если что-то пойдет не так, и в Помпеях захотят наводить справки, меня оттуда как ветром сдует. Но кто их захочет наводить? Ведь этим двоим, а вернее, их хозяевам, это невыгодно – могут упустить сделку.

Мысли промелькнули в голове, и я объявил двум ветеранам свое решение.

– Едемте.

Глава 7

Ехать от предместий Рима до Помпей предстояло немногим больше двухсот километров – или чуть меньше пятидесяти лиг.

Прибытие в Помпеи планировалось к вечеру шестого дня пути. С остановками на ночевку и отдыхом животных. Загонять лошадей никто не собирался, для такого нужно было бы иметь очень весомые причины или очень много дури в голове – если сравнить с современностью, животные в Древнем Риме шли по цене хороших автомобилей. Я как-то свыкся с тем, что о комфортном перемещении от точки «а» в точку «б» теперь придется забыть. О быстром, собственно, тоже.

Скакали мы по главной дороге, переводя лошадей с шага на рысь и обратно. Я никогда не считал себя мастером верховой езды, да и в принципе хоть сколько-нибудь годным наездником, поэтому вести нас доверил каштановому.

– Паримед, – наконец, представился он через час-другой пути.

– Грек? – уточнил я.

– Да, но это только по имени, – признался каштановый. – Родители мои в Этрурии были приезжими, а я родился здесь.

Для меня не было секретом, что греков в Риме примерно столько же, сколько в России мигрантов из Ближнего Зарубежья. Римляне, которым удалось покорить Грецию, считали, что вместе с эллинами они получат глоток свежего воздуха. Но знали бы они, чем обернется повальное увлечение греческой культурой и традицией. При всех достоинствах эллинской культуры, делавшей жизнь внешне прекрасней и возвышеннее, фактически греки принесли в Рим зерно раздора, мировоззрение, плохо сочетающееся с исконно римскими ценностями. И вот такая перенастройка по итогу сожрала Римскую республику изнутри.

Паримеду я, ясное дело, ничего не говорил о собственных размышлениях. Да и грек греку рознь, Паримед отнюдь не походил на типичного эллина. И вряд ли имел хоть какие-то ценности, кроме плотских.

– Гражданство римское есть? – спросил я, покосившись на задумавшегося грека.

– Нет. И теперь не знаю будет ли, – честно признался он.

– А хочешь?

– Не знаю… – после некоторой паузы ответил Паримед.

Ну и дал понять, что особо не настроен продолжать этот разговор, пуская своего скакуна с шага на рысь.

Вопрос гражданства в Риме как раз был краеугольным камнем последних десятилетий внутренней политики. Гражданство давало права (обязанности оно, конечно, тоже давало) и те, у кого его не было, чувствовали себя куда хуже нынешних незаконных эмигрантов. Их цели и амбиции (хотя тут речь даже и не об амбициях, а в принципе о праве на существование) шли вразрез с целями и амбициями римских граждан. А поскольку интересы неграждан в столице представляли… граждане, получалась каша в квадрате.

Популистские лозунги, которые они предлагали, были по факту мало осуществимы, но хорошо откликались у масс. На деле же единственной задачей таких деятелей было получить кусок от большого республиканского пирога. И на реальные интересы неграждан популярам-демократам было плевать с высокой колокольни. Над этими самыми интересами и вовсе бы не заморачивались, если бы из таких эмигрантов не собирали легионы – и благодаря им не выигрывали войны. Если смотреть на ситуацию в сухом остатке, в Республике сложилась крайне непростая ситуация – для того, чтобы кому-то что-то дать, это что-то требовалось отнять. А кто захочет отдавать? Вот и выходило, что последние десять лет в Италии не утихали войны. И только Счастливому Сулле, поддерживающему традиционные порядки, удалось поставить промежуточную точку в распрях. Но цена за это временное спокойствие была уплачена немалая…

Кстати, результат войн я увидел наглядно на второй день путешествия.

К концу первого дня перед глазами предстал город Пренесте. Я видел, как брюнет, имени которого я до сих пор не узнал, отвел взгляд от разрушенных древних стен и тяжело вздохнул. Было отчего, сейчас, если судить издалека, Пренесте напоминал город-призрак. Никого не было видно – никто не копошился у стен, пытаясь восстановить их, никто не заезжал или выезжал из городских ворот. Нам же предстояло провести в Пренесте ночь. И почему-то у меня закралась мысль, что нам тут не будут рады.

– Это правда, что Квинт Лукреций Офелла ослушался приказа Суллы? – спросил Паримед, видя, что я с интересом изучаю стены города, побитые ядрами баллист и политые кровью.

– Ты про что?

– В нескольких лигах к югу есть отличная каупона, – начал пояснять грек. – Мы с Исааком останавливались там по пути сюда, и один ветеран, участвовавший в осаде Пренесте, рассказал, что там все было не так однозначно. Я поэтому и спрашиваю, знаешь ли ты что-то об этом?

Пока Паримед рассказывал, я покосился на брюнета. Исаак, значит, наверняка выходец из Иудеи или, как оно называлось в это время – Хасмонейского царства. Пока независимое и самостоятельное. Правда, недолго им осталось. Исаак – мужчина в полном расцвете сил и наверняка еще застанет взятие Гнеем Помпеем Иерусалима.

– А что он говорил? – спросил я.

– Да всякое, весь вечер трепался, напился… – грек отмахнулся, чуть поморщившись. – В общем, говорит, что пока Сулла вел войска на Рим, Офелла держал осаду Пренесте, где прятался младший Марий. И когда до Офеллы дошли слухи о том, что Сулла разгромлен, он не пошел на помощь и продолжил осаду.

– Правильно, значит, сделал? – улыбнулся я. – Как видишь, там и без него справились.

Паримед задумался, по его лицу я видел, что он ещё не решил, вести дальше разговор или свернуть. Тема явно была болезненной. Но грек все-таки продолжил говорить.

– Так вот. Потом, вроде, он ослушался, и когда Пренеста сдалась и выдала младшего Мария, Офелла устроил над горожанами расплаву. Там вообще история такая… – Паримед поежился, видно, тема ему была неприятна. – Вроде как, Сулла прислал головы марийцев. И, насколько я слышал, только после того, как люди Офеллы пронесли эти головы вокруг стен, жители города сдались. Ну и Офелла их всех перебил. В общем, мне интересно знать, как это восприняли в Риме, ты ведь был там…

– Сам думаешь, как восприняли? – я уклонился от ответа, хотя историю об Офелле хорошо знал из книг, как и помнил, чем он кончит.

– То, что я слышал о Сулле… – грек тщательно подбирал слова – разговоры на политические темы редко бывают простыми. – Не думаю, что Луций Корнелий закроет на это глаза. Тем более, что до того, как Сулла высадился в Италии, Офелла поддерживал марианцев. А теперь и вовсе, по слухам, метит в консулы!

– Он этого не учитывает и плохо кончит, – согласился я и решил сменить тему. – А что же твой товарищ, всегда такой неразговорчивый?

Мы отъехали чуть вперёд, но брюнет не торопился приблизиться и поучаствовать в беседе, а вёл лошадь, погруженный в свои думы.

– Ты про Исаака? Он поддерживал Друза, когда тот хотел дать гражданство италикам и поддержал Квинта Попедия Силона, когда после смерти Друза марсы выдвинули свой ультиматум, – охотно начал делиться грек. – Потом их обманул Домиций, когда обещал гражданство марсам, если они уведут войска. И Исаак искренне во все это верил, болел! Но потом самого Домиция обманули собственные командиры, когда согласились на то, что италиков припишут только к нескольким трибам… Поэтому он наблюдал за войной младшего Мария и Суллы, решив не вмешиваться. Его сердце ожесточилось, а доверие к людям исчезло.

– Что же теперь? Боится, что аукнется такая нерешительность?

Грек пожал плечами.

– Как есть. Знаю, что некоторые его сослуживцы из офицеров попали в проскрипции, хотя не принимали участие в последней войне. За что купил, за то и продаю.

Я покосился на скакавшего чуть вдалеке Исаака. Одно могу сказать точно, те, кто ведёт дело так, чтобы не вашим и не нашим, обычно плохо кончают, либо, по меньшей мере, остаются ни с чем. Ну или, если на то пошло, не высовывают голову и не шатаются по каупонам.

Но и его можно было понять. Народ толком не знает, что происходит, чего ждать далее, но чувствует, что ситуация в любой момент по новой взорвется. И сейчас Сулла лишь на время законсервирует проблему, но не решит.

Правильно понимает, кстати. Окончательное решение придет лишь через пару десятков лет, и как ставить точку в вечном споре, покажет Цезарь. Правда, ценой собственной жизни – и новой вереницы гражданских войн.

За рассуждениями мы подошли к стенам Пренесте. Вокруг города будто кроты прошли – тут и там виднелись лунки подземных тоннелей, частично вырытых защитниками, а частично и нападающими. По истории, которую я знал, в один из таких тоннелей горожане выкинули труп младшего Мария. Правда, по той же истории, Пренеста добровольно открыла ворота. А то, что я видел сейчас, показывало, что город все-таки был взят силой, с сопротивлением. По крайней мере, от ворот остались одни воспоминания, а в некоторых местах защитной стены виднелись плеши и пробоины. Так что наверняка тут было все далеко не так однозначно. Правдивую историю осады могли рассказать разве что люди Офелла или защитники. Но первые ушли в Рим, где Офелла жаждал консульской власти экстерном (без прохождения магистратуры). Вторые же оказались истреблены…

Когда мы заехали в город, на въезде нас никто не остановил. Глазам открылась удручающая картина. Город, ставший последним прибежищем младшего Мария, был превращен в руины и разграблен хищными сулланцами. Я не заметил ни одного уцелевшего здания, пожар не оставил людям шансов спасти свои жилища. Во многих местах оставались видны страшные следы расправы – засохшие лужи крови. Зато трупы успели убрать. И, скорее всего, сделали это сами легионеры, устроившие резню. По крайней мере, на улицах я не увидел мужчин, способных держать оружие в руках. Женщины, дети и старики – и те при виде нас старались перейти на другую сторону или вовсе скрыться в руинах домов.

– Изверги… – зашипела седая старушка и сплюнула на дорогу, только глянув на мою одежду.

Я нет-нет и ловил на себе ненавидящие взгляды. На мне был наряд легионера, а если я без оглядки ехал по этим землям, то выходит, что Гражданскую войну провел на стороне сулланского режима. И в глазах горожан я был собственноличным убийцей их отцов, мужей, братьев и детей. Крепко досталось Пренесте…

– Не думаю, что это хорошая затея – останавливаться здесь, – сухо сказал я, оценивая обстановку на улицах.

– Мы проедем через город, так срежем целую лигу, но остановимся чуть южнее. В городе оставаться опасно, ты прав. Многие из них потеряли близких, и, когда сядет солнце… может быть разное.

Первый день пути закончился в еще одной каупоне у дороги. По прибытию мы отвели лошадей в стойло. Исаак сразу пошел спать (все-таки на него удручающе подействовал вид обескровленной и разрушенной Пренесте), не задержавшись на ужин. Я, хоть и с трудом стоял на ногах после бессонной ночи, все же подкрепился и только после этого пошел в комнату. Грек же остался и, судя по его невыспавшейся и опухшей с утра роже, весело провел время в компании собутыльников и шлюх.

Выехали на рассвете, лошади успели отдохнуть и шли резво, так что к полудню мы уже были в Антиуме. Этот город также не миновала разруха. Но по всему было видно, что город пострадал не вчера и даже не месяц назад. Многое было починено или отстроено заново.

– Неплохо они успели восстановиться за несколько лет… – задумчиво протянул Исаак.

– Был здесь тогда? – решил уточнить я.

Он не ответил, отвел взгляд.

– Несколько лет назад сюда зашел Марий и устроил резню, – пояснил грек. – Убивали не только мужчин, но и женщин с детьми, словно свиней резали. Тогда у Исаака глаза, как он сам сказал, и открылись.

На этот раз промолчал уже я.

Сторонников Суллы здесь действительно встречали с распростертыми объятиями. Мы зашли в один из городских трактиров и дали лошадям отдых. Солнце после полудня начало припекать, а в планах Паримеда было закончить сегодняшний день в Террачине, до которого отсюда было несколько лиг пути по Аппиевой дороге.

В этот раз все было наоборот. Паримед отсыпался, а мы с Исааком провели время за обедом. Я предпринял парочку честных попыток разговорить еврея, но тот отвечал лишь дежурными фразами.

Как бы то ни было, к вечеру второго дня мы добрались до Террачины, в общей сложности пройдя за два дня два десятка лиг. Террачина была первым городом, практически не затронутым войной. Хотя город, раскинувшийся на равнине, располагался достаточно близко к землям самнитов, от которых Сулла не оставил камня на камне.

Весь следующий мы день ехали под моросящим дождем, сделали привал в Трифане, а ночью приблизились к Капуе.

– В город не будем заезжать, – коротко и довольно резко обозначил грек.

– Почему?

– Потому что будут проблемы. Там еще достаточно сторонников Мария, просто сейчас они затаились и не поднимают голов.

У меня вопросов не возникло. Мы остановились в очередной каупоне в полулиге от города, в котором всего через несколько лет начнется крупнейшее восстание рабов. И впервые столкнулись с такой тишиной – никто не терзал струны или какую-нибудь дудку. Хозяин встретил нас отнюдь не с распростертыми объятиями, с явным презрением посмотрев на мою солдатскую форму.

– Мест нет, – категорично отрезал он.

Сулланцев здесь явно не любили. И от расправы со мной здесь и сейчас многих удерживал лишь страх. Сулла проскрипциями четко обозначил, что на пролитую во время террора Мария кровь он ответит своим террором.

Исаак подошел к хозяину и что-то зашептал ему на ухо. Тот внимательно слушал. Потом Исаак достал монету, положил перед хозяином, но тот покачал головой и не стал брать деньги. Я уже думал, что нам придется искать другое место для ночёвки, но хозяин, прокашлявшись в кулак, сказал:

– Можете остаться до рассвета. Есть будете наверху, жить будете в одной комнате на троих. Лошадей я покормлю и подготовлю.

Исаак удовлетворенно кивнул – и снова, как по щелчку, ушёл в себя. Странные у меня всё же спутники.

– Что он ему сказал? – спросил я тогда грека.

– Прости, тебя это не касается, – впервые за время нашей поездки грек не ответил на мой прямой вопрос.