Текст книги "«Волос ангела»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/volos-angela-75544.jpg)
Автор книги: Василий Веденеев
Жанр: Книги о войне, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Может быть, великому князю Сергею Михайловичу? Тоже хорош – генерал-адъютант, бывший начальник Главного артиллерийского управления, которое довел до полного разложения – ни снарядов, ни орудий, ни толковых людей. В январе шестнадцатого года его пришлось снять с поста, но, чтобы не болтался без дела, занимаясь интригами, пристроить полевым генерал-инспектором артиллерии при Верховном главнокомандующем…
От мыслей о родственниках Николаю Александровичу стало тошно, и он, жадно затянувшись, поднялся с кресла, подошел к окну. Вгляделся в уныло-безрадостную черно-белую графику пейзажа за толстыми, тщательно протертыми стеклами. Серое небо, черные ветки деревьев врастопырку. Снег, почти неуловимо для глаза, уже начал сереть, оседать, слеживаться, становясь плотнее, как свалявшаяся шерсть в руках неумелого шерстобита. Скоро он засинеет – придет март. А сейчас февраль, конец февраля – время веселой Масленицы с ее играми, тонкими кружевными блинами, поездками в гости, питием рябиновой наливочки, катанием на тройках с бубенцами под дугой, развевающимися лентами, вплетенными в гривы лошадей, балаганы, ярмарки, потехи и в конце Масленой недели как ее завершение и преддверие Великого поста – Прощеное воскресенье, когда все у всех просят прощения за невольные и нарочно нанесенные обиды и с лёгкими слезами умиления получают его. Хорошо было просить прощения в кругу своих родных – вроде как справил необременительную процедуру, выполнил ни к чему не обязывающий долг. Но сейчас близость Прощеного воскресенья показалась Николаю Александровичу глубоко символичной и страшной: отрекаться – это что же, все равно что просить прощения у подданных своих, а значит, у народа?! Просить ли? И простят ли его, уже прозванного народом – он это знал точно от жандармов, – Николашкой Кровавым.
А если просить, то как? Выйдя на площадь с непокрытой головой, преклонить колена, целовать крест…
Николай Александрович даже передернул плечами, отгоняя от себя дурные мысли – придет же такое в голову: просить прощения царю у своего народа! Рассказать кому – засмеют! Хотя что засмеют! Сама мысль просить прощения показалась крамольной, дикой, противоестественной, сумасшедшей! Представился на минутку Родзянко, человек нелюбимый, можно сказать, ненавистный, большеухий, очень коротко стриженный, как каторжник, с блестящими залысинами широкого выпуклого лба, черно-седой короткой бородкой и усами, торчащими щеткой над презрительно сжатыми губами, с пристальным взглядом внимательных глаз под припухшими веками. И он народ, и перед ним на колени? Эх, упустил время – надо было всей этой Думе, во главе с Родзянкой, действительно забрить лбы и погнать по Владимирке на каторгу! Вместе с большевиками. Впрочем, нет, тех надо было сразу под топор, а не на каторгу – с каторги они бегут, а после топора не побегаешь!
Дурак князь Волконский, шаркая лаковыми туфлями по паркету, изгибался угодливо, заглядывал в глаза, ловя ускользающий взгляд обожаемого монарха, лепетал подобострастно:
– Война одним концом бьет, другим голубит… С наступлением войны всякие разговоры о революции замолкнут. Вся страна будет объята одним патриотическим порывом…
Вот и приголубила – кругом красные флаги, рабочие демонстрации, солдатские комитеты. Все они, проклятые шаркуны паркетные и пустобрехи, лизоблюды дворцовые, довели его до края!
Николай Александрович отошел от окна, снова опустился в кресло, посасывая потухшую папиросу. Досадливо отбросил ее в хрустальную пепельницу – сознаваться, даже мысленно, самому себе в собственной виновности в происходящем в стране он не был намерен.
Проклятая страна, проклятый народ – бунтовщики по крови, в них текущей! Все им чего-то не хватает, все им чего-то надо, все им не так!
Вольно было ему двадцать три года подряд именовать себя хозяином земли Русской, равнодушно-презрительно глядеть, как покорно склонялись перед ним головы придворных, как смолкали разговоры, как все замирало при его приближении. А теперь не будет ничего, уйдет в небытие сладкое бремя власти, безграничной, безотчетной, необъятной…
Но что-то останется? Должно же остаться! Почему он так испугался, отчего? Разве его семья станет нищей и будет просить подаяния у таких, как Родзянки? Нет, достаточно денег в разных банках, несметные тайные сокровища принадлежат ему, хотя мало кто знает об этом. Эрмитаж? Да, это бесценно, но он всегда предпочитал гвардейские пирушки в шатрах на биваке, когда приказывали подать шампанского и кликнуть песенников, когда можно было не стеснять себя этикетом, не оглядываться на присутствие дам и вволю порезвиться. Там было веселее, чем в строгих залах, со стен которых на тебя смотрит вечность, запечатленная в полотнах старых мастеров; идешь из зала в зал, а так и чудится, что она следит за тобой пустыми глазницами скульптурных портретов римских императоров, тускло и тяжело мерцает в золоте реликвий и лукаво подстерегает тебя, спрятавшись в камеях и инталиях. Старинные иконы всегда казались ему ближе и понятнее, проще, что ли. Да и привычней они, роднее. Не с них ли и начнется его новое восхождение к вершинам власти, не они ли указывают ему скрытый от других путь?
Царь встал, подошел к киоту, сам поправил фитилек у лампады. Мысль об иконах показалась ему достойной, по-маккиавеллиевски тонкой, полной потаенного смысла и очень благородной.
Да, решено, именно с них он и начнет! Именно с них. Огромные, страдальческие, словно обращенные взглядом в неведомую глубину внутри себя глаза святого угодника на иконе, перед которой он стоял, как будто взирали с одобрением, поощряя свершить задуманное.
Протянув руку, Николай Александрович осторожно коснулся кончиками пальцев теплого, чуть шероховатого слоя краски на поверхности иконы. Положил на нее всю ладонь и замер, чувствуя, как уходит прочь зябкое ощущение в спине, затылке, пропадает тянущая боль в темени. Вот оно – спасение! Вот они – его тайные сокровища!
Все эти нудные разговоры об отречении потребуют времени, потом тягостная процедура, потом еще что-то, потом еще… А пока он отдаст распоряжение верным людям собрать все ценнейшие старинные иконы и спрятать. Их много, этих икон, – не одна, не две, не десяток. Иконы стоят огромных денег, на которые потом можно будет вооружить, поставить под свои знамена тысячи людей, тех, которые не верят идее, но зато поклоняются золотому Молоху и готовы за него идти в огонь и воду.
Вот икона Николы Морского, покровителя всех моряков, путешествующих и его святого патрона, станет первой. И разве он сам не пускается путешествовать в неведомое, приняв решение об отречении? Пусть в этом тяжком пути его невидимо охранит Никола, осенит своей благодатью, отведет происки врагов, приблизит час нового, великого торжества.
Царь убрал руку, отошел от иконы на шаг, истово перекрестился и, опять усевшись в кресло, потянулся за новой папиросой: надо все хорошо обдумать, взвесить – иконы не иголка, просто так не спрячешь. Но где умный человек может хранить их, не вызывая ни малейшего подозрения? Церковь! Конечно, в церквах!
Решено: все ценные иконы немедленно отправить в разные города, в первую очередь в Москву, и поместить в церквах – там их не додумаются искать, а когда придет время, его люди будут знать, где найти их.
Следом за иконами придет черед и других ценностей: им тоже найдутся надежные места – велика Россия. Не у нее отбирает он часть славной истории, пряча иконы, – он только берет по праву хозяина то, что ему принадлежит в этой огромной стране. Народ? Его народ еще тысячелетия не сможет понять, какую ценность представляют собой эти иконы, – куда им, темным, малограмотным, а то и совсем неграмотным мужикам, знать об Андрее Рублеве, Феофане Греке, Данииле Черном, Симоне Ушакове? И разве все берет он себе по праву самодержца из принадлежащего ему? Нет, только самую малость. Кому оставлять – Родзянкам, народу? Что такое его народ – серая, нет, даже темная масса, жадная, злая, жестокая, поднявшая над своими головами штыки винтовок и красные знамена, готовая растоптать, смести все, что было и есть ему так дорого. Оставить им? Никогда!
Посмотрим, как все повернется, – при необходимости можно будет вывезти иконы за границу, как и другие ценности. Пусть только кто-нибудь посмеет назвать его вором – все это его, его! И больше ничье. Только его! Он был, есть и будет хозяином всей земли Русской, всей России – неважно, сидя на троне или сойдя с него…
* * *
Из сводок департамента полиции за 1917 год:
„Во Владивостоке, на Северном проспекте, в собственном доме Калантаихи, принадлежащем мещанке Марии Калантаевой, 65 лет, с уголовным прошлым, произведены облава и обыск. Под кроватью одной из комнат обнаружен крестьянин из ссыльных Ф.А. Горовой, найдены золотые вещи, выкраденные из японского часового магазина, оружие, боеприпасы.
Помощники полицмейстера М.М. Крамаргук и С.М. Петров обложили притон Христины Пинчук, где был задержан ее сожитель из ссыльных крестьян Иван Вятко-Вятский; третий член банды, Гаврила Зюльков, задержан в квартире известной полиции Софьи Гольбурд…
В Харькове в январе сего года ограблен банк Общества взаимного кредита приказчиков. Похищено ценностей на два с половиною миллиона рублей. По сведениям Харьковской сыскной полиции, в ограблении банка принимали участие тридцать четыре человека. Двадцать три задержаны в городе Харькове, одиннадцать – в Москве. По показаниям задержанных, подготовка к ограблению стоила им двадцать тысяч рублей, из которых восемь тысяч пошло на поддержание членов воровской группы и одиннадцать тысяч – на приобретение специальных машин и орудий взлома. Главарем преступной группы являлся известный полиции Шевчик, его помощником – уголовник Буйвин. Начальником Харьковской сыскной полиции А.А. Курнатовским было направлено специальное сообщение в Москву, начальнику Московской сыскной полиции К.П. Маршалку о совершенном преступлении и приметах воров…
В Петрограде 14 января на Пироговской набережной найдена брошенная машина со снятыми шинами, а в ней окровавленная шуба. Машина являлась таксомотором. Удалось установить имя шофера – Иоганнес Лийн (Каменноостровский проспект, 73). Хозяин машины Петр Каббин (Спасская, 27) пояснил, что Лийн 13 января выехал на стоянку к Гостиному Двору и более не возвращался.
Вечером 14 января Царскосельской полицией на шоссе между Царским Селом и Пулковом в снегу был обнаружен труп мужчины с четырьмя огнестрельными ранениями. Екатерина Лийн опознала мужа. По данным, имевшимся у сыскной полиции, убийцей являлся Шурка-студент, часто посещающий чайную „Пальма“ (д. 21 по Разъезжей ул.) и встречавшийся там с Мишкой-шофером и Колькой-наборщиком. 15 января в чайной „Пальма“ задержан Колька-наборщик – безработный крестьянин Архангельской губернии Н.В. Позднеев-Александров (проживал в доме 14 по Боровой ул.). Позднее задержан Мишка-шофер – безработный крестьянин Новгородской губернии М.Г. Зайцев. Шурка-студент был задержан в чайной „Венеция“. Оказался безработным крестьянином Псковской губернии Сметаниным А.М., 25 лет…
В Москве за март 1917 года задержано 49 беглых каторжников и 380 воров. Совершено 122 крупные и 250 мелких краж, 68 грабежей, 5 убийств, 14 покушений на самоубийство. Случилось 24 пожара. Пьяными задержано 285 человек…“[5]5
Официально продажа спиртного была в то время запрещена.
[Закрыть]
Такое „наследство“ готовила старая Россия Республике Советов.
* * *
Поздно ночью Пашку Заику разбудил осторожный стук в дверь. Приподняв от подушки голову, он прислушался – может, почудилось?
Дом, где обосновался Пашка Васильев после суда над Антонием, был на окраине Питера, плотно застроенной сараями, с заботливо уложенными к зиме поленницами дров, заросшей кустами дикой сирени, которую в пору цветения ломали все, кому только не лень. Бревенчатые домики и сараи тесно лепились друг к другу, заборы и палисадники образовывали целый лабиринт глухих закоулков, изобиловавших скрытыми лопухами и полынью проломами, лазами. Случайно попавший на эту окраину человек сильно рисковал: в лучшем случае он мог только просто заблудиться, а то и не выбраться оттуда вообще. Зато обитатели слободки на окраине Питера чувствовали себя здесь в полной безопасности: полиция заглядывала сюда очень редко, да и то, получив мзду, тут же исчезала.
Стук повторился, уже настойчивый, по-хозяйски громкий. Быстро соскочив с кровати, Пашка схватил одежду в охапку и на всякий случай метнулся к окну, выходившему в густой сад.
– Иду, иду… – шаркая ногами в обрезанных валенках, прокричала глуховатая старуха, хозяйка домика. Прикрывая ладонью свечу, она подошла к двери. – Кого это несет?
– Домна?.. – раздался в ответ знакомый, чуть хрипловатый голос. – Отворяй, свои!
Домна загремела запорами, и в дом вошел похудевший, одетый в поношенное пальто с чужого плеча Антоний. Пашка, бросив свою одежонку, вышел ему навстречу.
– Сбежал?
– Керенский отпустил… – усмехнулся Антоний, тяжело опускаясь на лавку у стола. – Соберите мне быстро пожрать чего… Водка есть?
Пашка кивнул и полез за печь, загремел там посудой. Домна, охая и причитая, начала собирать на стол.
– Ну, за здоровье Саши Керенского… – Антоний опрокинул в рот водку, со стуком поставил стакан, захрустел луковицей. Пашка услужливо подвинул ближе к нему тарелку с вареной бараниной. – Он к нам сострадание имеет, наверное, потому, как сам из адвокатов. Я слыхал, тут Корнилов на Питер шел? Вот тот бы не помиловал – и своих, и чужих, всех бы перевешал. А Саша Керенский, тот молодец… Чего нового? Работал без меня?
– Так, по мелочи… – Пашка тоже налил себе водки. – Знакомый твой присоветовал тихо сидеть пока.
– Ладно… Отоспимся и надо будет переодеться, а то в рванье ходить неудобно. Попался в дороге один черт, ободрал в карты, хотел было с ним разобраться, да их целая компания оказалась… Ну, пришлось так. – Антоний кивнул на валявшееся у порога пальто.
– Во… – не утерпев, похвастался Пашка, доставая офицерский наган.
Антоний взял, повертел, рассматривая:
– По нынешним временам – нужная вещь! Завтра мне добудь. И патронов поболе. Понял? Схожу к знакомому – должен помочь деньгами на первое время. А потом, думаю, грохнем здесь ювелирный магазин или какую квартиру побогаче и тут же махнем в Первопрестольную. В Питере сейчас нехорошо, в Москве вольготней. Пока ехал, наслушался – бастуют, солдаты, комитеты, большевики, меньшевики, матросы… В Москву подадимся. Да, еще сходишь инструмент закажешь, знаешь, какой надо. А про меня молчи!
Насытившись, откинулся от стола, закурил.
– Сентябрь на исходе… Почти два года отмотал. За все теперь поквитаюсь…
* * *
Старая Россия умирала тяжело, судорожно цепляясь за проходящее время, не понимая того, что оно для нее уже кончилось. Еще 27 февраля в России было свергнуто царское самодержавие. В стране установилось двоевластие: с одной стороны, существовало Временное правительство, представлявшее диктатуру буржуазии, с другой – Советы, проводившие в жизнь диктатуру рабочих и крестьян, революционно-демократическую диктатуру самых обездоленных масс страны. Это вело Россию к новым классовым битвам за власть, которую неизбежно – и это доказала история – должны были взять большевики. Сразу же после свержения самодержавия ими была поставлена новая задача. 3 марта) 1917 года на митинге рабочих и солдат в Петрограде принята резолюция:
„1. Временное правительство не является действительным выразителем народных интересов: недопустимо давать ему власть над восставшей страной хотя бы на время; недопустимо поручать ему созыв Учредительного собрания, которое должно быть созвано в условиях безусловной свободы.
2. Совет рабочих и солдатских депутатов должен немедленно устранить это Временное правительство либеральной буржуазии и объявить себя Временным революционным правительством“.
Немедленно не получилось – еще слишком крепки были реакционные силы. Но ликующая толпа встречала на Финляндском вокзале Ленина, слушала его речь, произнесенную с башни броневика; боевой программой партии стали „Апрельские тезисы“, в августе – сентябре написана Лениным знаменитая работа „Государство и революция“, разрешившая основной вопрос – об отношении социалистической революции к государству. Большевики уже готовы были взять власть.
И вот он приблизился, тот день, – двадцать пятое октября 7, поднял якорь и вошел в Неву крейсер „Аврора“, ощетинившись штыками, шли к Смольному отряды Красной гвардии и революционных балтийцев, готовы к выступлению солдаты в казармах…
А что же старая Россия? Как безнадежно больной, себялюбивый, эгоистичный и неумный человек не хочет верить в близость конца, так и она не хотела верить в неминуемость краха.
Двадцать четвертого октября 1917 года самая распространенная в Москве, да и, наверное, во всей старой России, буржуазная газета „Русское слово“, располагавшая информацией о жизни страны и за рубежом, писала на своих страницах:
„Союз русской интеллигенции (сознательных граждан) извещает Москву и Россию о том, что знакомство с его программой и запись в члены производится ежедневно в меблированных комнатах на Сретенке…
Партия народной свободы (кадеты) сообщает, что в Алексеевском народном доме состоится доклад А.П. Давидова „Текущий политический момент и предстоящее Учредительное собрание““…
Правление акционерного общества курорта „Кавказская Ривьера“ (г. Сочи) объявляло в газете: „Правление извещает господ акционеров о том, что дивиденд за 1916 год по акциям курорта Сочи будет оплачиваться Русско-Азиатским банком. Ввиду настойчивых просьб сим уведомляем, что акции курорта второго выпуска давно полностью распроданы…“
Истекающая кровью армия еще сдерживала на фронте натиск немецких и австро-венгерских частей. Из ставки сообщали:
„Северный, Западный, Юго-Западный и Румынский фронты – перестрелка патрулей и действия разведывательных партий.
Кавказский фронт – ничего существенного.
Балтийское море – без перемен.
Другие новости: морской бой в Каттегате. Керенский о помощи союзникам“.
Из Петрограда сообщали:
„В Совете Российской Республики – прения о внешней политике. С речами выступили Пошехонов, Потресов, Соколов, Терещенко.
Петроградские Советы делают все усилия, чтобы подчинить своему влиянию Петроградский гарнизон.
Вчера Военно-революционный комитет совета разослал в военные части предписания не подчиняться распоряжениям военного начальства, не подписанным комитетом, и назначил во все части комиссаров…
Ввиду нерешительности, проявляемой начальником военного округа полковником Полковниковым, Керенский вызвал начальника штаба округа полковника Багратуни, которому даны были инструкции потребовать от Петроградских советов аннулировать телефонограммы Военно-революционного комитета о неподчинении штабу…
Правление акционерного общества „Скороход“ приглашает пайщиков на чрезвычайное общее собрание. Предметы занятия: вопрос об увеличении основного капитала…
Господин Йорданов имеет честь сообщить, что готов приобрести до пяти-шести тысяч квадратных саженей земли для постройки фабрики…“
Вечером двадцать четвертого октября 1917 года в Московском драматическом театре шла пьеса „Павел I“, в Камерном театре – „Фамира Кифаред“. В театрах легкого жанра – „Зеркало девственниц“, „Игривые воспоминания дедушки“, „Политические беседы извозчиков“, „Российский Наполеон“, „Шпанская мушка“, „Принцесса долларов“, „Король веселится“, „Ко всем чертям“, „Блудлив, как кот“, „Дон Померанцо и Дон Помидоро“. Объявлен бенефис Вертинского…
Двадцать пятого октября 1917 года старая Россия умерла…
И наутро вышли из-под ленинского пера чеканные строки:
„К гражданам России!
Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.
Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства, – это дело обеспечено.
Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!“
* * *
Для Поэта не стоял вопрос о том, принять или не принять совершившуюся революцию. Он выстрадал ее вместе с народом, выстрадал в душе, в стихах, которые тоже можно считать партийной работой.
Он уже не служил в армии с первого августа. Был снят со всех видов довольствия как негодный к службе. Но счел себя мобилизованным революцией. Он сам о себе писал: „Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось…“
* * *
Пожилой, заросший бородой солдат в мятой шинели бережно расправил на заскорузлой ладони листок сероватой бумаги военного времени. Усердно шевеля губами – какая уж у него грамота! – по складам прочел: „К гражданам России!“
Такие на первый взгляд простые слова воззвания на еще сыром, прямо из типографии, листке словно звенели призывным набатом. Привычно закинув винтовку за плечо, он бережно сложил листок, убрав его за подкладку потертой солдатской папахи с красной ленточкой вместо царской кокарды, поближе к тщательно свернутым Декретам о мире и о земле.
Прав, ох как прав был тот парень в окопах, которого отдали под суд за избиение фельдфебеля Карманова, издевавшегося над солдатами. Слышно было, сбежал он от суда-то. Может, приведется еще встретиться, поговорить. Жив ли?
* * *
Федор Греков был жив. Он сидел в шумной, прокуренной насквозь комнате Смольного перед устало щурившим глаза товарищем из ЦК РКП(б)…
– Вот что, Федор. Тебе, как проверенному и стойкому партийцу, будет ответственное задание.
– Что надо делать?
– Будешь помогать бороться с контрреволюцией.
– Смогу ли?
– Надо. Сейчас каждый человек на счету. Все мы не родились министрами, но теперь наша власть, пролетарская, и будем учиться ее защищать от всех врагов – и тайных, и явных…
Через час Федор Греков уже поступил в распоряжение коменданта Петроградского военно-революционного комитета – худощавого, высокого человека в длинной солдатской шинели и кожаной фуражке.
Человек говорил с заметным акцентом, особенно когда волновался, много курил, разговаривая, смотрел прямо и требовательно в глаза собеседников. Его звали Феликс Эдмундович Дзержинский…
Бывший штабс-капитан Воронцов, пристроив поудобнее искалеченную ногу на стуле, пододвинутом к кровати, отсиживался в своей комнате в Москве, на Ордынке. За темными окнами где-то постреливали. При каждом доносившемся из-за плотно завешенного окна звуке выстрела Андрей Воронцов болезненно морщился.
Снова стреляют! Русские в русских. Не хочется знать ни правых, ни виноватых в этой непонятной для него сумятице политической жизни. Придется все же выбирать? А он не желает! Не желает, и все! Шел бы к черту каждый, кто хочет стрелять, хватит, он уже настрелялся, пусть теперь стреляют без него. И те, и другие. Он не палач своему народу, а в бывших товарищей по офицерскому корпусу он тоже целиться не станет.
Да и какой из него вояка – хромой, с палкой, без которой он не может сделать и шагу, с простреленными грудью и плечом, а раны так ноют. Или это ноет душа, оттого, что те, за окнами, не могут понять простой истины – нельзя русским стрелять в русских!
Воронцов опустил вниз руку, нашарил початую бутылку самогона, которую выменял на толкучем рынке, поднес к губам, глотнул обжигающей жидкости. Тыльной стороной ладони отер губы. Почувствовал колющую щетину на подбородке.
Сколько он уже безвылазно сидит дома? День, два, неделю? Время смешалось. Но он будет сидеть, пока не перестанут стрелять. Пока не перестанут…
* * *
Анатолий Черников, часто моргая красными, слезящимися от недосыпания глазами, вычитывал принесенные из типографии газетные полосы. На еду и сон времени не хватало – прямо за работой прихлебывал из стакана остывший морковный чай и бросал в рот крошки, которые отщипывал от скудной хлебной пайки.
Какое время, какие люди! Гиганты! Нет, он рад, он счастлив, что застрял в Петрограде, что судьба свела его с такими людьми. Когда-нибудь потом, как только появится свободное время, он обязательно напишет роман об этих людях, чтобы мир знал правду величайшего события в истории человечества, которое произошло в России. В его России! Правду о великой революции!
– Товарищ Черников! – подошедший к его столу матрос подал ворох новых листов. – Быстрее, пожалуйста, очень просят.
– Да-да, я сейчас, сейчас…
И остро отточенный синий карандаш, зажатый тонкими пальцами Черникова, снова заскользил по строкам будущего номера „Известий“:
„От комиссара Петроградского градоначальства.
Предлагаю служащим канцелярии Петроградского градоначальства явиться на работу. Не явившиеся в течение второго ноября будут считаться уволенными…
В ноябре месяце по основной карточке будут отпущены продукты по следующим нормам:
Хлеб – 1/3 фунта в день.
Крупа – 1 фунт по первым двум крупяным купонам.
Сахар – 2 фунта в месяц по 1 ф. на каждый купон.
Яйца будут отпущены лишь для детей.
Чай – 1/4 фунта на ноябрьский купон. Выдача чая по октябрьским купонам отменяется…
Народный суд, или Военно-революционный суд Выборгской стороны есть первая практическая попытка организации не казенного, а народного суда, предпринятая Выборгским районным советом раб. и солдатских депутатов. Все дела решаются публично, при активном участии гостей. Суд преследует задачи борьбы с воровством, пьянством, хулиганством, спекуляцией и т. п. и старается моральным воздействием исправить неуравновешенные преступные элементы. Можно отметить еще как меру наказания – это снимание с учета в заводе, исключение из рабочей среды…
ВСЕМ ИСТИННЫМ ГРАЖДАНАМ
Военно-революционный комитет постановляет: хищники, мародеры, спекулянты объявляются врагами народа…
Украинский военно-революционный штаб в Петрограде обратился к нам с просьбой дать ему возможность выбрать из Эрмитажа и Преображенского гвардейского собора хранящиеся там украшения, национальные реликвии (знамена, бунчуки, грамоты и пр.) и возвратить их Украине.
Революционное правительство республики Российской торжественно возвращает Украине ее национальные реликвии, несправедливо отобранные у нее грубой рукой Екатерины II…
В бюро печати при Совете народных комиссаров требуются репортеры на постоянное жалование. Необходимы партийные рекомендации. Смольный институт, 2‑й этаж, комн. 49…“
* * *
В камине жгли бумаги. Листы, исписанные мелким и крупным почерком, отпечатанные на машинке, исчерканные и почти чистые, одинаково сжимались, охваченные огнем, в какое-то неуловимое мгновение коробились, темнели и, ярко вспыхнув, оставляли после себя ломкий, похожий на черный муар пепел. А пламя жадно охватывало, ненасытно пожирало все новые и новые пачки, которые подбрасывали, вороша горящие листы бумаги медной кочергой с витой ручкой, молчаливые, одетые в темные строгие костюмы люди разных возрастов.
Все они были озабочены и не скрывали этого. Нет, никто не произносил ни слова, боясь потревожить хозяина кабинета, просматривавшего бумаги у своего стола перед тем, как отдать их на сожжение, – он делал это быстро, не выпуская изо рта дымящейся сигары.
Озабоченность одетых в темное людей была видна в поспешности, искоса брошенных на хозяина кабинета встревоженных взглядах, торопливом шарканье кочерги по вороху горящих бумаг.
За темным окном вразнобой грохнуло несколько винтовочных выстрелов. Один из молчаливых людей неслышно вышел, плотно притворив за собой дверь. Хозяин кабинета оторвался от бумаг, бросил недокуренную сигару в пепельницу и подошел к окну, немного раздвинув тяжелые шторы, всмотрелся сквозь стекло в холодную темень ноябрьского вечера.
На углу, около круглой афишной тумбы, горел небольшой костер – грелись солдаты в лохматых папахах, несколько матросов, какие-то штатские в бобриковых пальто и шапках пирожком. Пламя костра бросало отблеск на штыки солдатских винтовок, на красные банты на груди вооруженных матросов и штатских.
Хозяин кабинета досадливо задернул штору и вернулся к столу. Скоро, очень скоро он будет вспоминать все это как кошмарный сон: окунется в привычную, мило-размеренную жизнь, где не отрекаются от престолов цари, не встают во главе временных правительств переодевающиеся в женское платье бездарные адвокаты, готовые бросить свою страну на произвол большевиков. Боже, если бы ему года два назад сказали о том, что произойдет в России, он бы только рассмеялся в ответ.
Да, царь изжил себя. Не только царь, но и самодержавие как система правления. Кто спорит, это так, но чтобы к власти пришли ЭТИ? Слишком, да-да, слишком! Просто новая французская революция, да и только. Даже, пожалуй, это будет пострашнее, чем в восемнадцатом веке. Остается только ждать и надеяться на недолговечность власти большевиков. Хотя… каких только кунштюков не выкидывала история.
Впрочем, здесь тоже есть свои любители поиграть в бонапартов. К примеру, тот же генерал Лавр Корнилов. И разве он один? Нет, господа большевики, захватить власть – это легко, а вот удержаться на бешеном жеребце, имя которому верховная власть государства!.. Посмотрим, посмотрим.
Хозяин кабинета взял новую сигару, раскурил от зажженной свечи на столе. Машинально повертел в руках гильотинку. Невесело усмехнувшись, отставил ее подальше.
Стоит ли навлекать на ночь глядя дурные мысли? Новая власть пока еще не очень карает, больше уговаривает, но разве они смогут долго обходиться одними разговорами? Власть – это в первую очередь принуждение, в том числе и принудительная ликвидация врагов существующего порядка, а врагов у этой власти, которая назвала себя несколько неожиданным словом „советская“, хватает. Они не будут уговаривать – они начнут решительно действовать. Но действие рождает противодействие не только в мире физических законов, а и в политике. Что же, он всегда готов помочь тем, кто заинтересован в восстановлении привычного им образа жизни. Все равно какого: монархического, с Учредительным собранием, под протекторатом или без него – лишь бы не ЭТИ! Однако главное заключается в том, что теперь помогать им он сможет издалека, оттуда, где все так привычно и спокойно.
Он достал часы, щелкнула, откинувшись, крышка с монограммой. Стрелки показывали десятый час – уже пора прибыть гостю. Если бы тот знал о приготовленном для него сюрпризе, то, наверное, не очень бы торопился. Но вот и он. Точность. Чувствуется хорошая школа.
Один из молчаливых людей в темном костюме ввел в кабинет гостя – светловолосого, худощавого человека без особых примет.
Повинуясь движению бровей хозяина кабинета, одетые в темные строгие костюмы люди, тихо шагая по толстому ковру, оставили его и пришедшего одних. Закрылась дверь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?