Читать книгу "Код Горыныча. Что можно узнать о русском народе из сказок"

Бабкины слуги

Во многих русских сказках, не только волшебных, но даже и бытовых, действует персонаж по имени Яга (чаще Баба-яга). В мультиках и иллюстрациях для детских книжек Ягу принято изображать комической старухой в летающей ступе и с помелом в руках. На самом же деле Яга может быть вполне молодой и привлекательной женщиной, может выйти замуж и родить ребенка, может родить мышь или лягушку или целый выводок лягушек и мышей. А может, наоборот, быть совсем потусторонним чудовищем с костяной ногой, занимать весь объем своей избушки (каковое обстоятельство роднит избушку с гробом) и питаться исключительно человечиной.

Одно обстоятельство для всякой Яги во всякой русской сказке неизменно: Яга – волшебница. Волшебство в русской сказке никогда не осуществляется персонажем непосредственно, но всегда благодаря волшебным предметам и волшебным помощникам. Какой-нибудь Иван-царевич, какая-нибудь Василиса Премудрая и даже Кощей Бессмертный – все получают волшебные предметы и волшебных помощников в награду за службу, в благодарность за добрые дела или посредством интриг. И только Баба-яга владеет волшебными предметами изначально.

Насколько я знаю, ни в одной сказке не говорится, откуда Яга получила все эти путеводные клубочки и летающие ступы. Ни в одной сказке не говорится, с каких пор и на каких условиях служат Бабе-яге всевозможные гуси-лебеди, дикие собаки, подколодные змеи, черные вороны и зачарованные деревья. Волк, ястреб и щука, необходимые для добывания из яйца Кощеевой смерти, служат Ивану-царевичу каждый по одному разу и за то, что царевич сохранил каждому из них жизнь. Волшебный конь у Кощея в рабстве, он служит, потому что Кощей взял коня в бою, и до тех пор, пока какой-нибудь богатырь в бою же коня не отберет. Про слуг Бабы-яги ничего подобного сказать нельзя: они всегда ей служили, их служба никогда не кончится, они не получают за службу никакой награды, невозможно вспомнить никакого благодеяния, которое слуги отрабатывают, невозможно представить себе никакого подвига, за который Баба-яга отпустила бы слуг своих на свободу, и неизвестно вообще, хотят ли слуги награды или свободы. Они просто служат. Так было всегда. И так, по мнению Бабы-яги, всегда должно быть.

Однако же во множестве русских сказок наступает особенный день. Какой-нибудь царевич или какая-нибудь девушка идут к Бабе-яге выручать, соответственно, невесту или братца. Проходя через зачарованную рощу, окружающую избушку на курьих ножках, девушка подвязывает зачарованные березки лентами из своих кос. Поравнявшись с охраняющими избушку дикими собаками, царевич кормит собак мясом.

Потом обыкновенно следуют переговоры с Ягой. Яга обещает царевичу отпустить невесту (а девушке обещает отпустить братца) в обмен на службу. Яга уверена, что, сделав условленную работу, царевич с невестой или девушка с братцем не смогут уйти домой – их не пропустят дикие собаки и зачарованная роща. Яга рассчитывает съесть царевича, невесту, девушку, братца да еще и попользоваться их умением мыть что-нибудь, убирать в избушке или что-нибудь мастерить.

Однако же дикие собаки и зачарованные деревья предают Ягу. Пропускают царевича, помогают бежать девушке. На упреки Яги коррумпированные деревья отвечают: «Мы 300 лет тебе служим, ты ни разу не подвязала нас даже веревочкой, а девица подвязала лентами». А собаки отвечают: «Мы триста лет тебе служим, ты ни разу не дала нам даже сухой косточки, а царевич дал мяса».

Выясняется, что верность необязательна, поскольку отношения Яги со слугами не регулировались никаким договором, не являлись никакой благодарностью и не предполагали никакой заранее оговоренной награды.

И слугам даже не стыдно, что они предали хозяйку.

Лестница в небо

Если в черта русская сказка как-то еще с грехом пополам верит, путая, впрочем, всемирное зло с мелкой болотной нечистью, то в Бога русская сказка не верит вовсе. Не верит ни в бессмертие души, ни в вечную жизнь, ни в обетованные небеса, ни в блаженство праведников. Ко всему вышеперечисленному русская сказка относится с таким богохульным цинизмом, которого даже в самые безбожные советские годы редкий достигал выпестованный комсомолом атеист. Небеса, рай в русской сказке не то что глухи или несправедливы, а просто нету, на взгляд русской сказки, никакого рая, а если и есть рай, то не для людей.

Оживить мертвого в русской сказке можно при помощи волшебства. Умереть понарошку, попав в некое заколдованное место, пока родственники ошибочно оплакивают твой труп, – можно. Но вот попасть на небо ни после смерти, ни при жизни – нельзя. Потому что нет никакого неба.

Потому что (цитирую сказку «Как старик лез на небо» целиком): «Жили-были старик со старухой. Старик катал горошину да и уронил наземь. Искали неделю, да и не нашли. А через неделю вырос из земли росток. Стали его поливать. Горошина взялась расти выше избы до самого неба. Горох поспел. Полез старик на небо собирать горох. Набрал целый мешок. Но как стал слезать, мешок уронил и старуху мешком убил. Тем и кончилось».

В этом резюме «тем и кончилось» мне слышится брюзгливое раздражение взрослого, которого ребятишки спрашивают про звезды: «Что это там за горох, дедушка, рассыпан в небе?» Дедушка отвечает посредством сказки: «Нет никакого неба, баловство одно, пойдите займитесь хозяйством».

Во многих вариантах сказки «Как старик лез на небо» высказывается презрение и к гороху (фасоли, бобам), стебли которого опрометчиво стремятся вверх. Рожь и пшеницу сказка считает хорошими растениями, питательными, горох и бобы считает растениями бесполезными, растениями, от которых «проку никакого, а один только дух». Мне трудно припомнить, чтобы кто-нибудь из воинствующих атеистов сравнивал человека, испускающего дух, и человека, испускающего газы. А русская сказка сравнивает.

И надобно помнить, что большинство известных нам сказок записаны в девятнадцатом веке. Русь уже девятьсот лет как крещена. Но русская сказка и через девятьсот лет не приемлет христианской модели мира, настаивает на том, что человек есть прах и ничего, кроме праха.

В одном из вариантов сказки один из карабкающихся на небо стариков находит-таки на небе некое подобие рая. Взобравшись по бобовому стеблю, старик видит на небе избушку, построенную из блинов, обмазанную медом и маслом. Однако же избушка эта принадлежит не людям, а стрекозам. Пока стрекозы не видят, от избушки можно откусить немного меда и блинов. Но только украдкой. Старик лазает по стеблю на небо, отъедает от стрекозьего домика мед и блины, но однажды стрекозы застигают старика за этим занятием и, разумеется, убивают, потому что небесное блаженство полагается стрекозе, а человеку не полагается.

Такова мудрость сказки. Всякий, кто говорит про небо, про душу, для которой небо долженствует стать вечной и счастливой обителью, – лукавит с точки зрения русской сказки, лукавит и замышляет недоброе. В доказательство, кроме многочисленных попов, которых русская сказка всегда, без какого бы то ни было исключения, считает мерзавцами, можно вспомнить еще «Лису-исповедницу».

В этой сказке лиса видит петуха, сидящего на дереве. Лиса говорит петуху, что он многоженец, а многоженство – грех и нераскаянному многоженцу не видать Царствия Небесного. Лиса уговаривает петуха спуститься к ней с верхней ветки и исповедоваться в своем столь естественном для курятника грехе. Лиса обещает, что, если петух исповедуется, душа его вознесется на небо. Доверчивый петух к лисе спускается, и лиса сжирает петуха.

Вопроса о том, вознеслась ли таки душа невинно убиенного петуха на небо, сказатель не ставит перед собой. В сказках нет неба. Ни души нет, ни неба, только прах и колдовство.

Старая хлеб-соль

Мы уже отмечали неоднократно, что русские сказки (как, впрочем, и любой, вероятно, фольклор на свете) совершенно чужды морали. Они вовсе не учат добру, как принято о них думать и как принято говорить о них на школьных уроках литературы. Они бесстрастно констатируют, что мир замешен на зле, на подлости, на обмане, на предательстве. Мы, глядя на мир, описываемый сказками, сказали бы, что он ужасен, отвратителен. Но сказка не знает оценок. Сказка просто говорит: мир – таков. И это, заметим к слову, роднит сказку с современными средствами массовой информации.

Имеющие отношение к благодарности или неблагодарности тропы (сюжетные кирпичики, из которых, как из детского конструктора, складывается народное творчество) демонстрируют в складывании своем печальную закономерность: благодарность возможна только в волшебных сказках, т. е. не без вмешательства потусторонней силы, тогда как в бытовых сказках благодарности не бывает, а бывают лишь подлость и обман. Волшебная яблонька, например, укрывает детей от гусей-лебедей за то, что дети давеча освободили яблоньку от тяжести плодов. Но бытовые старик со старухой, которым бытовая лисица привела заблудившуюся в лесу бытовую внучку, травят в благодарность лисицу собаками.

Хотелось бы ошибаться, но я не встречал примеров благодарности в бытовых русских сказках. Однако же даже на фоне привычной этой аморальности сказка «Старая хлеб-соль» шокирует меня. Всеобщая неблагодарность, всеобщее вероломство, всеобщая подлость не просто констатируется этой сказкой, а активно насаждается главным героем, как если бы мир у человека рухнул, появись благодарность на свете.

Начинается сказка со сцены охоты. Охотники гонят бирюка (т. е. матерого волка). Спасаясь от преследования, бирюк выбегает в поле, где мужик молотит зерно тяжелым цепом. «Спрячь меня в мешок», – просит волк крестьянина. И тот прячет волка в мешок, и охотники проходят мимо, не отличив мешок с волком от лежащих на гумне мешков с зерном. Как только охотники уходят, крестьянин развязывает мешок, выпускает волка, и зверь, сообразив, что спасший ему жизнь человек один и без оружия, вознамеривается спасителя своего сожрать.

«Я ж тебя выручил, а ты меня съесть хочешь», – мужик пытается воззвать к совести волка.

«Старая хлеб-соль забывается», – парирует волк в том смысле, что нету такого обычая – испытывать к благодетелям своим благодарность.

Насилу крестьянин уговаривает волка повременить немного со съедением и спросить у прохожих, забывается ли старая хлеб-соль или нет. Разумеется, им встречаются старый пес и старая лошадь, которых после многих лет верной службы хозяин выгнал из дома. Наверное, в тысяче сказок бродят по дорогам эти пес и лошадь, доказывая каждому встречному, что благодарности не существует. Разумеется, и мужику с бирюком пес и лошадь говорят, что «старая хлеб-соль забывается» и что быть, следовательно, мужику съеденным.

Но затем мужику и бирюку встречается лиса. «Как же ты залез в мешок?» – удивленно спрашивает лиса волка. «Да вот так и залез». – «А ну покажи, – сомневается лиса. – Не верю».

Ради лисы устраивается следственный эксперимент. Волк забирается в мешок, как забирался, прячась от охотников. Крестьянин завязывает мешок, как завязывал на гумне. И лиса говорит мужику: «А теперь покажи мне, как ты молотил».

Догадливый крестьянин принимается молотить тяжелым цепом увязанного в мешок волка. И молотит до смерти. А лиса стоит рядом и смотрит. Последний удар цепа спасенный лисою крестьянин обрушивает лисе на голову.

Он убивает ее одним ударом со словами: «Старая хлеб-соль забывается». Убивает потому, что иначе не только старая лошадь и старый пес ходили бы по миру со своими сказками о неблагодарности, а ходила бы и лиса, проповедуя справедливость. И весь замешенный на зле и обмане сказочный мир рухнул бы.

Поэтому мужик и убивает лису ударом цепа.

Начальник зверей

Многочисленные русские сказки про обыкновенного серого кота, попавшего в лес и ставшего владыкой над всеми лесными зверьми, хорошо было бы изучать на заседаниях Союза промышленников и предпринимателей, штудировать на корпоративных тренингах крупных компаний, просто читать на ночь всяким людям, считающим себя сильными и влиятельными, – ибо вот отчетливый способ мелкому зверьку подмять под себя всех сильных и влиятельных разом.

В большинстве вариантов сказки кота выгоняют из дому за воровство. В наказание за то, что кот ворует сметану в погребе, хозяин сажает его в мешок и относит в лес – так далеко, чтобы кот не нашел дороги домой. Кот пробавляется в лесу мышами и мелкими птичками, пока однажды не встречает лису (барана, козла или другого какого-нибудь помощника). Если в соответствующих вариантах сказки с бараном и козлом у кота складываются чисто деловые отношения, направленные на рейдерский захват всего леса на корню, то в варианте с лисой отношения еще и эротические. Лиса в этой сказке – девушка. Так или иначе все лесные звери циничным образом используют лису для удовлетворения минутной похоти, и только про маленького серого кота лиса может думать, что тот будет с ней ласков. Кот представляется лисе не простым котом, а сибирским и врет, будто его прислали в лес «бурмистром».

– Ну, тогда женись на мне, – говорит лиса.

И кот женится, тогда как любой другой зверь ограничился бы с лисою короткой половой связью.

Теперь лиса чувствует себя защищенной. Она рыщет по лесу в поисках еды для мужа, принявшегося лениться с самого дня свадьбы, но теперь уж она не так доступна, как привыкли думать медведи и волки. Встреченный на лесной тропинке волк попытался было привычно потискать лисичку, но та отвечает гордо:

– Что ты тискаешь меня, серый? Я теперь не девушка, а мужняя жена.

И медведю, привычно сграбаставшему лисичку в объятия, красавица отвечает:

– Не лапай меня, косолапый, я теперь не девушка, муж у меня бурмистр.

Естественным образом, медведь и волк (в некоторых вариантах сказки еще барсук и сурок) высказывают желание взглянуть на хваленого мужа, ради верности которому лисичка перестала быть благосклонной к ним. Но лиса отвечает, что муж у нее очень строгий, что если звери явятся представляться ему без подарка, то он просто разорвет их.

И вот в назначенный день волк является представляться «бурмистру» с бараньей тушей, а медведь приносит в подарок быка. Однако же лиса и тут продолжает пугать медведя и волка грозным своим мужем. Она предлагает медведю залезть от греха подальше на дерево, а волку схорониться в куче валежника: муж, дескать, съест быка и барана и подобреет, тут-то можно будет вылезти из укрытий и представиться «бурмистру» по всей форме.

Никаких причин прятаться у медведя и волка нет. Ничего плохого коту они не сделали. Они прячутся из осторожности, просто на всякий случай, ибо осторожность вообще свойственна всякому, кто считает себя влиятельным и сильным. Медведь карабкается на дерево, волк прячется в куче хвороста, а лиса идет звать мужа.

Выходит кот. Набрасывается на баранью тушу, и спрятавшемуся в куче хвороста волку мурчание его кажется словами «мало, мало». Волк видит, что зверь невелик, но со страху приписывает ему богатырские какие-то свойства, ибо что же за чудовищем должен быть зверь, если ему одному мало на обед быка и барана. От потрясения волк даже привстает в своей куче валежника, сучья шуршат, коту кажется, будто в валежнике шуршит мышь, и недолго думая «бурмистр» на валежник прыгает.

Волк под валежником думает, что кот прыгает в хворост с целью разорвать его, волка. И бросается наутек. А кот, испугавшись неожиданно выскочившего из-под хвороста волка, карабкается на дерево – на то самое дерево, куда спрятался медведь. И медведю кажется, будто кот, едва не задрав волка, лезет теперь на дерево разодрать его, медведя. Путей к отступлению нет. Медведь прыгает с вершины сосны вниз. И, раненый, уползает прочь, рассказывая всем встречным, как страшен простой серый кот, выгнанный из дома за мелкое воровство.

Месть инсайдера

Ни в одном известном мне аутентичном варианте сказки про волка и семерых козлят не говорится, что козлят было именно семеро. Говорится просто, что жила-была коза в лесной избушке и что козлят у нее было много. Каждый день коза уходила в лес есть траву, чтобы у нее вырабатывалось молоко, потом приходила домой, пела песенку, и козлята отворяли ей дверь. Сюжет общеизвестен. В некоторых вариантах сказки волк действительно перековывает себе язык у кузнеца, но это не важно, потому что в других вариантах волк просто умело имитирует козью песенку – и этого достаточно, чтобы обмануть глупых козлят.

Чрезвычайно важным представляется мне тот обязательный для этой сказки эпизод, который не входит, насколько мне известно, ни в один адаптированный вариант, ни в один фильм или мультик, называющийся «Волк и семеро козлят». Чтение аутентичной сказки про козу, козлят и волка скорее вызывает в памяти библейский сюжет о Юдифи и Олоферне.

Основных вариантов у настоящей сказки два. В первом волк обманывает козлят своей нежной песенкой, врывается в избушку и глотает всех. Тут появляется коза. Она фактически застает волка на месте преступления и говорит ему: «Зачем же ты, бирюк, съел моих козлят?»

«Да ладно тебе, кума, – отвечает волк с цинизмом, достойным эпохи суверенной демократии. – Козлят твоих уж не вернешь. Пойдем лучше в лес погуляем».

То есть волк, съев у козы детей, имеет наглость немедленно приглашать козу на свидание. И безутешная мать, немедленно утешившись, соглашается пойти с детоубийцей погулять в лес. И они славно проводят время. В лесу коза находит оставленное охотниками кострище, раздувает огонь и предлагает волку веселую игру, вид простонародного флирта – прыгать через костер. Коза через костер перепрыгивает, а волк падает в огонь. От нестерпимого жара брюхо у волка лопается, и, к вящей радости козы, из волчьего брюха живые и невредимые выскакивают все, как один, козлята.

Другой вариант этой сказки не менее распространен, но куда более мрачен. Ворвавшись в избушку, волк сжирает всех козлят, кроме одного. Этому малышу удается спрятаться в печку. Волк съедает козлят основательно, не оставляя им никакой надежды ниоткуда выскочить живыми и невредимыми. Он сжирает их, оставляя шкурки и косточки. Вернувшаяся домой коза видит на полу шкурки и косточки своих детей, а спасшийся в печке козленок рассказывает матери, что это именно волк убил и съел его братьев и сестер.

Что же делает коза? Она высушивает шкурки и косточки погибших козлят и перемалывает их в муку. Из муки, в которую превратились останки ее сыновей и дочерей, коза замешивает тесто и печет блины. На блины коза зовет волка. И волк приходит.

Я не понимаю до конца мрачного языческого смысла этой их вечеринки. Очевидно, коза приглашает волка именно на блины не просто так, а потому, что блины – традиционная еда для поминок. Очевидно, козе для чего-то нужно, чтобы волк доел ее козлят до конца, не оставив матери ничего – ни шкурок, ни косточек. Ей важно для чего-то, чтобы преступление волка стало совершенным, чтобы дети были съедены дотла и похоронены в волке по всем правилам.

И тогда сам волк станет прахом. Пока волк ест, коза потихоньку спускается в погреб и разводит там огонь. Потом коза подламывает доски, которыми выстлан пол, и предлагает волку танцевать. А волк ведь еще рассчитывает на близость. Но как на Чудском озере (тоже сказка) лед держал новгородских воинов, а под немецкими рыцарями проламывался, так и в нашей сказке: праведную козу подломанные доски выдерживают, а под тяжелым (от съеденных ли козлят, от грехов ли?) волком подламываются.

Волк проваливается в погреб, сгорает там в огне, а коза остается счастливо жить с единственным уцелевшим козленком.

И это универсальный способ извести злодея, которому не можешь противостоять силой. Русская сказка советует не просто подчиниться злодею, не просто демонстрировать ему благосклонность, не просто веселиться с ним, но и помочь ему довести преступление до совершенства.

Совершенное преступление – это и есть возмездие преступнику.

Яичко упало и разбилось

Общеизвестная сказка про Курочку Рябу, которая снесла не простое, а золотое яичко, имеет многочисленные варианты, один из которых вспоминается мне всякий раз, когда хоть в общественной, хоть в деловой, хоть в политической жизни страны случается непредвиденное несчастье. Адаптированный вариант сказки, который знает наизусть любой ребенок, читавший с мамой книжки или смотревший мультики, всегда представлялся мне нарочито неполноценным. Ну, снесла курочка яичко. Ну, мышка бежала, хвостиком махнула. Ну, упало яичко и разбилось. Ну даже, предположим, дед и баба плачут. Ну и что? Зачем было это рассказывать? (Хотя вопрос, разумеется, риторический, ибо многие сказки рассказывались, надо полагать, просто для того, чтобы занять ребенка какой угодно болтовней, пока не заснет.)

Зато тот вариант сказки, о котором пойдет речь ниже, завораживает меня, как завораживают шторма, извержения вулканов или торнадо всякого человека, имеющего возможность наблюдать их с безопасного расстояния. Итак, жили были дед да баба, и внучка еще жила с ними в нашем варианте. У них была курочка-татарушка (вероятно, рябых кур называли татарками по сходству пестрых перьев с разноцветными платьями татарских женщин). Снесла курочка яичко, не простое, а костяное и расписное в нашем варианте. Бабка положила яичко на полку (пока еще ничто не предвещает беды). Мышка бежала, хвостиком махнула (досадная, конечно, халатность). Яичко упало и разбилось.

Не надо думать, что на этом сказка заканчивается. Ничуть не бывало. Увидев яичко разбитым, дед принялся плакать, хотя разумнее было бы сдержаться, ну подумаешь – яйцо. Увидев деда плачущим и узнав о трагической судьбе яйца, бабка принялась не просто плакать, но и метаться по дому. И можно предположить, что костяное и расписное яйцо было важным элементом продовольственной программы семьи, но бабка металась до тех пор, пока не сломала печку. Огонь же из сломанной печки вырвался, полыхнул и охватил стропила. Изба загорелась, и бабка погибла в огне. В свою очередь внучка, увидев деда плачущим, узнав, что трагически разбилось яйцо, став свидетельницей разрушения печки, пожара в доме и гибели бабки в огне, не придумала ничего лучшего, как только пойти в амбар и удавиться.

И думаете, тем беды кончились? Нет. Мимо горящего дома, мимо повесившейся внучки, обугленной бабки, рыдающего деда и разбитого яйца шла просвирня, женщина, выпекающая просвиры для церкви. Она имела неосторожность спросить у деда, что случилось, и так потрясена была его ответом, что от горя разбросала по земле и растоптала просвиры, которые несла в церковь.

А прямо следом за просвирней в церковь поспешал дьяк. Он увидел, что просвиры растоптаны, внучка удавилась, бабка сгорела, дед рыдает, яичко разбилось, и перед лицом этакого несчастья посчитал своим долгом взобраться на церковную колокольню, сбросить оттуда вниз и разбить все колокола.

Теперь, когда мы изучили предлагаемый русской сказкой алгоритм поведения людей в чрезвычайных ситуациях, нас не должна удивлять реакция попа, пришедшего в церковь служить обедню. Разумеется, увидев разбитые колокола, растоптанные просвиры, удавившуюся внучку, сгоревшую бабку, рыдающего деда и разбитое яйцо, поп (в знак солидарности, наверное) пошел и изорвал в клочки все церковные книги.

На этом известный мне катастрофический вариант сказки про Курочку Рябу заканчивается, и слава богу. Страшно подумать, как могла бы продолжиться сказка, если бы к обедне приехал, например, барин. Он что, спалил бы собственную усадьбу и усадьбы нескольких соседей? Или забрил бы всех своих крестьян в солдаты?

А если бы губернатор, не приведи господь, прослышал о катастрофе, постигшей описываемую нами деревню? Страшно подумать, какие чудовищные разрушения сей облеченный властью государственный муж учинил бы во вверенной ему губернии.

Совсем уж не хочется думать, как сложились бы события, если бы известия о злоключениях яйца, деда, бабки, внучки, просвирни, дьяка, попа, барина и губернатора дошли бы до государя. Что было бы? Война? Мор? Репрессии? И все из-за разбитого яйца?