Читать книгу "Код Горыныча. Что можно узнать о русском народе из сказок"

Дурные органы и хорошие

Троп (т. е. сюжетный кирпичик, из каковых кирпичиков складываются сказки) про живую и мертвую воду встречается довольно часто. Рецепт применения живой и мертвой воды известен каждому с детства. Если богатырь убит, следует полить сначала мертвой водой его раны, отчего раны заживляются, а потом следует спрыснуть живой водой самого богатыря, и тот оживет.

В боевых условиях за живой и мертвой водой летает, как правило, ворон, и мы не знаем, куда он летает. Зато в мирной жизни за живой и мертвой водой старики, как правило слепые цари, отправляют своих детей, дабы от слепоты излечиться, и тут уж нам вполне известно, куда и как едут царевичи. Они едут к некоторой волшебной женщине: то ли Елене Прекрасной, чей портрет, к слову сказать, не менее полезная вещь, чем живая и мертвая вода, то ли к Соньке-богатырке, о происхождении которой мы можем только гадать.

Но вот вопрос: почему недостаточно живой воды? Почему русская сказка не придумала панацеи, волшебного эликсира, столь распространенного в западноевропейских мифологиях, и разделила целительный эликсир на две составные части – добрую и злую, живую и мертвую?

Рискнем предположить, что как сказка состоит из тропов, каждый из которых существует сам по себе и способен кочевать из сказки в сказку, так и человеческое тело в сознании русских сказителей состоит из органов, существующих самостоятельно. Есть множество примеров того, как смотрели вне человека вырезанные из человека глаза или открывала заговоренную дверь отрубленная у человека рука.

В сказке про Соньку-богатырку, например, старшие братья (как водится) воруют живую и мертвую воду у младшего брата, добывшего жидкости, и, вернувшись к слепому старику отцу, брызжут ему в глаза мертвой водой, не зная, которая вода живая, а которая мертвая. Мертвая вода – не яд, заметьте. Если брызнуть в глаза ядом даже и слепому, человек этот умрет. Но слепой старик не умирает от того, что дети брызжут ему в глаза мертвой водой. Глаза старика и так мертвы, поэтому мертвая вода не может повредить им. А с другими органами глаза в сказке как бы не связаны и существуют сами по себе.

Таким образом, раны мертвого богатыря, которые полагается поливать мертвой водой перед оживлением, воспринимаются русской сказкой как самостоятельные органы. Мы сейчас так относимся только к раковой опухоли. Есть дурные органы и есть хорошие. Есть органы, приносящие телу пользу, и органы, приносящие телу вред. Раны, стало быть, должны быть уничтожены, ибо их физиологическая функция – уничтожать свое тело.

Ни в коем случае русская сказка не воспринимает зло как ошибку в добре. Зло (энтропия, смерть) материально, как сердце, и тут уместно вспомнить Кощееву смерть на конце иглы.

Важно понимать при этом, что сами сказочные герои вполне осознают присутствие смерти в себе, как теперешний человек понимает, что у него есть сердце. В упомянутой уже сказке про Соньку-богатырку Василий-царевич прокрадывается к богатырке в дом, аккуратно переступая через растянутые повсюду струны, привязанные к колоколам, то бишь обманывает весьма изощренную систему сигнализации. Неслышно подходит к спящей Соньке, ворует у нее из-под подушки живую и мертвую воду, целует Соньку так, что та беременеет, выбирается вон из дома и, когда ему остается переступить последнюю сигнальную струну, говорит вдруг: «Как же я, добрый молодец, и не зацеплю струны?»

И нарочно цепляет последнюю струну. И рискует жизнью. И отправляется во всегдашнее богатырское странствование с переплыванием морей и отрубанием голов змеям горынычам.

Потому что смерть (зло, энтропия) присутствует в сказочном персонаже материально, как сердце, и имеет право проявлять себя подобно сердцу, имеющему право проявлять себя стуком.

В конце сказки богатырка грозит уничтожить царство отца Василия-царевича. Его старшие братья едут с богатыркой на переговоры со всей почтительностью. Василий же царевич бесцеремонно врывается в ее шатер верхом и топчет конем дорогие ковры. И она узнает в наглеце отца своего зачатого во сне ребенка. Почтительным братьям богатырка ломает позвоночники. А за Василия-царевича выходит замуж.

Смысл безделья

Один из вариантов сказки «По щучьему велению» примечателен особо. В отличие от тех общеизвестных версий истории про Емелю-дурака и волшебную щуку, что легли в основу многочисленных мультфильмов и детских книжек, этот вариант объясняет, почему, собственно, дурак лежит на печи и отказывается от работы. В этом варианте сказки героя не зовут Емелею, а зовут просто бедным мужиком. И поначалу он трудится не покладая рук.

Он трудится, а все беден. Работает день и ночь, а все нищ. Причем полуголодное прозябание в ветхой избушке нисколько не беспокоило бы его, если бы не зависть. Задуматься о богатстве, бедности, справедливости, счастье и несчастье бедного мужика заставляет именно что социальное расслоение. У бедного мужика есть богатый сосед. И однажды бедный мужик спрашивает: «Почему он богат, а я нет?» Вернее, бедняк формулирует вопрос даже жестче: «Почему я тружусь целыми днями и никак не могу справиться с бедностью, а сосед ничего не делает, целыми днями лежит на печи, а богатство само идет ему в руки?»

Вопрос технологий, ноу-хау и эффективности не рассматривается. Бедному мужику не приходит в голову, что работать не покладая рук он может как-нибудь неправильно. Из тысячи возможных причин своей бедности бедный мужик сразу выбирает самую сомнительную, но зато требующую не рациональности, а веры. «Видать, я чем-то прогневил Бога», – умозаключает бедный мужик и решает в дальнейшем посвятить себя Всевышнему.

Посвятить себя Богу – не значит уйти в монахи, молиться и поститься. Посвятить себя Богу значит именно ничего не делать. В огромном множестве сказок мы можем найти указания на то, что труд сам по себе греховен, является такою же данью необходимости, как, например, секс. Во всяком случае работать в праздник, т. е. в день, посвященный Богу, – это уж точно грех. И, следовательно, если человек решил посвятить Богу не отдельные дни своей жизни, а всю жизнь, то и трудиться не надо вовсе, никогда, чего бы это ни стоило.

И бедный мужик прекращает трудиться вовсе. Его бедность становится катастрофической. Ему буквально нечего есть. И даже в день светлого праздника (т. е. Пасхи) ему нечем разговеться.

Поразительно, насколько героически бедный мужик соблюдает свой обет ничего не делать, каковой обет должен примирить бедного мужика с Богом и обеспечить бедному мужику на всю жизнь довольство и благосостояние. Это совершенное безделье если и имеет отношение к Богу, то похоже скорее на шантаж Всевышнего. Мужик и по воду-то идет, чтобы принести воды и похлебать воды вместо щей.

Щуку, попавшуюся в ведро, бедный мужик воспринимает не как дар, а как заслуженную награду: он стоически ничего не делал, посвящал себя на этот свой странный манер Богу и вот, разумеется, заслужил наконец награду и отношения с Богом наладил.

Тот факт, что щука говорит и просит отпустить ее на свободу, бедного мужика нисколько не удивляет. Он был бы рад просто нечаянно попавшей ему в праздничный день рыбе, съел бы ее и продолжал бы ничего не делать, свято веря, что небеса пошлют ему еды, когда следует. Но раз уж щука заговорила и сулит волшебный подарок в виде заклинания «по щучьему велению, по Божьему благословению», то мужик воспринимает этот подарок как должное. Не поверить щуке для бедного мужика нелогично, ибо нелогично думать, будто за стоическое безделье Бог не должен обеспечить человеку благосостояние на всю жизнь.

Главное не начать ничего делать и никак не менять образа жизни. Придя домой, первым делом мужик «по щучьему велению, по Божьему благословению» требует, чтобы стол накрылся праздничными яствами. Но когда на столе появляются куличи и яйца, мужик не притрагивается к ним, а сначала идет ко всенощной в церковь. Разговляется только после церкви.

Волшебное заклинание могло бы принести ему богатую одежду, красивый дом, семью – да что угодно. Однако же бедный мужик никогда ничего не просит, кроме еды. И каждое воскресенье отправляется на паперть не просить даже, а просто ждать милостыни.

Впервые не ради еды заклинание свое он использует против царевны, которая пришла в церковь, должна была бы подать ему грош и не подала.

Словами не объяснишь

В русской сказке никого ни о чем нельзя предупредить. Если сестрица Аленушка говорит братцу Иванушке, чтобы братец не пил из козьего копытца, то можно не сомневаться – Иванушка обязательно из козьего копытца выпьет и обязательно станет козленочком. Если Василиса Премудрая просит Ивана-царевича ни за что не открывать дверь темницы, где прикован к стене Кощей Бессмертный, то обязательно же Иван-царевич дверь эту откроет и даст Кощею напиться воды, тем самым обрекая Василисины земли на опустошение, Василису – на пленение, а себя – на (обратимую, впрочем) смерть.

Коза ли предупреждает козлят, чтобы не открывали дверь волку, родители ли предупреждают детей, чтобы не гуляли в поле, где хозяйничают гуси-лебеди, кот ли предупреждает петуха, чтоб не разговаривал с лисой, – результат всегда один: случается именно то, чего хотелось избежать, герой совершает именно ту ошибку, которую все на свете старались предотвратить. Примеров можно привести тысячи. А вот обратного примера, когда герой слушается запрета, внимает предупреждению и не делает того, чего просили не делать, мы не можем припомнить ни одного. Доходит даже до абсурда. В сказке про «молодильные яблоки», например, богатырь успешно похищает яблоки, руководствуясь советами Бабы-яги, а похитив, говорит: «Какой же я богатырь, если побоюсь запретов?» – и нарочно наступает на растянутые по волшебному саду струны, которых велено было избегать.

Одним словом, если сказочный герой предупрежден о какой-нибудь возможной беде, то это все равно как если бы он был обречен на эту беду.

Сказка как будто не знает ни сослагательного, ни условного наклонений. Если какое-то событие названо (даже как возможное и нежелательное), то оно все равно что уже случилось и потому – случается.

Объяснить сказочному герою нечто, апеллируя к воображению, невозможно, да никто и не пытается. Нельзя в сказке сказать: «Представь себе, что…» Нельзя сказать: «Если ты поступишь так, то…» Нельзя предложить одному персонажу мысленно поставить себя на место другого.

Поэтому, дабы объяснить что-то, сказочные герои не говорят – они действуют. В любимом моем варианте сказки «По щучьему велению», где бедный мужик получил волшебное заклинание в награду за лень и пользуется заклинанием только в случае крайней необходимости, царевна забывает подать бедному мужику милостыню на церковной паперти в праздник. Бедняк хочет объяснить царевне, каково быть бедным. Но для объяснения не прибегает к словам, а пользуется своим заклинанием и «по щучьему велению» просит, чтобы девственная царевна забеременела. Царевна беременеет, разгневанный царь выгоняет дочь из дворца. Она становится нищенкой. Тогда бедный мужик женится на ней, спрашивает, понимает ли она теперь, каково живется бедным, и, убедившись, что теперь царевна понимает, строит «по щучьему велению» для нее дворец.

Теперь мужику и царевне нужно объяснить изгнавшему дочь царю, каково быть невинно осужденным. Разумеется, они не прибегают к словам. Они приглашают царевнина отца в свой вновь выстроенный дворец пировать и смотреть волшебную белку, грызущую золотые орехи. Когда царь напировался и отправляется домой, мужик «по щучьему велению» просит, чтобы волшебная белка оказалась у царя под кафтаном так, как будто царь белку украл. Позор пойманного с поличным царя видят слуги и гости. И только тогда царевна говорит царю, что она его дочь, и спрашивает, понимает ли царь теперь, каково быть невинно осужденным.

Удивительно, но в сказках, которые суть фантазия, героям не свойственно иметь фантазию. В сказках, которые состоят исключительно из слов, слова персонажей не принимаются в расчет. Никого ни о чем нельзя предупредить. Ничего нельзя предотвратить. Ничего нельзя объяснить. Можно только договориться, если предмет договора стандартный, такой, например, как честный бой двух богатырей до смерти, причем смерть неминуемо должна быть заменена просьбою о пощаде. Можно только действовать, воспринимая опасность как неизбежную и практически уже свершившуюся беду. Можно только ждать, твердо зная, что правда рано или поздно – нет, не будет признана – станет самоочевидной.

Месть ради мести

Всякий раз, сталкиваясь с жестокостью, причины которой невозможно объяснить, я вспоминаю крохотную сказку про собаку и дятла. Я перечитываю сказку «Собака и дятел» и думаю, что жестокость необъяснима по определению. Жестокость, я думаю, – это и есть неразумное, необъяснимое, абсурдное причинение ущерба, боли или смерти другому живому существу.

Начинается сказка с весьма традиционного захода, что жили, дескать, были старик со старухой, и была у них собака, которая служила им верой и правдой.

Собака состарилась, старик свел ее в лес и бросил там подыхать. И это еще не жестокость. Это объяснимо. Он выгнал собаку из экономии – просто посчитал неразумным кормить зверя, если тот не охотится больше и не охраняет дом.

В лесу не способная сама добыть себе пропитания собака встретила дятла, и дятел сжалился над ней. Дятел повел собаку в поле, по которому как раз проходили жены землепашцев, несшие обед своим мужьям. Дятел притворился раненым, стал ковылять и перепархивать по дороге перед женщинами, припадая на одно крыло. Женщины поставили свои горшки со снедью наземь, погнались за дятлом, и, пока они гнались за птицей, собака спокойно съела всю предназначенную землепашцам еду.

И насытилась. Счастливая и довольная собака шла по опушке, а дятел летел над ней. И вдруг неподалеку в кустах мелькнула лиса. «Беги за лисой!» – приказал собаке дятел, вероятно чувствуя свою власть над собакой, ибо он – кормилец. И собака побежала, вероятно, из благодарности.

Лиса повернула с лесной опушки в поле, где по дороге ехал как раз дегтярщик: вез на телеге огромную свою черную бочку. Лиса проскочила под телегой, а собака не успела. Тяжелое колесо переехало ее, и она подохла. Это тоже не жестокость, это несчастный случай.

Но дальше дятел принялся мстить за смерть собаки, которую называл своей. Дятел прицепился ко дну дегтярной бочки и, сколько мужик ни отгонял дятла, продолбил в дне дырку, сквозь которую вытек весь деготь, так что мужик оказался разорен.

Казалось бы, достаточное наказание, предположим, за неосторожное вождение телеги. Но дятел не успокоился. Он сел на голову запряженной в телегу лошади и принялся долбить лошади череп. Мужик отгонял птицу, но дятел отлетал немного и возвращался. И продолжал долбить, пока мужик не схватил полено и не размозжил лошади голову, пытаясь убить дятла.

Можно ли считать гибель лошади достаточной местью за гибель собаки? Можно ли считать гибель лошади адекватным наказанием для мужика? Не потому ли дятел разлил деготь и убил лошадь, что успел полюбить собаку, пока она была его собакой? Не потому ли дятел предпринял столь жестокую месть, что чувствовал в гибели собаки и свою вину, ибо это именно он приказал собаке гнаться за лисой?

Это все не сказочные вопросы. Сказка не оперирует такими понятиями, как адекватность наказания. Месть дятла неразумна. Она эпична, если хотите. Раз начав мстить, сказочная птица не может остановиться, пока есть кому мстить и пока есть средства для мести. Я иногда думаю, что дятел мстит методом долбления чего-нибудь, что долбить нельзя, только потому, что у дятла есть предназначенный для долбления клюв.

Дятел летит к избе бедного дегтярщика. Там жена дегтярщика качает в люльке младенца. Дятел садится на голову младенцу и принимается долбить младенцу череп. Несчастная мать отгоняет птицу. Дятел улетает ненадолго, но потом возвращается и снова долбит (Хичкок какой-то!). В конце концов мать в отношении младенца совершает ту же ошибку, которую совершил дегтярщик в отношении лошади: она хватает полено и, надеясь убить дятла, разбивает голову собственному ребенку.

Всё! На этом сказка заканчивается. Никакой морали, никакого продолжения, никаких, насколько мне известно, вариантов. Жестокость существует просто потому, что у всякого животного есть череп, и просто потому, что у дятла есть клюв. Жестокость существует просто потому, что есть средства для ее осуществления.

В соответствии с договором

Этот проект – пересказывать русские сказки в надежде понять что-нибудь об особенностях отечественного бизнеса и политики – начался полтора года назад с истории про «Вершки и корешки». Теперь проект заканчивается этой же историей. Напоследок я припас любимый мой вариант поучительнейшей сказки о том, как соблюдаются в России договоры.

В этом варианте сказки мужик и медведь – друзья. Так и написано черным по белому в сборнике Афанасьева – друзья. Не то что случайно встретились, не то что мужик пахал, а медведь вышел к нему из леса, а друзья. Живут по соседству, дружат. И вот друзья решают посадить репу, и мужик спрашивает друга, как разделить урожай. «Давай тебе вершки, а мне корешки?» – предлагает мужик другу. И медведь соглашается и соблюдает договор: жует целый год ботву, глядя, как друг его мужик набивает брюхо корнеплодами.

А на следующий год они решают посеять пшеницу. Мужик спрашивает друга, хочет ли тот вершки или корешки, и медведь, наученный горьким прошлогодним опытом, выбирает корешки. Договор опять соблюден. Медведь забирает несчастные свои корешки и уходит домой. И сидел бы дома тихо, если бы мужик не напек из пшеницы хлеба и не пошел бы к медведю хвастаться, какой чудный у него получился хлеб. Тут уж медведь чувствует нестерпимую несправедливость и грозится мужика съесть.

Тогда мужик нанимает лису. Мужик обещает лисе принести ей двух куриц в мешке, если лиса спасет его от разъяренного медведя. Лиса является и громко, так, чтобы медведь слышал, заявляет, будто она представительница охотников. Лиса спрашивает, нету ли здесь поблизости волков или медведей, на которых открыта охота.

Медведь пугается. Как только лиса уходит, он обещает не есть мужика и просит только, чтобы мужик спас его от охотников. Когда лиса является снова, медведь прячется за телегой. «Так нету ли волков или медведей?» – понаведывается лиса. «Нету», – отвечает мужик в точном соответствии с достигнутыми между ним и медведем договоренностями. «А за телегой что лежит?» – продолжает лиса. «Да колода», – отвечает мужик, насколько медведь может судить, совершенно в медвежьих интересах. «А почему же, – лиса говорит, – колода лежит за телегой, а не на телеге? Почему же она не привязана? И почему же в нее не воткнут топор?»

Бедный медведь! Перепуганный несуществующими охотниками, он, как только лиса уходит, сам забирается в телегу, сам просит, чтобы мужик привязал его, и сам просит, чтобы мужик воткнул в него топор. Мужик, действуя, насколько медведь может судить, в интересах медведя и по его поручению, привязывает друга к телеге и втыкает в друга топор. И тем убивает. Коллизия разрешена. Удовлетворены все, включая покойника.

Теперь пришло время расплатиться с лисой. За хитрую спецоперацию мужик, если помните, обещал лисе принести двух кур в мешке. И мужик свято соблюдает договор. Берет двух кур и сажает их в мешок. Но в договоре лисы и мужика нигде не было сказано, что кроме кур в мешке ничего не должно быть. Поэтому мужик в полном соответствии с договором сажает в мешок еще и собаку.

Лиса, радуясь тяжести мешка, относит мешок в чащу и открывает его. Из мешка выпархивают сначала куры, а потом выскакивает собака. И разрывает лису в клочки.