» » » онлайн чтение - страница 20


  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 20:16


Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

Автор книги: Вальтер Моэрс


Жанр: Фэнтези


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Сумрачный изгнанник

Застыв как вкопанный, я приготовился к смерти. Нет смысла бежать от чудовища, это лишь продлит ненужные страдания. Гомунолосс заманил меня в свое сумрачное царство ради мести. Я умру вместо всех, кто причинил ему зло. С хладнокровием крупного хищника, который знает, что спасаться от него тщетно, он подступил ко мне. Его лицо обладало своеобразной диковинной красотой, пусть даже это была маска изверга. Нос, глаза и губы были из наслоений искусно выложенной бумаги – я живо представил себе, как Фимостомефель Смайк тщательно и самозабвенно их моделирует. Даже зубы у Гомунколосса были из нарубленного пергамента, возможно их дополнительно усилили рудой, и сейчас они поблескивали золотом в тусклом свете свечей. Но наибольший страх внушали глаза – черные дыры на месте глазниц.

Теперь я видел, что плотью его была не исключительно бумага: плечи, колени, локти и горло были обтянуты коричневатым, эластичным материалом, похожим на кожу. Ну разумеется! Ведь кожаные переплеты скрепляют страницы книг, и с подобным существом должно быть так же. Несомненно, всегда помня о качестве, Смайк пустил в ход переплеты лишь антикварных книг.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, Гомунколосс остановился, дунул мне в лицо (изо рта у него пахло странно приятно – старыми книгами) и спросил:

– Ну? В чем дело? Хочешь услышать, чем кончилась сказка?

Я кивнул, хотя вопрос показался мне последней черной шуткой, которую он собирается сыграть со мной, прежде чем перерезать бумажным когтем горло.

Но Гомунколосс сказал только:

– Отлично. Ты, конечно, спрашиваешь себя, причем тут бумага. Почему узник здесь, хотя я так велик и силен и бояться мне некого. Почему бы мне не подняться и просто не вырвать Смайку сердце из жирного туловища? И вообще, зачем Смайк изгнал меня в катакомбы, если так высоко ценил мое литературное дарование?

На все вопросы Тень-Короля я ответил кивком. По всей видимости, я напрочь лишился дара речи. Попытайся я в этот момент заговорить, у меня вышло бы лишь кряхтение.

Тень-Король вернулся на свой трон, и, заметив, что их господин и повелитель успокоился, живые книги придвинулись ближе.

– Фистомефель Смайк все объяснил, когда я еще лежал привязанный у него в лаборатории, – сказал Гомунколосс. – И прежде всего про бумагу. Подойдя совсем близко, он многочисленными ручками стал гладить покрывающие меня позолоченные обрывки.

– Знаешь, что это за бумага? – спросил он. – Это древняя тайная бумага букваримиков. Тех букваримиков, которые много веков назад жили и работали в подземельях Книгорода и которых терзал панический страх, что их тайное знание, их драгоценные записи и рисунки могут выкрасть и употребить во зло ученые из верхнего мира. Потому они разработали сложную тайнопись, задуманную так, что и по сей день ее никто не расшифровал – я сам обломал на ней зубы. Но пугливым букваримикам этого показалось мало, слишком мало! Они создали сорт бумаги, которая настолько чувствительна к свету, что возгорается, как только на нее падает хотя бы единственный солнечных лучик, да что там, даже если ее касается лунный свет. Бумагу, которая может существовать лишь во тьме катакомб. – Убрав ручки, Смайк довольно усмехнулся. – С этих пор их тайная бумага вместе с тайным письмом – твоя новая кожа. Мы пропитали ее различными букваримическими составами, а после прикрепили к твоему телу особым книжным клеем, который не возьмет ни один растворитель. Если попытаешься сорвать ее, сам себя порвешь на куски. – Смайк погрозил мне несколькими пальцам. – Добыть столько редчайшей бумаги было не просто, но благодаря моим разнообразным связям мне это удалось. Ты даже представить себе не можешь, сколь ценным она тебя делает. Мы израсходовали на тебя невероятное число старых пергаментов, разодрали в клочья сотни записных книжек букваримиков, а обрывки аккуратно наклеили на части твоего тела, прежде чем снова их сшить. Слой за слоем, слой за слоем. Вот почему ты такой большой – на одну треть ты состоишь из бумаги. Если не считать возгораемости, этот материал исключительно прочный и выносливый. Ведь букваримики создавали его, чтобы их записные книжки сохранились на века. Но, как я уже говорил, достаточно одного солнечного или лунного луча, чтобы ты превратился в сноп пламени. Глубоко внизу, в темном изгнании катакомб ты сможешь вести долгую, долгую жизнь. Но на поверхности Книгорода сгоришь за несколько секунд.

– Так не высовывай нос наверх, дружочек! – вставил откуда-то сзади Клавдио Гарфеншток.

– Еще я позволил себе добавить тебе несколько органов, – продолжал Смайк. – Ты, конечно же, слышал про эксперименты, которые ставили на живых книгах букваримики. Заодно был достигнут невероятный прогресс в создании искусственных органов, к сожалению, по замонийским законам их использование запрещено. Я пересадил тебе новое сердце, работающее от алхимической батареи. Печень мы тебе сложили из печенок пяти быков, – такая продержится пару столетий. В мозгу у тебя теперь железа, когда-то принадлежавшая дикой горной горилле. Она управляет твоей яростью. Один особо могучий охотник за книгами согласился отдать тебе кое-какие мышцы – после того как почитал мои опасные книги. И нельзя забывать про орган, который большинство даже органом не считает: про кровь.

Подойдя к шкафу, Смайк достал большую пустую бутыль.

– Мы осмелились немного освежить тебе кровь. Благородной малостью. Самой благородной на свете. А именно, целой бутылкой кометного вина. Самого дорогого вина в Замонии. Видишь, на расходы мы не скупились.

Смайк небрежно бросил бутыль в угол, где она разлетелась дождем осколков.

– Говорят, смесь вина и крови в кометном вине вечна и дарует непреходящую силу. Иными словами, теперь в тебе бурлит своего рода источник вечной молодости. Но гораздо любопытнее мне кажется тот факт, что кометное вино проклято. А значит, теперь это проклятие носишь в себе ты. Что в конечном итоге делает тебя трагическим персонажем. Романтично, правда?

Червякул поглядел на меня с наигранным сожалением.

– Ну еще мы поменяли в тебе то и се, часть оставили органической, часть сделали механической. Не стану сейчас надоедать тебе подробностями. По своей энергии и новым способностям ты сам все поймешь, когда окончательно оправишься. При здоровом образе жизни ты протянешь в катакомбах несколько столетий.

Подойдя к лабораторному столу, он начал набирать в шприц желтую жидкость.

– Но у тебя ведь есть и другие вопросы! К чему, скажите на милость, столько хлопот. Почему бы нам просто тебя не убить? Но и на то есть простая и убедительная причина. Дело обстоит так. На поверхности Книгорода у меня все схвачено, а вот катакомбы – совсем другая история. Видишь ли, у меня нет никакой возможности, вмешиваться в тамошние дела. В последнее время охотники за книгами чересчур уж распоясались. Опасно расплодились. Стали слишком жадными. Слишком глупыми. И кое-кто, особенно полоумный мясник Ронг-Конг Кома, стали слишком уж могущественными и надменными. Короче говоря, я хочу, чтобы ты немного навел среди них порядок. Поэтому я сделал тебя таким сильным. Таким большим. Таким опасным. Я хочу, чтобы ты немного проредил их ряды. Сделаешь это для меня? – Смайк ухмыльнулся. – Знаю, что ты сейчас думаешь! Ты думаешь: «Да ни за что на свете я не стану подручным Фистомефеля Смайка!» Но и об этом я позаботился, а именно, дал знать охотникам, что за твою голову назначена солидная награда. А Ронгу-Конгу Коме пообещал самую большую. Если ты не пойдешь к ним, они придут за тобой. Они же понятия не имеют, насколько ты силен. Пока об этом не станет известно, ты уже больше половины отправишь на покой. Сам ты бессилен что-либо изменить: как только окажешься внизу, они будут наступать тебе на пятки. И поверь мне, я уж позабочусь о том, чтобы ты появился под гром литавр. – Смайк рассматривал жидкость в шприце. – Ты ведь теперь ходячая книга. Самая редкая, самая ценная и самая опасная, а потому самая желанная во всех катакомбах. Ты – то, из чего творятся легенды. А это приводит к последнему и, вероятно, самому животрепещущему вопросу: зачем я собственно придумал тебе такое применение. Ты ведь мне ничего не сделал! Ты ведь показал мне связку рукописей – только и всего. Чем же ты так для меня опасен?

На мгновение риторический вопрос Смайка повис в воздухе, червякул молчал, нагнетая напряжение.

И Гомунколосс тоже выдержал мучительно долгую паузу. Я изо всех сил подавлял в себе любые вопросы или замечания. Даже живые книги нетерпеливо завозились. Наконец Гомунколосс продолжил:

– Тогда я скажу тебе, в чем истинная причина. Ты слишком хорошо пишешь. – Хрипло рассмеявшись, Смайк поднял шприц. – В отличие от нашего бесчувственного друга Клавдио, я способен отличить хороший текст от дырки в бублике. Я прочел все твои произведения, включая историю про писательский блок. И должен сказать: еще никогда мне не попадалось ничего, столь сильного. Никогда! Твой рассказ заставлял меня смеяться и плакать, принуждал забыть про заботы и повергал в отчаяние. Короче говоря, в нем есть все, что должно быть в поистине хорошей литературе. И еще чуточку больше. Да что там, много больше. Гораздо больше! В одной-единственной твоей фразе заключено смысла больше, чем в некоторых книгах. И твои произведения пронизаны Ормом. Ормом такой интенсивности, какой я не видел ни в одном другом произведении. Я ввел твои стихи в ормометр букваримиков – и все алхимические батареи перегорели! Ты горячий, друг мой, – слишком горячий! – Смайк выжал из шприца последние пузырьки воздуха. – Давай выражусь проще. Если ты здесь, в Книгороде, опубликуешь хотя бы одну книгу, книжный рынок всей Замонии полетит в тартарары. А книжный рынок Замонии – это я. Твоя манера письма настолько совершенна, настолько чиста, что, столкнувшись с ней, уже ничего больше не захочешь читать. Она показывает, насколько посредственно все, что мы обычно читаем. Зачем тратить время на всякую ерунду, когда можно раз за разом перечитывать твою книгу? А знаешь, сколько сил и времени потребовалось, чтобы добиться в замонийской литературе именно нынешней отрегулированной и управляемой посредственности? И что еще хуже: ты можешь основать школу! Вдохновлять других писателей сочинять, как ты. Стремиться к Орму. Писать меньше, но лучше.

Червякул поглядел на меня так, будто искал понимания.

– Проблема в том, чтобы зарабатывать деньги – много денег! Нам не нужна великая, безупречная литература. Нам нужна посредственность. Барахло, хлам, массовый товар. Все больше и больше. Все более толстые книги ни о чем. В счет идет лишь проданная бумага, а не слова, которые на ней напечатаны.

Смайк выискал нужное место у меня на бедре, завел меж клочков бумаги полую иглу и вонзил ее мне в плоть.

– В общем и целом, – продолжал он, – с твоего появления на свет ты стал вымирающим видом. Ты одновременно первый и последний в своем роде. Ты величайший писатель Замонии. И тем самым свой собственный злейший враг. В твоей новой жизни под Книгородом я желаю тебе счастья большего, чем в старой. Ведь с сего момента она закончена.

С этими словами он впрыснул мне в кровь желтую жидкость, и я потерял сознание. Очнулся я уже глубоко в катакомбах. Рядом со мной лежал мешок с моими рукописями и пожитками, которые я принес с собой в Книгород, – меня изгнали вместе со всей моей жизнью. Из петляющих, заставленных древними фолиантами коридоров уже звенели крики охотников.

Охотник на охотников

Гомунколосс печально улыбнулся.

– Поверь мне, немного прошло времени, прежде чем я начал находить удовольствие в охоте на охотников. Первого я уничтожил, защищаясь. Голова у меня еще кружилась от ядов Смайка, я понятия не имел, кто я и где я, когда охотник уже заявился в своей дурацкой броне и с полным арсеналом оружия. Глядя как я, одурманенный, топчусь в туннеле, он, верно, подумал, что без труда расправится со мной.

Он поднял правую руку, силуэт которой на фоне свечи казался набором мясницких ножей, и задумчиво на нее уставился.

– Не следует недооценивать бумагу, – мрачно сказал он. – Тебе случалось обрезаться краем самого обычного листа?

Действительно случалось и неоднократно – при поспешной разборке рукописи или вскрытии письма: больно и крови много.

– Тогда ты, возможно, сумеешь представить себе, на что способен аккуратно сложенный и гладко склеенный пергамент с острым краем. Особенно если им орудует колосс с мускулами и повадками гориллы. Поверь мне, я был еще более ошарашен, чем охотник, когда он, заливаясь кровью, повалился передо мной на колени. И на том охота на меня разом закончилась. Теперь я охотился на них. – Гомунколосс опустил руку. – С первого же мгновения я почувствовал себя в лабиринте как дома. Нет, разумеется, я был растерян и сконфужен, в ярости и отчаянии, но ни секунды я не воспринимал мой новый мир как чуждый или опасный. Мне нравился запах мечтающих книг, нравились темнота и прохлада. Тишина и одиночество. Я заново родился в том царстве, ради которого Смайк меня сотворил. Мне не нужно было создавать новые миры, чтобы научиться жить в реальном. Катакомбы Книгорода понравились мне сразу, а лабиринт стал исполинским дворцом, в котором мне принадлежала каждая комната. Поначалу я даже не злился на Смайка. Когда развеялся дурман, я почувствовал, как во мне просыпаются небывалые силы, как в жилах бурлит такая свобода, словно я окунулся в чистейший Орм. Все страхи, все заботы с меня спали, – я был диким и свободным, как хищник в древнем лесу.

Каждый день новое тело преподносило мне какой-нибудь сюрприз: огромная сила и скорость, бесконечная выдержка или поразительное чутье, прочность моей новой кожи или невероятная способность видеть в темноте. Я слышал беззвучные крики летучих мышей и ощущал запахи насекомых.

Мне нравились тени в лабиринтах, и я нравился теням. Они укрывали меня от охотников, они давали мне слиться с собой, чтобы я мог внезапно вырасти из них и подобно призраку наброситься на врагов. Они меня убаюкивали и стерегли мой сон. Не удивительно, что в некоторых местах меня зовут Тень-Королем, но это самый неверный титул из всех. Тени лабиринта никому не подвластны.

Коротко рассмеявшись, Гомунколосс умолк.

– Ты говоришь про тени, которые тоже бродят и по этому замку? – спросил я.

Он поднял голову.

– Ты их уже видел? Да, про них. Но все по порядку! Одно за другим. В моем рассказе я еще не добрался до замка Тенерох. Еще далеко.

Я испугался, что он снова осыплет меня упреками, но он просто продолжил.

– У каждого охотника собственный стиль. Свой отличительный знак, индивидуальная броня, особое оружие, приемы охоты и убийства и так далее, которые предписывают им тщеславие и их кодекс чести. Они могут объединяться ради общих военных походов, но после снова разбегаются, ведь большинство из них закоренелые одиночки. С самого начала это было мне на руку, и по сей день они не поняли, что справиться со мной способны только сообща. Но тогда им пришлось бы поделить награду, а этого не допускает их жадность. Итак, я принялся за них по одиночке, уничтожал одного за другим и находил особое удовольствие в том, чтобы с каждым расправляться, сообразуясь с его же стилем. Злы-Злыдня, например, который любил преследовать своих противников так долго, что они теряли рассудок от страха, я свел с ума, целый год нашептывая ему из темноты, но никогда не показываясь.

Братьев Оддфридов Агго и Йедда – они из тех немногих охотников, которые работали вместе, – я довел до того, что они перерезали друг другу глотки.

Юссефа Исберина, которого называли Гробовщиком, потому что он предпочитал погребать своих противников под книгами, я похоронил под плесневелыми томами.

Но наибольшее удовольствие мне доставляло использовать как оружие собственное тело в схватке один на один. Мне казалось, будто день ото дня моя сила только прибывала. Если достаточно плотно спрессовать бумагу, она снова превратится в дерево. Руки у меня – крепкие, как корни, пальцы – острые, как дротики, зубы – как бритвы.

Некоторых охотников я затравливал благодаря моей бесконечной выдержке, пока наконец у них не отказывало сердце или весь организм целиком и они просто не падали замертво. Я заманивал их в пропасти и тупики или в их собственные ловушки. Я подстерегал их в самых невероятных местах, навещал даже в их тайных берлогах, и это нагоняло на них наибольший страх, так как они знали, что им уже нигде не укрыться. Некоторых я одурманивал и затаскивал в отдаленные туннели, куда они ни за что не решались ступить раньше, и где, вероятно, скитаются по сей день, если их не сожрали сфинххххи.

Поднявшись с трона, Гомунколосс медленно двинулся вокруг него, продолжая рассказ:

– Тут байки не врут, я стал тайным властителем катакомб, но никто не знал моего истинного лица, поскольку те, кто его видел, вскоре умирали. Так родились легенды и появились сотни различных вариантов и описаний того, кто или что я. Для одних я был зверем, для других – Духом, для третьих – демоном, насекомым или смесью их всех. Это пробуждало во мне гордость и дарило незнакомое ощущение власти, которым я все больше и больше упивался.

Хватало одного моего крика, одного моего вздоха, чтобы раз и навсегда опустошить целые области лабиринта. Достаточно было прикончить одного охотника за книгами, как легенды умножали их число до десятка, и еще две дюжины бросали свое ремесло. Некоторые считали меня полчищем теней, армией тьмы, легионом непобедимых призрачных солдат, марширующих по лабиринту и заживо пожирающих своих врагов.

Умолкнув, Гомунколосс уставился на меня мертвыми черными провалами глаз.

– Как, по-твоему, что чувствуешь, когда на руках у тебя столько крови? Когда все, что встречается тебе на пути, даже самые подлые и опасные обитатели катакомб, коченеют от страха? Чувствуешь ли ты себя виноватым? Раскаиваешься ли? Что скажешь? – Гомунколосс рассмеялся. – Нет! Напротив! Я чувствовал себя великолепно. Это было ощущение абсолютной, полнейшей свободы. Наконец-то я был свободен ото всех нравственных пут, от чувства вины, от ответственности, сострадания и прочей бессмыслицы. Я волен творить зло. В любой его форме. И можешь мне поверить: это величайшая свобода из всех. В сравнении с ней свобода художника – пустяк.

Гомунколосс вернулся на свой трон. До того его голос гремел и грохотал, словно он хотел оглушить самого себя, а теперь вдруг опал, превратился почти в шепот.

– Все мои духовные силы, которые до тех пор я вкладывал в писательский труд, я отдал искусству убивать. Я беспрерывно думал о том, какими еще зверскими способами отправить охотников в мир иной. И поверь мне, кое-что забавное я выдумал. Меня не беспокоило, что тени лабиринта отвернулись от меня. Я ложился спать, но они больше меня не укрывали. Я сознавал их присутствие, но не скучал по ним. Ведь я в них больше не нуждался. Какую защиту они могут дать такому, как я? Мне, Гомунколоссу, к кому никто не решался приблизиться? Кого боялись больше, чем смерти?

На миг он замер. Пламя свечей отбрасывало беспокойные тени на его расписанное рунами тело, и я постарался представить себе ужас охотников, когда перед ними неожиданно представало подобное чудище.

– Однажды в своих скитаниях я забрел в пещеру совсем близко к поверхности, которую один одержимый манией величия книго-князь забытой эпохи велел перестроить в тайный дворец. Там я попал в зал зеркал, пустовавший, очевидно, не одну сотню лет, так как паутина висела простынями, а сами зеркала затуманились от пыли. И вдруг зал начал вращаться под тихую мелодию, похожую на грустную детскую песенку, сыгранную на расстроенном механическом пианино. По круглым стенам зала тянулись, наверное, сотни зеркал, каждое в собственной золотой раме и каждое от пола до потолка. Одни были разбиты, другие мутные – в этих себя было не увидеть. Но несколько остались достаточно чистыми, чтобы я смог себя узнать. Уже целую вечность я не видел собственного отражения. Мой новый облик и физиономию Гомунколосса я лишь мельком видел иногда в отражении на щите противника или в луже воды, и тогда поскорей отворачивался. Но на сей раз со странной смесью удовлетворения и отвращения я присмотрелся внимательно. Впервые я увидел достоинство и силу, которые излучало мое могучее тело, а также осознал, какой оно внушает ужас. Меня пронизала дрожь счастья и страха. И я вспомнил то мое отражение, которым когда-то любовался в детстве, и желание стать в точности таким, как существо в зеркале. Таким же одиноким.

Я заплакал. Слез я не лил, ведь лишился их, когда Смайк невесть что учинил с моими глазами. Но я чувствовал то же, что и плачущий ребенок, которому кажется, что все его бросили. Ведь я понял, чем стал: подручным Фистомефеля Смайка, палачом, который упивается бессмысленным кровопролитием, лишь бы не вспоминать о том, чем был когда-то. Я увидел чудовище, в которое превратился. Не то, что создал Смайк. А истинного монстра, который спрятался глубоко за слоями бумаги и в рождении которого виноват был я один. Я разбил зеркала. Разнес их все в бешеной ярости. Гомунколосс закрыл лицо руками, и, тоненько попискивая, несколько живых книг подобрались к нему совсем близко, будто хотели его утешить. Он выпрямился.

– Был один охотник за книгами, который с давних пор особенно настойчиво меня преследовал, – продолжал он твердым голосом. – Он решался зайти в туннели, куда не рискнул бы спуститься ни один из его собратьев. Он снова и снова удивлял меня своими уловками, выдержкой и умом. Разумеется, я ему не показывался, но он настолько разбередил мое любопытство, что я начал его изучать.

– Канифолий Дождесвет, – негромко прервал я его.

– Правильно. Его имя я узнал от одного умирающего охотника, который также мне рассказал, что Дождесвет не обычный искатель приключений. Он охотится иначе. Он ищет иные книги. Он не подстерегает других, а пытается держаться от них подальше. Но больше всего меня поразило то, что все хотели его убить, но ему всегда удавалось сбежать или вывести врагов из игры. Однажды я даже помог ему, когда Ронг-Конг Кома решил заживо погрести его под книжным шкафом.

– Он искал тебя, чтобы стать твоим другом, – рискнул тихонько вставить я.

– Вот как? – удивился Гомунколосс.

Я задумался, стоит ли рассказать ему о смерти Дождесвета. Но счел момент неподходящим и решил отложить на потом.

– Тогда я начал задумываться о самом себе, – продолжал Гомунколосс. – Этот охотник показал мне, что в катакомбах возможно нечто большее, чем охота и бегство, убийства, пожирание и смерть. Он старался уйти от столкновения и схватки, а не искал их, как я. Здесь внизу скрывалось гигантское царство бесценного знания, и находилось оно в руках бандитов и убийц, диких зверей, крыс и насекомых, которые бессмысленно его разрушали, делали непригодным для обитания и однажды окончательно уничтожат. Дождесвет же как будто стремился к иному. Я подсматривал за ним, когда он писал заметки, и тайком читал их, пока он спал. Он хотел собрать величайшие сокровища катакомб не затем, чтобы ими обладать, а чтобы их сохранить и сделать доступными для других. Это внушало уважение, и я еще внимательнее стал наблюдать за ним, буквально не отставал ни на шаг. И всякий раз, когда он покидал катакомбы, я подходил все ближе к поверхности, все ближе к городу, чего ранее избегая. Все ближе к миру, который я старался забыть. И тогда случилось именно то, чего я боялся. Меня одолело любопытство, интерес к истинной жизни и свободе, и я начал наблюдать за жителями Книгорода через щели и дыры. Как близко к ним я очутился! Но оставалась магическая граница, которую мне нельзя было переступать. Гигантский спектакль разыгрывался всего в двух шагах надо мной, огромная сцена, на которой прямо у меня над головой творилась вечная трагикомедия, а я смотрел это представление с завистью и тоской. Это была жизнь, которой лишил меня Смайк, истинная жизнь в лучах обоих небесных светил, льющих свет на нашу планету, полная противоположность моему жалкому прозябанию в темноте. Я даже посещал чтения в «Каминный час»: сидел тихонько, как одинокий призрак под лестницей и слушал плохие стихи пьяных поэтов, точно это была музыка сфер. Я подглядывал за литераторами, когда они писали, сидя у себя в подвальных норах. Поверь мне, нет ничего более скучного, чем наблюдать за процессом создания произведения, но я не мог насмотреться, как какой-нибудь бледный, изможденный новичок карябает пером по дешевой бумаге. Так выглядел и я в состоянии высочайшего счастья, в прекраснейшие часы моей жизни.

И моя ненависть к Смайку становилась все чудовищнее, все больше заполняла мои мысли. Я составил план, как проникнуть в библиотеку червякула и там его подстеречь. Рано или поздно он туда спустится, и тогда я ему отомщу.

Но пытаясь попасть в это подземелье, я всякий раз терял дорогу в окрестном лабиринте и никак не мог попасть к своей цели. Смайки, вероятно, столетиями возводили защитные сооружения вокруг своих владений, бесконечно их совершенствовали, и эта библиотека была поистине недоступна – самая сложная головоломка катакомб. Дни, иногда недели уходили у меня на то, чтобы выбраться назад, а однажды я и в самом деле едва не погиб от жажды. В конечном итоге мне пришлось признать, что Смайк для меня недостижим. – Гомунколосс застонал. – И тогда я решил, как можно глубже спуститься в подземный мир и никогда больше не возвращаться. Я отрекся от моей жизни охотника на охотников и уходил все глубже в катакомбы Книгорода.

Даже свалка Негорода и окрестные кладбища, даже вокзал ржавых гномов показались мне недостаточно уединенными и заброшенными, я спускался все глубже и глубже. Вот как вышло, что я нашел замок Тенерох. Он напомнил мне безумные строения моего детства, словно в моем воображении я давно сам для себя его построил. И я сделал его своим домом. Здесь я нашел и дорогие мне тени, которые когда-то сбежали от меня и моей ярости. В Тенерохе мы наконец помирились.

Тут я рискнул задать Гомунколоссу один мучавший меня вопрос:

– Ты не знаешь, кто эти тени? Что они собой представляют?

– Должен признаться, не могу дать тебе дельного ответа, – отозвался Гомунколосс. – Я долго над этим размышлял и пришел к выводу, что это неуспокоенные души древних книг, которые были тут похоронены и забыты. И теперь они вечно оплакивают свою печальную участь. Одно можно сказать про Плачущие тени наверняка: они никому не желают зла. Если, засыпая, ты удостоишься чести быть укрытым одной из них, не бойся, дай ей убаюкать тебя. Сны, которыми она тебя наградит, чудесно красивы. Гомунколосс поднялся с трона.

– Я много сегодня рассказал. Даже не помню, когда в последний раз говорил так долго. Я устал. – Он направился к выходу из зала.

– Благодарю тебя, – крикнул я ему в след. – Благодарю за доверие и гостеприимство. Но ответь мне еще на один-единственный вопрос.

Хозяин замка остановился.

– Я твой гость или твой пленник?

– Ты в любой момент волен покинуть замок Тенерох, – отозвался Гомунколосс. – На свой страх и риск.

На том он ушел, и, перебегая из тени в тень, за ним потянулись живые книги.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации