Текст книги "«Волос ангела»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/volos-angela-75544.jpg)
Автор книги: Василий Веденеев
Жанр: Книги о войне, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Неужели побочный потомок герцогов Мальборо, уже в тридцать два года ставивший после своей фамилии буквы Р. С., означающие, что он является тайным советником, не сможет понять его, посвятившего всю жизнь тайной службе на благо Империи? Нет, они найдут общий язык, обязательно найдут!
Корм в пакетике кончился. Лебеди, ожидавшие новой подачки, разочарованно кружили около берега, время от времени опуская в воду свои клювы, словно поощряя человека, стоявшего на берегу, бросать и бросать им крошки.
Бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков улыбнулся в ответ на незамысловатое попрошайничество птиц и дал себе обещание: если все будет благополучно, не забыть прийти сюда снова. Он купит каждому лебедю по пакетику корма и щедро высыплет в воду их содержимое – пусть у птиц тоже будет праздник. Но сначала надо добиться, чтобы праздник был у него самого!
Взглянув на часы, он заторопился к выходу из парка – приехать рано неприлично, а опоздать совсем непристойно.
Гувернантки уже уводили детей, на аллеях стало тише, появились пожилые пары седеньких старичков, трогательных своей заботой друг о друге. Мелькнула мысль, что он, всю свою жизнь занимаясь служением разведке Империи, не мог уделить жене должного внимания, может быть, что-то важное ушло с этим от него, может быть, он лишил себя чего-то такого, о чем не расспросишь седых старичков?
Нет, он всегда старался быть хорошим мужем и отцом, старался, чтобы семья ни в чем не нуждалась, и считал себя порядочным человеком. И ничто не сможет поколебать его уверенности в этом.
Быстрым шагом пройдя к воротам парка, он жестом приказал шоферу подъехать ближе, уселся в машину. Прочь все, мешающее идти к цели без колебаний: надо предстать перед ожидающим его политиком полностью уверенным в реальности и необходимости исполнения задуманного. Только так – уверенные в себе люди чаще выигрывают, чем подверженные сомнениям, а он должен выиграть.
* * *
Приветствуя гостя, сэр Уинстон поднялся из-за своего большого стола, заваленного бумагами, сделал несколько шагов навстречу, подал большую пухлую руку, требовательно и испытующе заглянув в выпуклые, орехового цвета глаза визитера.
Перекатив из угла в угол рта свою неизменную сигару, политик сделал радушный жест в сторону больших кожаных кресел:
– Прошу.
Бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков знал толк в деловой обстановке: усаживаясь в кресла, он незаметно огляделся – все вокруг свидетельствовало о приверженности политика к комфорту. Бросился в глаза не вписывающийся в интерьер портрет пожилой женщины, стоявший на рабочем столе. Перехватив взгляд гостя, сэр Уинстон охотно пояснил:
– Моя няня. Ее звали Эверест. Мы любили друг друга, и в память об этой сердечной привязанности я всегда держу ее портрет на своем столе. Каждый может иметь право на маленькие слабости, и, согласитесь, редко кто любит нас так бескорыстно и преданно, как в детстве, и редко кого мы потом одариваем в ответ такой же любовью. У вас была няня?
– Да, конечно…
О многословии и любви к напыщенным тирадам, отличавших сэра Уинстона, гость знал. Знал он также и о том, что с детства потомок герцогов Мальборо не выговаривал букву „с“ и потому строго следил за своим произношением, вырабатывая приемы, позволяющие максимально скрывать дефект своей дикции. Надо признать, что делал он это весьма ловко.
Сэр Уинстон раскурил потухшую сигару, прошелся по кабинету, потом, словно спохватившись, предложил сигары гостю. Сигары и виски. Тот отказался. Он ждал, когда разговор начнет сам сэр Уинстон.
Тем временем расхаживавший по кабинету политик не торопился приступить к делу, которое привело к нему одного из высокопоставленных представителей секретной службы. Он хотел сначала составить себе по первым впечатлениям определенное мнение об этом человеке, долго жившем в России и, несомненно, знающем о каких-то, еще не известных сэру Уинстону, замыслах, созревших в тиши кабинетов разведывательного ведомства. Иначе зачем бы он просил о встрече? Нет оснований сомневаться: будет разговор о русских делах – они сейчас у всех на уме, и весьма отрадно, что и секретная служба его величества не стоит в стороне от проблемы борьбы с большевистской угрозой. Что они там надумали? Пожалуй, пора начинать, а то молчание становится неприлично долгим.
– Я рад нашей встрече, – начал беседу сэр Уинстон, привычно обходясь нейтральными фразами, – встрече единомышленников, призванных заботиться о благе Империи. Надеюсь, наш разговор будет весьма конструктивным и деловым. Видимо, я не ошибусь, предположив, что речь пойдет о России?
– Вы правы, сэр, – согласно наклонил голову гость. – Я просил о встрече с вами, намереваясь повести разговор о русских вопросах.
– О, русский вопрос! – тут же подхватил политик. – В январе двадцатого года мы все-таки были вынуждены снять блокаду с Советской России, и тут же большевики начали заниматься хозяйством, не забывая при этом оглядываться на генерала Врангеля и Польшу. Войска союзников оставались на Дальнем Востоке, в Закавказье. Крым вообще, по оценкам прессы и военных, считался неприступным бастионом, откуда планировалось начать новое, победоносное наступление. Но… Нашим надеждам не суждено было сбыться. Это печально… – Он выпустил клуб сизого сигарного дыма и отхлебнул из зажатого в левой руке хрустального стакана, наполненного виски. – Зря пренебрегаете спиртным, оно будоражит работу мозга. В известных пределах, конечно… Так вот, тогда Советы получили временную передышку, начали возвращать на фабрики и заводы квалифицированных рабочих из армии. Провели мобилизацию в своей партии для направления людей на восстановление транспорта, положение с которым было у них крайне тяжелым. Они понимали, что, не восстановив транспорт, нельзя всерьез приняться за восстановление основных отраслей промышленности. Тогда же родился их фантастический план электрификации России. И это имея под ружьем порядка пяти миллионов солдат! Они боялись распустить их по домам ввиду военной опасности. И тем не менее большевики создали Государственную плановую комиссию и преобразовали Совет рабочей и крестьянской обороны в Совет труда и обороны! Понимаете?
„Он постоянно следит за событиями на континенте, особенно в России, – понял гость. – И не только следит, а тщательно анализирует все происходящие изменения, строя на этом свои прогнозы и определяя дальние политические цели. Мы придем с ним к соглашению, он должен помочь, понимая, какая опасность исходит от Советов для всего цивилизованного мира“.
– После этого произошло много событий, – бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков поймал своими глазами ускользающий взгляд сэра Уинстона и уже не отпускал его. – Врангель разбит, союзные войска из Закавказья и с Дальнего Востока эвакуированы, большевиками заключен мир с Польшей.
– Да, несмотря на нашу активную помощь, поляки не справились с Советами, – признал политик, грузно опускаясь в кресло напротив гостя.
– Нами проводилась определенная работа по использованию тяжелого хозяйственного положения Советов для возбуждения недовольства крестьян. Русские крестьяне – это вообще благодатная почва для работы: люди с психологией мелких собственников. Прокатились мятежи в Сибири, на Украине, в Тамбовской губернии. Удалось активизировать деятельность некоторых меньшевистских групп, анархистов, социалистов-революционеров, поддержать националистические движения в Средней Азии и Закавказье. Восстание в Кронштадте большевикам, к сожалению, удалось быстро подавить. Сейчас сложилась новая ситуация, когда действия чекистов Дзержинского загнали в подполье противостоящие большевистскому режиму силы, раздробили их, а многие группы просто ликвидировали. Новая экономическая политика открывает возможности для следующего этапа развертывания работы нашей секретной службы, однако я хотел говорить с вами, сэр, более всего о промышленности Советов, о возрождающемся индустриальном производстве в России.
– Вот как? Полагаете их курс опасным для наших фирм?
– Несомненно. И не только для фирм, для Империи в целом. Россия обладает гигантскими сырьевыми ресурсами. Если большевики смогут создать свою развитую тяжелую промышленность, то будут почти полностью независимы от конъюнктуры западного рынка, а Империя начнет терять свое влияние на мировую политику. Тем более что к Советам тянутся афганцы, монголы, есть сведения о попытках проникновения на территорию России делегаций из Индии.
– Черт возьми! Это слишком серьезно! – пристукнул дном стакана о правую ладонь сэр Уинстон. – Я всегда говорил, что нельзя было давать русским закрепиться в Азии, в непосредственной близости от наших колоний, в сфере наших кровных интересов! Но что теперь об этом толковать – время упущено бездарными политиками и военными. Хотя, пометьте себе для памяти, что националистическое движение в Азии должно получать от нас самую широкую поддержку. Разумеется, тайно. Как там они себя называют?
– Басмачи, – ответил разведчик.
– Вот именно, басмачи. Так что промышленность?
– Большевики говорят: „Нельзя забывать факта преобладания в стране мелкого крестьянского хозяйства“. Попробуем, сэр, и мы пока не забывать об этом.
– Согласен, дальше.
– По их мнению, развитие тяжелой промышленности не должно идти вразрез с интересами крестьянских масс. Большевики отказались закрыть такие крупные предприятия, как Путиловский и Брянский заводы, не приносящие прибыли. Но все равно, пока в стране идет сужение базы промышленного производства, намечается определенный кризис сбыта некоторых промышленных товаров, что тоже отражается на опоре большевистского режима, на рабочих. Законно возникает их недовольство низкой заработной платой, на некоторых фабриках бросали работу.
– Все вами рассказанное мне известно. Я помню о факте, названном вами несколько минут назад, – факте преобладания мелкого крестьянского хозяйства, – напомнил политик.
– Еще минуту терпения, сэр! Следом за периодом сжатия неизбежно начнется период расширения: большевики обязательно начнут строить новые предприятия, и они это уже начали делать. Пришло время действовать иными методами, и я хочу просить вашей поддержки в проведении операции, способной отшатнуть крестьянство от Советов, помешать большевикам набирать в сельской местности рабочую силу, вызвать крестьянские волнения, позволить нам нанести ряд политических ударов по Советам – ударов, которые затормозят индустриальное развитие новой России.
– Интересно. Но пока – одна политика и ничего для нужд секретной службы? – недоверчиво прищурился сэр Уинстон.
– Почему же… Секретная служба его величества при этом получит свои дивиденды. Надо постоянно снабжать денежными средствами нашу агентуру в России, но делать это через границы или посредством дипломатических каналов стало несколько затруднительно. В результате проведения спланированной мной операции появится возможность получения таких средств внутри страны. Финансовая помощь оживит также эмиграцию, повысит боеспособность и моральный дух находящихся в Югославии и Болгарии войск генерала Врангеля. Одновременно мы лишим большевиков ряда национальных ценностей. При поддержке прессы раздуем мировой скандал, добившись обращения к западным державам за помощью высших представителей русского духовенства, что может иметь огромный общественный резонанс. Мы все – христиане, независимо от того, на каком языке читаем молитвы, а невозможность власти обеспечить свободу отправления религиозных обрядов и сохранения церковных, да и не только церковных ценностей, имеющих общенациональное значение, только усугубит положение большевиков. Все крестьяне в России жутко религиозны.
– Ударить и по Церкви?! – политик закурил новую сигару. – А вы сможете это сделать? У вас и так множество целей в данной операции.
– Да, сэр! У меня есть глубоко законспирированный человек в Москве, есть опорная база на юге России. Кроме того, планируется начать работу сразу в нескольких местах. Для этого уже отобраны надежные исполнители из числа врангелевских офицеров, с которыми работает мой сотрудник.
Внимательно слушая, сэр Уинстон разглядывал собеседника – сейчас этот полноватый рыжеусый человек с выпуклыми, орехового цвета глазами словно раскрылся ему с другой, ранее неизвестной стороны. Иезуитский план, ничего не скажешь – люди из секретной службы не зря получают свои деньги. Нет, он правильно сделал, согласившись на сегодняшнюю встречу: новые возможности, новые идеи, а если их соединить с тем, что уже созрело в его собственной голове, с тем, что он сам собирается предпринять против России в политической области, может получиться совсем неплохо. Пусть даже не будет полностью достигнут ожидаемый результат, но рой злобных ос способен загнать в воду и могучего буйвола, заставить его плыть к другому берегу. А он, как опытный политик, должен выпускать рой за роем, направлять острия их жал в самые уязвимые места, добиваясь своей цели.
– Что вы хотите от меня? – откинувшись на спинку кресла, прервал затянувшуюся паузу сэр Уинстон.
– Помощи, – прямо ответил разведчик.
– В чем конкретно?
– Нужна санкция моего начальства на проведение операции и деньги для начала ее осуществления. Напомню вам, сэр, что операция сама должна дать прибыль, и немалую, а как вывезти ценности на Запад – это уже будет заботой нашей.
– Начнете в Москве, в столице большевиков, чтобы больше был политический резонанс?
– Именно так, сэр. Но и в других местах тоже – Россия велика.
– К сожалению… – вздохнул политик. – Я не специалист в ваших играх, но сама идея мне нравится. Обычно в вашем ведомстве принято давать кодовые наименования операциям. Если не секрет, эта тоже имеет свое название?
– Да. „Волос ангела“.
– Непонятно, но красиво. Я никому не назову этих слов, можете мне поверить. Думаю, в самое ближайшее время ваше руководство даст разрешение на проведение операции. Я вам обещаю. Кстати, почему вы просите о содействии? Разве они раньше возражали против нее?
– Скажем так: сомневались, – опустил глаза разведчик.
– В успехе? – криво усмехнулся сэр Уинстон. Ох уж эти перестраховщики из секретных служб! Ему ли не знать их привычек: все проверить, перепроверить, всех подозревать, все скрывать. Действует на нервы, но без разведки – это он уже очень хорошо понял за долгое время службы в армии и активной политической деятельности – нельзя ступить и шагу. Кто знает, может, они и правы, все проверяя и перепроверяя? У каждого своя работа; он сам, не очень задумываясь, частенько громогласно дает заранее невыполнимые обещания избирателям, суля им чуть ли не золотые горы, а в разведке так не положено: в их мире, как и в мире политики, все спешат поскорее совершенно тайно обмануть друг друга, и чем больше секретности и тайн в обмане, тем больше успех. Черт с ними, лишь бы они не обманывали его самого!
– Не в успехе, а в достоверности информации о том, что в московских церквах могут находиться некоторые иконы из дворца, возможно принадлежавшие последнему самодержцу. Среди них есть очень ценные экземпляры, многие представляют собой целое состояние.
– Какая теперь разница, царские иконы или нет! – пренебрежительно отмахнулся политик. – Сейчас важнее политический аспект! А кому именно принадлежала раньше икона, представляющая собой национальное достояние России, для меня лично не играет роли. Ждите разрешения. Прессу я возьму на себя. Держите меня в курсе событий. И да поможет вам Бог!
Выйдя из кабинета политика, человек с ореховыми глазами, некогда работавший в Петербурге, почувствовал себя опустошенным, словно после успешно сданного трудного экзамена. Да, он получил подтверждение своим мыслям, да, они нашли общий язык, и теперь можно смело начинать действовать: поддержка обеспечена.
Сев в машину, он приказал ехать домой. У него был праздник – он добился своего! О птицах на пруду, которым еще несколько часов назад он хотел купить по пакетику корма, разведчик так больше и не вспомнил.
* * *
Провожал их подполковник Чернов. В своем светлом костюмчике и мягкой широкополой шляпе он казался случайной, ненужной фигурой среди просмоленных канатов, пирамид бочек и штабелей старых ящиков, громоздившихся на заплеванных досках широкого причала. Опершись на трость с набалдашником в виде посеребренной конской головы, подполковник брезгливо поглядывал на шаткие сходни, переброшенные на причал с борта одномачтового дубка, как привычно называли здесь на южнорусский манер небольшие парусные суда, на летавших над его головой с резкими криками чаек, на плескавшуюся внизу воду, словно облизывавшую покрытые водорослями сваи причала, тянувшегося далеко вдоль берега.
Сквозь широкие щели в досках настила он видел, как мелкие волны качают на одном месте мусор – еще не успевшие размокнуть окурки и обрывки бумаги, пустую пивную бутылку, и думал о том, что судьба все-таки милостива к нему и не придется качаться на волнах так же, как вот эта пустая бутылка, не будет под ногами зыбкой ненадежности палубы утлого суденышка, уходящего в море, не надо с надеждой вглядываться в туманную даль, ожидая спасительного берега, а с ним и конца небезопасного путешествия. И еще неизвестно, что ждет на берегу. Страшные пошли времена – люди, отправляющиеся на родную им землю, идут туда, как в стан врага. Впрочем, так оно и есть – Россия стала им врагом, но оставалась милой и далекой родиной, о которой они думали с болью и мукой, то желая терзать ее, жечь, топтать, то мечтая хотя бы раз взглянуть на покинутую ими землю и умереть. Некоторые осмелились вернуться. Где они сейчас – сидят в ЧК? Советы обещали прощение тем, на ком нет преступно пролитой крови, но можно ли верить их обещаниям? За одни мысли о возвращении – военно-полевой суд и расстрел: в войсках Белой армии, пусть даже и временно находящихся на чужой территории, должна быть железная дисциплина. Самому Чернову на все это было глубоко плевать – он возвращаться не собирался.
Не исключено, конечно, что он судит о большевиках по себе, но рассчитывать на прощение было трудно, особенно имея за плечами службу в белой контрразведке, а во время войны церемониться некогда: надо выбить из задержанного все ему известное любыми способами. Вот и выбивали. Да и зачем ему в Россию, разве здесь плохо пристроился – сыт, обут, одет и даже может приказывать таким, как эти двое, облаченные в жесткие брезентовые робы и широкие рыбацкие сапоги? Они пойдут на дубке к русским берегам, а он останется здесь, ждать от них вестей, а потом отправит следующих. Всегда лучше провожать в опасный путь других, чем отправляться самому, – можно уронить скупую слезу при прощании или нет, лучше, отвернувшись, вроде как стесняясь сантиментов, смахнуть ее ладонью. Подполковник сегодня рано утром даже порепетировал перед зеркалом, как именно он будет прощаться с уходящими, повертелся перед бесстрастно повторявшим его движения амальгированным стеклом, словно примеряя приличествующее моменту выражение лица и подбирая к нему пристойные жесты.
Позерство? Ну и пусть! Чернов всегда считал, что любой разведчик должен быть актером, и чем даровитей талант актера в разведчике, тем большего успеха он способен добиться: на каждый случай в жизни надо заранее заготовить свою маску и без промедления надевать ее на послушное лицо – это помогает и при флирте с женщинами, и при разговорах с начальством, да мало ли…
Сухой и дочерна загорелый, словно провяленный солнцем, грек, одетый в холщовую рубаху и такие же штаны, босой, простоволосый, выглянул из маленькой каюты дубка, прикрыв ладонью глаза от яркого света, посмотрел на Чернова, улыбнулся, показав великолепные белые зубы, крикнул что-то непонятное, видимо на своем языке.
– Ну и капитана вы нам подсунули… – мрачно сплюнув в воду, сказал стоявший рядом с подполковником поручик Березин, кивнув на грека.
– Ничего, ничего, голубчик, – похлопал его по топорщившемуся на плече брезенту робы Чернов. – Зато болтать не будет лишнего. Поверьте, так лучше.
Березин, не отвечая, отвернулся.
„Гордый, – неприязненно подумал о нем Чернов. – Даже чужбинушка не обломала. Как бы он там, в новой России, со своей дворянской спесью да гордостью не загремел к чекистам в подвалы. Теперь народ на Святой Руси иной, а старые замашки за версту видать. Сказать ему, попросить быть осторожнее? Может не понять, слишком развито чувство собственного достоинства. М-да… Но на хлеб его, собственное достоинство-то, вместо масла не намажешь, нет, так и будешь ходить голодный. Вот и извольте, господин Березин, выполнять приказы – умели бы гордынюшку свою ломать, может, и сами бы здесь остались, не посчитали бы вас простым исполнителем чужой воли. Лучше скажу Гирину, чтобы приглядел за ним: вернее будет“.
Грек скрылся в каюте, потом снова выглянул, показав рукой на высоко поднявшееся солнце, призывно махнул в сторону открытого моря.
– Пора отплывать, – поручик Гирин, низкорослый, с рыхлым, широким лицом, выжидательно уставился на Чернова.
– Да-да, конечно… – торопливо согласился тот. – Иначе не успеете прийти на место затемно. Ну, будем прощаться?
– Прощайте, подполковник, – холодно сказал Березин и пошел по качающимся в такт его шагам сходням на дубок. Раскрывший было ему для прощального объятия руки Чернов сделал вид, что ничего не произошло, и, повернувшись, обнял Гирина, прижавшись к его жестковолосой, непокрытой голове чисто выбритой щекой, пахнущей одеколоном.
Немного отстранив от себя поручика, но не выпуская его, Чернов негромко и, как ему показалось, очень доверительно посоветовал:
– Приглядывайте там за Березиным. Слишком самостоятелен. Адреса явок помните?
– Да, – поручик неловко высвободился, надел картуз, отдал честь и пожал протянутую Черновым руку. – Не беспокойтесь, господин подполковник. Надеюсь, получите от нас добрые вести.
– Дай-то Бог! – Чернов, сняв шляпу, перекрестился.
Поднявшись следом за Березиным по сходням, Гирин сделал греку знак, что можно отчаливать. Тот залопотал, хлопнув себя по тощим ляжкам ладонями, что-то прокричал, и на палубу вылез его помощник – такой же продубленный солнцем, заросший до самых глаз сивой щетиной мужчина неопределенного возраста и неизвестной национальности. Быстро сбросил сходни. Отпихнувшись от причала длинным веслом, они ловко развернули дубок по ветру и распустили парус.
Выбеленное соленым ветром и жгучим зноем полотнище гулко хлопнуло, выгнулось, наполняясь свежим дыханием моря; берег стал быстро удаляться.
Стоя на корме, Березин безучастно наблюдал, как подполковник Чернов с самодовольно-глуповатым выражением лица, какое бывает у не очень-то умных людей, полностью уверенных в собственном превосходстве над всеми остальными, осенил крестным знамением их дубок, а потом, сняв шляпу, помахал ею вслед уходящему суденышку.
Вот его светлая фигурка на длинном темном причале стала казаться совсем маленькой, а потом и вовсе пропала из виду. Может быть, ему надоело стоять и глядеть вдаль или, скорее всего, он почел свой долг выполненным и ушел доложить, что люди отправлены и теперь надо готовить других.
Подошел Гирин, молча встал рядом, посасывая папиросу, потом негромко сказал:
– Зря вы так громко про грека… Наверняка он только придуривается, а сам прекрасно понимает по-русски. Иначе как бы с ним договорились?
– Кто он такой? – имея в виду хозяина суденышка, спросил Березин.
– Контрабандист, – пожал плечами Гирин. – Подполковник говорил, что он часто ходит к русскому берегу и еще ни разу не попался: ловкий, дьявол, все течения знает, все пустынные места и дикие пляжи. Будем надеяться на лучшее. Должен доставить нас с вами без ненужных приключений.
– Доставит, а потом? Нас встретят?
– Нет, – Гирин выплюнул окурок и достал новую папиросу, отвернулся и, прячась от ветра, прикурил. – Высадит на берег и уйдет, а мы переоденемся – и в город. Вот там нас будут ждать.
– Должны ждать, – поправил Березин. – Скажите, Гирин, вы сразу согласились, когда вам это предложили?
– А что оставалось делать? – усмехнулся поручик. – Плата обещана царская, а жить на что-то надо? Семья у меня здесь.
– Там, – махнул рукой за корму Березин.
– Что? – не понял Гирин.
– Я говорю, семья ваша там, а не здесь.
– Формалист вы, право. Пойдемте в каюту, что-то свежо становится. На море всегда такой ветер. Никогда не хотелось мне быть моряком, даже в детстве, сам не знаю почему, но не хотелось. А вам?
– Не помню. Городовым хотел быть, брандмейстером, потом жокеем. К лошадям тянуло… Пожалуй, вы правы, пойдемте, спрячемся в нутро нашего ковчега. Может, не так мотать станет, а то душу готов вывернуть наизнанку. И без того тошно, да еще качка.
Гирин хотел было спросить: от чего же это господину поручику Березину тошно, уж не от страха ли перед тайной высадкой на большевистском берегу? – но потом раздумал. Зачем заранее портить отношения – впереди полная неизвестность. Хорошо было слушать разглагольствования Чернова и других контрразведчиков: у них все получалось как по нотам, штабная диспозиция, да и только, – во столько-то часов прибываете, во столько-то входите в город, во столько-то в таком-то адресе вас ждут, тогда-то отправляют туда-то… А как оно обернется на деле? Березин офицер опытный, проверенный, заносчив немного, ну да это можно принимать с юмором. Ничего, оботрется, поневоле придется прижаться плотнее друг к другу, когда окажешься среди врагов на том берегу моря, глядишь, поубавится спеси. А если бы он не пользовался доверием и не имел опыта, контрразведчики его не послали бы. Интересно, ему Чернов тоже приказывал приглядывать за ним, Гириным? Мог и приказать, он такой, господин подполковник, – каждому тайно, доверительно прикажет приглядывать за другими. Гирину зримо представилось чисто выбритое лицо Чернова, седоватая щеточка усов под его большим, породистым носом, мягкие губы, как-то очень складно выговаривающие:
– Что поделать, голубчик, время пришло такое, никому нельзя доверять, абсолютно никому…
Забившись в каюту – тесную, пахнущую смолой, рыбой, уксусом и мокрым деревом, – офицеры завалились на укрепленные к стенам откидные лавки с бортиками, покрытые тощими матрацами, набитыми морской травой. Качка выматывала – не хотелось ни курить, ни разговаривать, ни смотреть друг на друга. Гирин вынужден был признаться самому себе, что он даже не представлял, что его так скоро начнет укачивать.
– Как вы? – повернув голову в сторону Березина, спросил он.
– Качает… Утлая скорлупка, на нормальном судне такой качки не почувствовали бы.
Распахнулась дверь, в каюту заглянул грек-контрабандист. Увидев бледно-зеленые лица своих пассажиров, осклабился и исчез. Вскоре где-то внизу, под палубой, чихнул и застучал движок, сначала с перебоями, потом ровнее. Дубок прибавил хода, выровнялся, меньше стал ложиться на борт. Незаметно Гирин задремал.
Проснувшись, увидел Березина и грека, примостившихся у небольшого столика перед разложенными на нем копченой рыбой, горкой овощей и елозившей по крышке стола бутылью с темным вином. Заметив, что он открыл глаза, грек налил в мутноватый стакан вина и молча протянул ему. Гирин отрицательно помотал головой.
– Хорошо! – контрабандист блаженно закатил глаза и прищелкнул языком. – Бери!
Гирин взял. Вино оказалось терпким, немного отдававшим на вкус жженой пробкой, но хорошо снимавшим неприятную кислую горечь во рту. Выпив, вернул стакан, получив взамен кусок рыбы на ломте хлеба и половинку луковицы, сочной, синеватой. Как ни странно, он съел все это с аппетитом.
– Мы тут поговорили, – повернулся к нему Березин. – Наполовину как глухонемые, при помощи жестов, наполовину как нормальные люди. Похоже, что придем на место то ли в четыре утра, то ли через четыре часа.
Грек, видимо поняв, о чем речь, согласно закивал.
– Да, да! – и показал четыре пальца.
– Когда будем подходить ближе к берегу, они выключат мотор, – продолжил Березин. – Его матрос, или черт знает кто он тут у него на этой посудине, отвезет нас на лодке. Берем свои баулы и вперед, в Совдепию.
Грек снова налил вина, пустил стакан по кругу, разодрал остатки рыбы; достав большой складной нож, отрезал хлеба. Гирин вынул часы, щелкнув крышкой, поднес циферблат к лицу контрабандиста, постучал по стеклу ногтем, потом сделал пальцем круг, словно передвигая стрелку:
– Когда?
Черные, как маслины, глаза грека уперлись в часы, потом протянулась рука, и кривой ноготь указал на цифру два.
– Ну вот, – подвел итог импровизированному разговору Гирин. – В два ночи должны прийти.
Грек засмеялся, допил вино и ушел, оставив их одних.
– Однако вы нашли с ним общий язык, – заметил Гирин, доедая рыбу. – Даже вина притащил.
– Кислятина, – поморщился Березин. – Но не выливать же за борт, раз принесли?
Некоторое время они молча ели, потом курили, лежа на лавках и бездумно глядя в низкий потолок каюты. Дубок покачивало, журчала вода, стучал движок, вокруг была непроглядная темень.
Гирин достал из кармана наган, пощелкал курком, провернул барабан, дурачась, приставил дуло к своему виску, имитировав губами звук выстрела. Березин с осуждением покосился на него, но ничего не сказал.
Внезапно стук движка внизу, ставший уже таким привычным, оборвался, и сразу стало непривычно тихо, громче заплескалась вода за бортом, сильнее захлопало полотнище паруса. Качнуло – дубок ложился на другой курс.
Натыкаясь в тесноте каюты друг на друга, Березин и Гирин слезли с лавок и устремились к выходу. Грек, вцепившись в штурвал, что-то заорал – зло, коротко. Его помощник, оттолкнув офицеров, шустро юркнул в оставшуюся открытой дверь каюты и быстро задул керосиновую лампу, висевшую на железном крюке, ввинченном в дощатую стенку.
Грек снова заорал, тыча рукой в сторону моря. Березин сумел понять только одно слово: „Смотри!“
До рези в глазах они с Гириным начали вглядываться в густую темень – вот вроде мелькнул огонек, мелькнул и пропал. Или это почудилось? Но вот опять, похоже, зеленый и красный?
„Русы!“ – пробегая мимо них на свое место, крикнул матрос.
Гирин похолодел – неужели это пограничный катер красных? Вот почему грек заглушил мотор: боится выдать себя звуком работающего двигателя, а под парусом он надеется тенью проскользнуть мимо. Но если их уже заметили? Смогут ли они уйти на этом суденышке от пограничного катера, невесть как тут очутившегося, – ведь говорили же, что хитрый грек знает все пути-дороги на море и еще ни разу не попался? Неужто ему суждено попасться именно сегодня, когда они на борту, когда он, этот грек, идет не с контрабандой, а везет их?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?