Читать книгу "Азеф. Антигерой русской революции"

Но возможно, дело было не только в этом. Судя по дальнейшей эпопее Азефа, парадоксальные идеи Бурцева должны были врезаться в его сознание, отложиться в нем…

Азеф предлагал Бурцеву помощь в распространении «Народовольца», предлагал связать его с революционными кружками в России. Бурцев не ответил. Почему?

До этого он один раз видел Азефа – в Карлсруэ в 1893 году, издалека. Понятно, что на первый взгляд студент Политехнической школы ему не понравился (кому он мог понравиться с первого взгляда?). А рекомендации… Рекомендации были такие:

Указывая на него, один мой знакомый тогда сказал мне:

– Вот крупная сила, интересный человек, молодой, энергичный, он – наш!

– Вот грязное животное! – сказал мне другой[25]25
  Бурцев В. Л. Борьба за свободную Россию. М., 1989. С. 25.


[Закрыть].

Это было как раз в момент превращения грязного животного Евно в интересного человека Евгения Филипповича[26]26
  В показаниях следственной комиссии по делу Азефа Бурцев уточняет: ни в какой особенной грязи Азефа не уличали. Так – «подозрительное отношение к товарищам, расспросы о делах, его не касающихся» (ГАРФ, ф. 1699, оп. 1 е.х. 129, л. 72). Ясно, что шпион! Причем шпионом-то Азеф, может быть, еще и не был – только собирался им стать.


[Закрыть]. В общем, Бурцев не доверился своему корреспонденту и не ответил ему.

Зато с другим идеологом возвращения к народовольческому террору Азефу удалось довольно тесно подружиться.

Речь о Хаиме Осиповиче Житловском, тоже, как и Бурцев, в юности народовольце (организаторе ячейки «Народной воли» в Витебске). В эмиграции он учился в Бернском университете и получил там степень доктора философии. Житловский был одним из основателей Союза русских социалистов-революционеров (1893) – первого предшественника партии эсеров. Он был (под псевдонимом С. Григорович) постоянным оппонентом Плеханова-Бельтова. В отличие от Бурцева, Житловский признавал значение «организации народных масс», подчеркивал, что «мы социалисты, и наше место у рабочих», признавал, что «Народная Воля» слишком увлеклась террористической деятельностью, которая «в конце концов поглотила все остальные функции народовольческой программы». И все-таки «никакие стачки, никакая уличная борьба» не могут, подчеркивал он, сделать то, что делал старый добрый террор, который «дезорганизующим образом влиял на русское правительство» и «развенчивал идею неприкосновенности царской особы, беспрерывно возбуждал в народе вопрос об отношении царя к нему и будил критическую мысль»[27]27
  Григорович С. Социализм и борьба за политическую свободу. Лондон, 1898. С. 57–61.


[Закрыть].

Азефу сойтись с Житловским (и с его другом Шломо Раппортом) помогло, возможно, еврейское происхождение. Житловский и Раппопорт были не просто выходцами из черты оседлости, как многие революционеры и многие заграничные российские студенты – это были, что называется, хорошие евреи. Житловский был неутомимым борцом за национально-культурную автономию. Раппопорт (псевдоним С. Ан-ский) знаменит не столько как русский революционер, сколько как еврейский этнограф и фольклорист. Азефа «хорошим евреем» не назвать, но и равнодушен к еврейским делам он не был никогда. Национальные чувства, обиды, комплексы играли, возможно, не последнюю роль в его мотивации. Об этом мы уже говорили и еще скажем.

Во всяком случае, участие (в качестве гостя-наблюдателя) в 1‐м Сионистском Конгрессе в Базеле (1897) не было связано с полицейской службой. Охранка сионистами не интересовалась – вообще царская власть, не в пример советской, скорее благоволила последователям доктора Герцля, считая самостоятельное государственное обустройство еврейского племени где-нибудь не на российской территории в принципе идеальным, если и не очень реалистичным, решением проблемы. Герцль в свой приезд в Россию удостоился даже аудиенции у столпов режима – Плеве и Витте. Вполне возможно, что интерес Азефа к сионизму как-то связан с его общением с Житловским и Раппопортом. Правда, оба они не были сионистами, а представляли другие, противоположные по направленности еврейские политические течения. Да и Азеф идеями Герцля не увлекся.

Так или иначе, Житловский и Азеф одно время были почти неразлучны. Они быстро перешли на «ты». И конечно, уроженец Ростова стал членом основанного Житловским Союза.

К этому времени в его жизни произошли важные изменения. Он переехал из Карлсруэ в Дортмунд, чтобы продолжить обучение в тамошнем политехникуме. Что им двигало – соображения академического или служебно-полицейского характера?

В Дортмунде Азеф, по воспоминаниям одного из тамошних знакомых, Менделя Левина, довольно быстро приобрел авторитет и влияние в кругу революционно настроенной русской молодежи. В этом ему помогли работодатели. Перед приездом в город молодого императора Николая II Азеф с некоторым шумом был из Дортмунда выслан. Об этом сразу же стало известно через читальню, которая была центром местной русской колонии. Через пару недель Азеф как ни в чем не бывало вернулся. На вопросы о причинах своей высылки он глухо, но со значением отвечал: «очевидно, полиция прознала, что он вез русский шрифт из Франкфурта-на-Майне в Берн»[28]28
  Левин М. И. Мои воспоминания об Азефе // Воля России. 1928. № 8/9. С. 59.


[Закрыть].

Об авторитете Азефа свидетельствует следующая подробность. В 1897 году – уже не в Дортмунде, а в Гейдельберге – Азефа выбрали председателем товарищеского суда, который лишил права пользования читальней одного молодого ученого-юриста, приехавшего из России для подготовки к профессорскому званию. Молодой ученый, человек в то время весьма правых взглядов, обвинялся в антисемитских выходках. Звали его Михаил Андреевич Рейснер – да-да, тот самый, впоследствии эсдек, отец поэтессы-комиссарши. (Между прочим, у Рейснера в некий момент тоже были большие неприятности с Бурцевым. По словам последнего, розовый – а потом, после 1917, и красный – профессор пытался в 1904 продать свои услуги охранке – однако та почему-то побрезговала. На сей раз Шерлок Холмс русской революции, правда, ничего доказать не смог.)

Особенно аккуратен в посещении занятий Азеф не был, пропускал и экзамены, но «немецкие профессора проявляли по отношению к нему необычный либерализм и назначали особую экзаменационную сессию для него одного[29]29
  Там же. С. 58.


[Закрыть]» Судя по всему, способный, ценный был студент.

Не все, конечно, относились к Азефу одинаково. Левин припоминает отзыв доктора Барнаса, директора интерната для еврейских детей в окрестностях Дармштадта. Один из его бывших воспитанников при нем упомянул Азефа, и Барнас ответил: «А, этот русский шпион, который выдает себя за революционера!» Эти слова запомнились – в показаниях Л. Г. Азеф и в книге Алданова они приписаны «одному из профессоров». Левин вспоминает и столкновение Азефа с одним из русских студентов, по фамилии Коробочкин, который тоже обвинил его в «шпионстве». Азеф добился изгнания этого бедняги из русской читальни – та же репрессия, которая постигла Рейснера.

И все-таки людей, действительно подозревавших что-то скверное, было не в пример меньше, чем три-четыре года назад. «Грязное животное» осталось в прошлом.

«Энергичная подруга»

В эти же годы Азеф встретил любовь. Дурной каламбур: встретил Любовь Григорьевну Минкину, дочь хозяина магазина писчебумажных принадлежностей из Могилева (ее паспортное, еврейское имя нам неизвестно – никто и никогда его не упоминал).

Знакомство состоялось так.

Минкина жила в Дармштадте. Там же жил социал-демократ Б. Петерс, изучавший, как и Азеф, инженерные науки. «Он сказал, что к нему приезжает его товарищ из Карлсруэ. Я, конечно, была очень рада, так как там русских совсем не было…»[30]30
  ГАРФ, ф. 1699, оп.1 е.х.126, л.2.


[Закрыть].

Это был специфический революционный роман, начавшийся с совместного чтения социалистических книг («История Коммуны 1871 г.» П. Лиссагарэ) и газет (Vorfarts). Однажды во время прогулки Люба заговорила о себе, рассказала, что хочет ехать в Швейцарию, изучать там философию, что рассчитывает получить стипендию, что ее знакомые, «буржуазная семья» из Берлина, могут ей в этом поспособствовать…

Азеф, видимо, воспринял это как сигнал к сближению. Тем же вечером Люба получила от него «ужасное», по ее словам, письмо – любовное, с обращением на «ты».

Затем, помню, вечером я пришла к нему, и он меня спросил, получила ли я его письмо? Я говорю: «Да». Ему, как видно, не понравился мой ответ, он подошел к столу, вынул какую-то тетрадь, разорвал ее на мелкие кусочки. Я не знаю, что это было.

И все же Евгений Филиппович своего добился: Люба Минкина стала его невестой, затем женой. Это произошло в 1895 году.

Много лет спустя, уже зная о своем муже все, давая показания следственной комиссии ПСР, Любовь Григорьевна не без гордости вспоминала о тех «любвеобильных письмах», которые писал ей Евгений (а не получив немедленного ответа, посылал телеграмму!), о том, как он ревновал ее «чуть ли не ко столбу». Это была ее женская жизнь. Ничего другого и лучшего в ней не было.

Сама она особой любви к своему внешне малопривлекательному избраннику, кажется, не испытывала, но была покорена его напором… и польщена его страстью. Она не была красавицей и тоже, вероятно, не лишена была комплекса неполноценности. По воспоминаниям она была с виду типичной «нигилисткой». Вероятно, коротко остриженная, просто одетая, ненакрашенная, строгая, застенчивая девушка – так выглядела она в 1890‐е годы. Впрочем, она мало менялась. Вот какой увидел ее С. Басов-Верхоянцев: «На вид лет 25. Русые волосы подстрижены. Под светло-серой шляпой обыкновенное веснущатое лицо». А шел уже 1904 год – жене Азефа было хорошо за тридцать. А вот свидетельство Веры Фигнер: «Факультет на оставил… следов на ней – это было ясно с первого взгляда. С простым, почти русским лицом, она была проста и симпатична, без всяких претензий»[31]31
  Фигнер, с. 292, с. 176.


[Закрыть]. Это еще через три года.

Сыграла свою роль и своего рода женская жалость к одинокому, бедному, неустроенному мужчине. «Он был вечно голоден, и вечно было ему холодно»[32]32
  Ф.1699, оп.1 е.х.126, л. 34.


[Закрыть]. Когда Люба приходила в комнату к своему поклоннику, тот либо мерз, либо что-то себе готовил на конфорке. Толстый Евгений Филиппович казался девушке чем-то, вероятно, вроде пушкинского Евгения.

Что касается «любвеобильных писем», то некоторые из них (1894–1896 годов, до и после свадьбы) процитированы в книге Б. Никольского. Вот образчики стиля:

Что я в тебе люблю – это твою благородную, прекрасную душу… Почему тебя здесь нет возле меня… Мне так нужно твое присутствие…

…Для великой борьбы нужны великие силы, нужно работать, работать… Береги свое здоровье… Я хочу, чтобы та, кого люблю, была сильной и энергичной подругой, которую не страшили бы никакие опасности борьбы…

Буду ли всегда похож на того молодого человека с самыми смелыми надеждами, который для того, чтобы добиться успеха, должен совершить большое путешествие, но который во время переезда терпит кораблекрушение? Осужденный оставаться на необитаемом острове, он чувствует, как трудно ему вернуться к жизни и приходит в отчаяние перед окружающими силами, которые мешают ему… Он мечтает об избавлении, но всё, что кругом, так мало похоже на его мечты[33]33
  Николаевский Б. История одного предателя // М. 1991, с. 99; далее – Николаевский.


[Закрыть].

Удивительная особенность Азефа заключалась в том, что, упиваясь такого рода возвышенной риторикой, он, похоже, искренне «входил в роль» и казался себе иным – благородным, честным, красивым, доблестным. Членом Ордена. Рыцарем Революции. Без этого – по Станиславскому! – вхождения в образ многолетняя изощренная игра Азефа была бы невозможна.

Писать писем приходилось много, потому что Люба получила-таки стипендию и уехала в Берн. Жила она там трудно, нуждалась, болела, залезала в долги. Потом жаловалась, что любящему мужу, кажется, до этого особенно дела не было. Но одно из только что процитированных писем свидетельствует как будто о противоположном. Левин пишет, что Азеф много помогал жене в учебе; например, по его просьбе дармштадтские товарищи переводили для Любы с французского книгу К. Валишевского о Петре Великом.

Деньги? Это было важной проблемой для молодой семьи. Тем более, что в 1896 году у Азефов родился старший сын Владимир.

Стипендия Любови Григорьевны была – 80 франков. У ее мужа было… Да, полицейское жалование. 50 рублей, по тогдашнему курсу где-то 150 франков в месяц. Но и эти небольшие деньги надо было как-то «обосновать» перед женой. Азеф рассказывал, что отец посылает ему по 15 или 20 рублей ежемесячно. Выдумал себе приятеля-благодетеля Тимофеева, который якобы положил в банк несколько сотен или тысяч рублей на его, Азефа, имя. Люба верила.

Денег все равно не хватало (жизнь порознь, разъезды – это удорожало быт), и Азеф подавал – видимо, без особого успеха – прошения о вспомоществовании в различные еврейские фонды. А Любовь Григорьевна устроилась на работу в какую-то «мастерскую» – видимо, швейную.

Была и еще одна проблема. Нужно было скрывать от жены переписку с работодателями.

Вот что вспоминает Любовь Григорьевна:

Когда я была его невестой, и мы жили первый год на даче, я замечала так. Получает он от кого-нибудь письмо… и читает его, держа перед самыми глазами, как будто пряча, чтобы никто не мог прочитать, что там написано. Иногда даже так бывало, что он уходит в клозет и там его читает. Можно было не давать мне этих писем, да ведь я их и не добивалась, но читать таким образом – это ужасно. И у нас были крупные ссоры на эту тему[34]34
  ГАРФ, ф. 1699, оп.1 е.х.126, с. 6.


[Закрыть].

И позже, поженившись, Азефы жили непросто – не только в материальном отношении.

Опять слово Любови Григорьевне:

Он вообще не мог быть без меня. Но стоило нам хоть неделю прожить вместе, начинались ссоры.

И все-таки они оставались вместе. Мечтали о возвращении в Россию, о работе… И, само собой, о революционной борьбе. Евгений говорил жене, что «будет делать все не так, как делают теперешние революционеры. Эти „обтрепанные революционеры“, как он выражался… Он будет очень хорошо одет и т. д. Вообще он страшно мечтал о своей внешности, как он будет хорошо одеваться, как поставит себя с другими и т. д.»[35]35
  Там же. С. 12.


[Закрыть].

Нет, статус несчастного Евгения из Коломны не прельщал закомплексованного портновского сына! (Не связано ли повышенное внимание именно к хорошей одежде с первоначальной профессией отца?)

В 1899 году эти буржуазно-революционные мечты наконец-то начинают сбываться. Нищая студенческая жизнь кончилась. Азеф получил диплом инженера.

Да и в полиции жалованье, кстати, увеличили – до ста рублей в месяц, плюс премии к праздникам.

Часть вторая
Лицо интеллигентной профессии

Москва, или любовь к электричеству

В первый год после получения диплома Азеф часто менял службы. Некоторое время он работал в фирме Шюккерта в Нюрнберге. Затем переехал во Франкфурт-на Майне, где служил уже в другой фирме – с большим жалованием.

И, наконец, Всеобщая компания электричества во главе с Эмилем Ратенау, отцом Вальтера Ратенау, знаменитого политика Веймарской республики, павшего в 1922 году от руки немецкого националиста. Первоначально Азеф работал в берлинском офисе кампании, но уже в конце 1899 года он перебирается в Москву. Сперва один (Любовь Григорьевна хотела доучиться).

Компания Ратенау соперничала с крупнейшей германской промышленной компанией Сименс. Интересно, как это соперничество проецируется на историю российского революционного движения. Во Всеобщей компании электричества, в том числе в ее российском представительстве, работал Азеф, будущий глава боевой организации эсеров. В российском представительстве фирмы Сименс работал, а с 1913 года возглавлял его Леонид Борисович Красин, бывший глава Боевой технической группы большевиков – структуры, в известном смысле симметричной эсеровскому БО. Азефа и Красина сближала не только профессия и место службы. Красин тоже был не чужд сибаритству, любил хорошо одеться и заметно выделялся среди «обтрепанных революционеров»[36]36
  В период службы в «Сименс» Красин политикой не занимался. После революции бывшие однопартийцы привлекли его как специалиста к государственной деятельности и сделали наркомом.


[Закрыть].

Биография инженера и революционера Красина, написанная Василием Аксеновым, называлась «Любовь к электричеству». У инженера и революционера Евгения Филипповича Азефа тоже была, вероятно, такая любовь.

Но у Азефа было еще одно поприще. Переселение именно в Москву было связано как раз с ним.

Московское охранное отделение в это время – не по формальной иерархии, а по факту – стало главным в России. Из Москвы направлялись полицейские операции, осуществлявшиеся в разных углах империи – от Западного Края до Сибири. Это связано было с личностью человека, возглавившего Московское отделение в 1896 году, Сергея Васильевича Зубатова.

Мы уже упоминали его имя. Да, тот самый Зубатов, который стал полицейским агентом от обиды на обман, на пренебрежение его и его семьи безопасностью. Сначала – секретным сотрудником. Потом, после «разоблачения», официальным чиновником. Карьера Сергея Васильевича, человека даже без аттестата зрелости (отец забрал его из гимназии: ему не понравилось, что сын водит дружбу с евреями), но очень начитанного, была стремительной. Московскую охранку он возглавил в тридцать два года.

Зубатов был полицейским профессионалом высшего класса, сравнимым с Судейкиным, но гораздо более высокого нравственного и культурного уровня. Он защищал российскую монархию, потому что был принципиальным противником кровавых потрясений. Возможно, в республике он был бы стражем республиканского порядка и грозой монархических заговорщиков.

Сергея Зубатова считают основателем так называемого «полицейского социализма»

Впрочем, ничего особенно «грозного» в этом мягком человеке, на первый взгляд, не было. Он предпочитал репрессиям то, что позднее в СССР называли «профилактикой». Он вел с арестованными задушевные разговоры, склоняя их если не к «сотрудничеству», то к диалогу. Довольно часто это удавалось.

Но, конечно, вдобавок к этой нравственно-политической составляющей в распоряжении Зубатова были самые современные по тем временам методы сыска (например, дактилоскопия), была образцовая служба наружного наблюдения, организованная начальником московских филеров – Евстратием Медниковым. На фоне патриархального разгильдяйства, царившего в охранке по всей России, Московское отделение заметно выделялось. Это уж не говоря о сексотах, с которыми Зубатов учил своих подчиненных обращаться бережно, смотреть на них «как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи… Один неосторожный шаг – и вы ее опозорите»[37]37
  Николаевский. С. 42.


[Закрыть].

Идеалом Зубатова была надсословная монархия, играющая роль арбитра в споре социальных групп и политических партий. Он был практиком; идеологом тут был Лев Тихомиров, бывший террорист-народоволец, перешедший в правительственный лагерь. Если Плеве, его заместитель Дурново и другие неколебимые консерваторы стремились подавить любую инициативу снизу, то идея Зубатова была противоположна: не подавить, а возглавить. Рабочий класс, «четвертое сословье», может стать опорой революционеров? Стало быть, надо создавать рабочие организации под отеческим контролем полиции. Среди евреев «противоправительственные организации всегда находили наиболее энергичных и даровитых пособников»? Значит, надо специально работать с еврейскими массами – не в Москве, конечно (там их нет), а в Западном крае.