Читать книгу "Ангел истории. Пролетая над руинами старого мира"

Тайное господство профессиональной идеи не главное в этой фальсификации, основное здесь удар в самую сердцевину творческой жизни. Самая банальная позиция в жизни – это противопоставление духу суррогатов. Она стремится скрыть опасности духовной жизни, а тех из понимающих, кто еще существует, объявить фантазерами. Неосознанную жизнь студентов еще глубже искажают эротические обычаи. С той же уверенностью, с которой профессиональная идеология сковывает совесть интеллекта, мысль о браке, идея семьи тяжелым грузом ложатся на эротические понятия. Они как будто бы исчезают вовсе в тот пустой и неопределенный промежуток времени, который находится между существованием сына и отца семьи. Где искать единства между существованием творящего и производящего на свет и возникает ли это единство в семье – такой вопрос не следовало ставить, находясь в тайном ожидании брака, на том незаконном промежуточном этапе, когда самой большой добродетелью становится способность противостоять искушению.

Эрос творящих – это общность студентов, если существует вообще какая-то общность, способная его увидеть и за него бороться. Но там, где не было внешних условий бюргерского существования, где бюргерское стремление завести семью не имело перспективы, где во многих городах Европы большое количество женщин – проститутки – строят свое экономическое благополучие только на тех, кто учится, и там студент не спрашивал себя об эросе, который был его естественным свойством. У него могли появляться сомнения, должна ли способность к зачатию и творчеству существовать в нем по отдельности так, что одно послужило бы семье, а другое – службе, то и другое без связи с его собственным существованием и, значит, искажено. Потому что, как бы болезненно и вместе с тем издевательски ни выглядело ставить так вопрос по отношению к жизни сегодняшних студентов, это все-таки придется сделать, потому что в них по самой своей сущности эти два полюса человеческого бытия существуют во времени рядом друг с другом.

Речь идет о вопросе, который никакая общность не должна оставлять нерешенным и который тем не менее со времен древних греков и ранних христиан ни один народ не смог осмыслить как идею; всегда он оставался обузой великих творцов: как остаться в образе, достойном человека, и создать общность с женщинами и детьми, продуктивность которой имеет совершенно иную направленность. Греки, как мы знаем осуществляли насилие, подчиняя эрос зачатия творчеству, так что в конце концов их государство, в самой сущности которого не осталось места женщинам и детям, перестало существовать. Христиане нашли решение, возможное для Царства Божьего: они отбросили особенности того и другого. Студенчество в наиболее передовой своей части исходило в бесконечных эстетических разглагольствованиях о товарищеских отношениях со студентками; без смущения выдвигалась даже идея необходимости «здоровой» эротической нейтрализации учеников и учениц.

Действительно, нейтрализация эроса в высшей школе удалась с помощью проституток. А там, где этого не произошло, воцарялась беспредельная наивность или угарная веселость и развязную студентку восторженно приветствовали как преемницу старой безобразной преподавательницы, Здесь напрашивается общее замечание: насколько более сильный инстинкт осторожности в отношении подавляющей власти эроса имеет католическая церковь, чем буржуазия. Высшая школа замалчивает, отрицает гигантскую нерешенную задачу, гораздо более важную, чем многие другие, на которые обращена ее социальная активность. Вот она: на основе духовной жизни превратить в единство то, как духовная независимость творящего (в студенческих корпорациях) и как необузданная власть природы (в проституции) печально взирают на нас в виде изуродованного торса одухотворенного эроса.

Необходимая независимость творящего и необходимое привлечение женщины, продуктивность которой осуществляется в другой сфере, в единственно возможную общность созидающих в любви. Именно такого решения следует требовать от студента, потому что это форма его жизни. Но здесь имеет место такое ужасное положение дел, что студенчество даже не признает своей вины перед проституцией, что убийственное, богохульственное опустошение стараются остановить призывами к целомудрию, не имея мужества посмотреть в глаза собственному прекрасному эросу. Такое уродование молодежи травмирует ее сущность глубже, чем это можно описать словами. Оно должно стать предметом размышлений для сознательных, решительных и мужественных. Полемике оно недоступно.

Вальтер Беньямин в молодости. Вальтер Беньямин родился 15 июля 1892 года в Берлине в богатой еврейской семье, состоявшей по материнской линии в родстве с Генрихом Гейне. В 1912–1919 годах Беньямин учился в университетах Берлина, Фрайбурга, Мюнхена и Берна. В декабре-январе 1926–1927 годов посетил Москву. «Московский дневник», сохранившийся среди архивных материалов, был впоследствии опубликован. В 1939 году Беньямин с большой тревогой встретил известие о пакте Молотова-Риббентропа, справедливо полагая, что это станет прологом к новой мировой катастрофе

Как молодежь видит себя сама, какой образ носит она в своей душе, молодежь, которая допускает такое искажение самой идеи, самого содержания своей жизни? Этот образ запечатлен в корпоративном духе, который все еще является самым очевидным носителем понятия студенческой молодежи, которому другие, прежде всего свободные студенческие организации противопоставляют свои студенческие лозунги. Немецкое студенчество то в большей, то в меньшей мере обуреваемо идёей, что надо наслаждаться молодостью. Это совершенно иррациональное время ожидания служебной должности и брака должно само из себя породить некое содержание, и оно должно быть неким игровым, псевдоромантическим времяпрепровождением.

Это страшная стигма на их знаменитых веселых песнях, на этом новом удалом великолепии буршей. Это страх перед грядущим и в то же время спокойное примирение с будущей жизнью филистера, где весьма приятно увидеть себя «старым господином». Продав свою душу бюргерству вместе с профессией и браком, тем больше ценят несколько лет свободы. Этот обмен предпринимается во имя юности. Открыто или тайно, в пивной или на оглушительных сборищах с громкими речами достигают дорогой ценой состояния угара, который должен запомниться. Это сознание весело проведенной юности и проданной зрелости, которая в конце концов жаждет покоя, об него разбивались все попытки одухотворить студенчество. Эта форма жизни существует против всякой очевидности в противоречии со всеми духовными и природными силами, и они выступают против нее – государство посредством науки, эрос с помощью проституток, так она уничтожается самой природой. Потому что студенты – это не самое молодое поколение, они уже стареют.

Почувствовать свой возраст – это героическое решение для тех, кто потерял молодые годы в немецких школах, и высшая школа приоткрыла для них наконец возможности жизни юноши, которые годами ускользали от них. И все-таки надо понять, что они должны быть созидающими, то есть одинокими и стареющими, что уже существует более молодое поколение юных и детей, которому они могут посвятить себя только как учителя. Из всех ощущений это самое чуждое для них. Именно поэтому они не могут найти себя в своем существовании и не согласны с самого начала жить с детьми – это ведь и означает учить, – потому что нигде не попадают в сферу одиночества. А поскольку они не признают своего возраста, то пребывают в безделье. Только осознанная тоска по прекрасному детству и достойной юности есть условие для творчества. Без этого невозможно обновление их жизни – без жалоб по поводу несостоявшейся блестящей карьеры.

Страх перед одиночеством есть причина эротической невоздержанности. Сравнивая себя с отцами, а не с теми, кто придет после них, они сохраняют видимость молодости. Их дружба лишена величия и одиночества. Экспансивная, видящая перед собой бесконечность дружба созидающих, которая и в том случае имеет в виду человечество, даже когда они остаются вдвоем со своими стремлениями, неизвестна молодежи из высшей школы. Их дело – эго личное братание, ограниченное и одновременно безудержное, совершенно одинаковое в пивной или кафе в момент возникновения нового союза. Все эти объединения – это базар преходящих ценностей, как и пребывание на семинарах или в кафе, заполнение пустого времени, заглушающее звук голоса, призывающего построить свою жизнь в духе единства творчества, эроса, молодости. Речь идет о целомудренной, скромной в своих требованиях молодежи, исполненной почтительности к потомкам.

Отсутствие мужества не дает студентам приблизиться к пониманию этого. Но всякая форма жизни, ее ритм определяются заповедями творящего. До тех пор пока студенчество не приблизится к ним, жизнь будет карать его уродством и даже в сердце самого тупого поселится безнадежность.

Пока речь идет еще о важнейшей необходимости, находящейся под угрозой, здесь необходимо четкое направление. Каждый найдет свои собственные заповеди, которые предлагают ему высшие требования жизни. В искаженных формах современности он нащупает и высвободит будущее.

Немножко человечности

Судьба и характер

Принято считать, что судьба и характер связаны причинной связью и характер есть причина судьбы. В основе этого утверждения следующая мысль: если бы, с одной стороны, характер человека, то есть его способ реагировать на мир, был известен во всех подробностях и, с другой стороны, были бы известны исторические обстоятельства в тех местах, где этот характер приходил в соприкосновение с ними, можно было бы точно сказать, с чем характеру приходилось столкнуться и что он смог совершить. То есть была бы известна его судьба. Непосредственного доступа к понятию судьбы современные представления не дают, поэтому современные люди пытаются что-то понять о характере на основании физических свойств человека, поскольку представление о характере вообще они каким-то образом находят в самих себе, в то время как мысль о том, чтобы аналогичным образом прочитать судьбу человека по линиям его руки, кажется им неприемлемой.

Это представляется столь же невозможным, как невозможно «предсказывать будущее». Под эту категорию подводится именно предсказание судьбы, а характер в противоположность этому воспринимается как нечто существующее в настоящем и в прошлом, нечто подлежащее познанию. Однако те, кто предлагает свои услуги, чтобы предсказать судьбу по каким-либо знакам, утверждают, что к людям, которые проявляют к этому внимание (те, кто ощущает в себе непосредственное знание судьбы), она действительно приходит или, если выразиться осторожнее, готова прийти. Предположение, что будущая «судьба готова прийти», не противоречит понятию судьбы, а также человеческой силе познания, предсказания которой, как можно показать, не лишены смысла. Как характер, так и судьбу можно увидеть только в знаках, а не сами по себе, потому что, даже если та или иная черта характера, то или иное хитросплетение судьбы находятся непосредственно перед глазами, все равно взаимосвязанное целое, которое включает эти понятия, не может оказаться ничем, кроме знака, поскольку находится вне пределов зримого.

Система характерологических знаков обычно ограничивается телом, если не учитывать значения тех характерологических знаков, которые исследует гороскоп, тогда как знаками судьбы в соответствии с традиционным взглядом наряду с телесными становятся все явления внешней жизни. Но взаимосвязь между знаком и обозначенным являет собой в обеих сферах одинаково скрытые и сложные, хотя и разные проблемы, потому что, несмотря на все поверхностные истолкования и ошибочные овеществления знаков характера и судьбы, они не обнаруживают в обеих системах причинной связи. Их смысловая связь не имеет причинного обоснования, даже если в каком-то случае знаки в своем существовании порождены причинами, идущими от характера и судьбы. Ниже мы не предполагаем рассматривать то, как выглядит такая знаковая система характера и судьбы, речь пойдет исключительно о том, что ими обозначается.

Обнаруживается, что традиционное понимание их сущности и их взаимоотношений не только остается проблематичным, поскольку не в состоянии рационально объяснить возможность предсказания судьбы, но что оно вообще неверно, так как разделение, на котором оно основано, теоретически неосуществимо. Потому что невозможно составить лишенное противоречий представление о внешности действующего человека, зерном которого мы считаем характер в этом понимании. Невозможно дать определение внешнего мира и отграничить его от понятия действующего человека. Ведь между действующим человеком и внешним миром существует постоянное взаимодействие, сферы их активности постоянно переходят одна в другую, как бы различны ни были их представления, их понятия неразделимы.

Не только нет возможности определить, что в человеческой жизни есть функция характера и что функция судьбы (это ничего бы здесь не означало, если бы, например, только в опыте одно переходило бы в другое), но, более того, внешнее предлагаемое действующему человеку может в очень значительной степени быть принципиально сведено к его внутренней жизни, и его внутренняя жизнь может быть в очень значительной степени сведена к внешнему миру и даже принципиально восприниматься как этот мир.

Характер и судьба, которые теоретически далеки, отделены друг от друга, с этой точки зрения совпадают. Так, Ницше говорит: «Если у человека есть характер, то у него есть переживание, которое постоянно возвращается». Это означает, что если у человека есть характер, то судьба его в основном устойчива. Но это означает и то, что он вообще не имеет судьбы, – такой вывод сделали стоики.

Итак, для того чтобы получить понятие судьбы, его необходимо полностью отделить от понятия характера, что. в свою очередь, может произойти только тогда, когда последнее получит точное определение. На основе этого определения оба понятия будут полностью противопоставлены друг другу: там, где есть характер, там наверняка не будет судьбы и в связи с судьбой не будет речи о характере. При этом необходимо учесть, что оба эти понятия следует отнести к таким сферам, где они не смогут узурпировать самое высокое положение в сферах и понятиях, как это происходит обычно с употреблением этих слов. Характер обычно понимается в этическом, судьба – в религиозном смысле. Понимая ошибочность такого подхода, их следует изгнать из этих обеих сфер. Ошибка возникает оттого, что понятие судьбы связывают с понятием вины.

Таким образом – назовем типичный случай – несчастную судьбу рассматривают как ответ Бога или богов на религиозные прегрешения. При этом стоит задуматься о том, что в этом соединении понятия судьбы с тем понятием, которое – имея в виду вину – связано с моралью, отсутствует еще один необходимый элемент – невиновность. В классическом греческом понимании судьбы счастье, которое выпало на долю человеку, ни в коей мере не воспринимается как доказательство его безупречной жизни, оно есть искушение к величайшему греху надменности. Никакой связи с невиновностью в судьбе нет. И это идет еще глубже, а есть ли в судьбе связь с понятием счастья? Является ли счастье определяющей категорией для судьбы подобно тому, каким без всякого сомнения, является несчастье?

Счастье – это скорее то, что освобождает счастливого из оков судеб и из сетей своей собственной. Не напрасно Гёльдерлин называет блаженных богов лишенными судьбы. Счастье и блаженство также выводят из сферы судьбы, как невиновность. Но система, единственными определяющими понятиями которой являются несчастье и вина и в пределах которой нет никакого пути к освобождению (потому что если это судьба, то. значит, вина и несчастье), такая система не может быть религиозной, хотя неправильно понятая идея вины как будто бы говорит за это.

Значит, надо найти какую-то другую область, где имеют значение только вина и несчастье, весы, на которых блаженство и невиновность окажутся слишком легкими и устремятся вверх. Это весы права. Право возвышает законы судьбы, несчастье и вину до значения меры человеческой личности; было бы неверно думать, что только вина существует в системе права, на самом деле можно доказать, что любая провинность перед правом – это несчастье. Система права, поскольку по недоразумению ее относят к царству справедливости, а на самом деле она есть последний остаток демонической ступени существования человечества, правовые нормы которой определяли не только их связи между собой, но и взаимоотношение с богами, сохранилась до таких времен, когда демоны полностью побеждены. Это было не право, а трагедия, когда впервые голова гения поднялась из тумана вины, потому что в трагедии происходит прорыв демонической судьбы. Но не так, чтобы языческое, безмерное сплетение вины и греха сменилось чистотой безгрешного человека, примирившегося с чистым богом. В трагедии язычник понимает, что он лучше своих богов, но от этого у него отнимается дар речи, он нем. Это понимание не оформляется в словах, но начинает втайне собирать свои силы. Вину и покаяние оно не раскладывает аккуратно на чашах весов, а перемешивает их. Нет речи о том, что будет вновь восстановлен «нравственный порядок мира», нравственный человек, еще безгласный и неуверенный – потому-то он и называется героем, – хочет встать во весь рост в этом трепещущем мучительном мире. Парадокс рождения гения в моральной безгласности, моральной инфантильности – это возвышенное в трагедии. Может быть, это и вообще основа возвышенного, в котором гений появляется гораздо чаще, чем Бог.

Итак, судьба проявляется в том, что рассматривает жизнь под приговором, да, в сущности, приговор был вынесен раньше, а потом появилась вина. Гёте объединил в одном слове обе эти фазы: «Вы бедного считаете виновным».

Право приговаривает не к наказанию, а к вине. Судьба – это цепь провинностей живущего. Это соответствует естественному состоянию живущего, той еще не окончательно исчезнувшей видимости, от которой человек настолько отошел, что никогда не мог в нее полностью погрузиться, а под ее господством мог лишь остаться невидимым в своей лучшей части.

Итак, человек – это не тот, кто имеет судьбу, субъекта судьбы определить невозможно. Судья может увидеть судьбу, где хочет; в каждом наказании принимает участие слепая судьба. В человека не может попасть удар судьбы, а лишь в жизнь его как таковую, поскольку она по видимости участвует в естественной вине и несчастье.

В отношении судьбы живущее может быть связано и с картами, и с планетами, а мудрая женщина применяет простую технику, пользуясь самыми надежными, самыми достоверными вещами (вещами, которым не так уже невинно приписывается достоверность), чтобы создать для живущего ситуацию виновности. Таким образом, в знаке она что-то узнает о естественной жизни в человеке, чем пытается заменить отсутствующие факты, а человек, пришедший к ней, отказывается от самого себя в пользу полной провинностей жизни. Обстоятельства вины совершенно вневременные, в смысле типа и меры они отличаются от времени избавления, или музыки, или истины. С фиксацией особенного типа времени судьбы связано полное понимание этих вещей. Гадающий на картах и хиромант утверждают во всяком случае, что это время всегда можно сделать одновременным с другим (ненастоящим). Это совершенно самостоятельное время, которое паразитирует на времени другой (более высокой, меньше связанной с природой) жизни. У него нет настоящего, потому что судьбоносные моменты бывают только в плохих романах, прошедшее и будущее оно знает также лишь в своеобразных вариантах.

Итак, существует понятие судьбы – и оно подлинное, единственное как для судьбы в трагедии, так и для намерений гадалки. Оно совершенно независимо от характера, и его обоснование следует искать в совершенно иной сфере. Соответствующую позицию должно занять и понятие характера. Не случайно, что обе системы связаны с истолкованием, а в хиромантии характер и судьба прямо-таки сталкиваются. То и другое относится к природному человеку, точнее, к природе в человеке, и она проявляется в них знаками природы то ли просто сама по себе, то ли как результат эксперимента. Таким образом, обоснование понятия характера так же точно должно быть связано со сферой природы и так же мало связано с этикой и моралью, как судьба с религией, К тому же понятие характера должно быть освобождено от тех черт, которые ошибочным образом обосновывают его связь с судьбой.

Эта связь осуществляется через представление о сетке, которую сплетает познание, превращая ее в крепкое плетение, поверхностным рассмотрением которого представляется характер. Дело в том, что рядом с крупными принципиальными чертами острый взгляд знатока людей якобы различает более тонкие, тесно связанные между собой до тех пор, пока сетка не превратится в плотную ткань. В нитях этой ткани неумный наблюдатель, как ему казалось, наконец обнаружил моральную сущность соответствующего характера, стал различать в нем хорошие и плохие свойства. Но обязанность морали доказать, что вовсе не свойства, а исключительно действия могут быть оценены морально.

Поверхностный взгляд видит это иначе. Не только «воровской», «расточительный», «храбрый» кажутся отчасти моральными оценками (здесь еще можно не принимать во внимание кажущуюся моральную окраску понятия), но прежде всего такие слова, как «коварный», «мстительный», «завистливый», как будто демонстрируют черты характера, в отношении которых нельзя абстрагироваться от моральной оценки. Тем не менее абстрагироваться в этом случае не только можно, но и нужно для того, чтобы осознать смысл понятия. Это нужно представить себе так, что оценка сама по себе продолжает существовать, но лишенная морального акцента, чтобы уступить место в позитивном или негативном смысле таким оценкам, как, например, морально безусловно нейтральные обозначения качеств интеллекта, как «умный» или «глупый».

Как указать настоящее место псевдоморалистическим определениям свойств – этому учит комедия. В центре, как главная фигура комедии характеров, часто находится человек, которого мы назвали бы негодяем, если бы наблюдали его действия в жизни, а не смотрели на него на сцене. Но на сцене в комедии его действия представляют интерес только в том, что освещено характером, который в классических ситуациях становится объектом не морального разоблачения, а высокой веселости. Действия комического персонажа интересуют публику не сами по себе, не с моральной точки зрения, а только гем, что являются отсветом характера. При этом понятно, что великий комедиограф, например Мольер, не стремится наделить своих персонажей многообразием свойств характера. Для психологического анализа его произведения недоступны. Им совершенно неинтересно, когда скупость и ипохондрия гипнотизируют в «Скупом» и «Мнимом больном», где они лежат в основе всех действий.

Касательно ипохондрии и скупости эти драмы не научат ничему, дело вовсе не идет о том, чтобы их объяснять, а лишь представить с максимальной яркостью; если предметом психологии является внутренняя жизнь эмпирически воображаемого человека, то фигуры Мольера не подойдут здесь даже в виде экспонатов выставки. Характер существует в них как солнце в блеске своей единственной цели, рядом с которой ничего нельзя увидеть в ослепительном сиянии. Величие комедии характеров основано на анонимности человека и его моральности при высшей степени развитой индивидуальности и единственности этой черты характера. В то время как судьба раскручивает чудовищную сложность личности, обремененной виной, сложность и связи ее вины, характер дают ответ гения на порабощение гения всеми обстоятельствами вины.

Сложность становится простой, рок – свободой. Потому что характер комического персонажа – это не пугало детерминистов, это светильник, в лучах которого свобода видит свои дела. Догме о природной вине человеческой жизни, об исконной вине, конфликту, принципиальную неразрешимость которого представляет собой учение, а возможность какого-то решения – языческий культ, гений противопоставляет представление о естественной невиновности человека. Хотя это представление остается в сфере природы, однако по существу оно так близко подходит к моральным позициям, как противоположная идея только в форме трагедии, при том, что эта форма неединственная для нее.

Видение характера – самое свободное среди всех форм, со свободой ее связывает – здесь это не может быть показано – ее родство с логикой. Итак, черта характера – это не узел в сети. Эго солнце индивидуума на бесцветном (анонимном) небосклоне человека, которое отбрасывает тени комического действия. (Эго имеет в виду и глубокое рассуждение Когена о том, что каждое трагическое действие, как бы величественно оно ни двигалось на своих котурнах, бросает комическую тень собственным важнейшим связям.)

Физиогномические знаки, как и прочие странности, служили древним для изучения судьбы в соответствии с господствовавшей языческой идеей вины. Физиогномика, как и комедия, было явлением новой эры гениев. Ее связь с древним искусством предсказания современная физиогномика обнаруживает в моральных акцентах своих оценочных понятий, так же как и в стремлении к аналитической сложности. Именно в этом древние и средневековые физиогномисты смотрели правильно, они считали, что характер может быть понят только на основа нескольких немногих в моральном смысле нейтральных принципов, таких, например, как те. что пыталось установить учение о темпераментах.