Читать книгу "Рассказы освободителя"

«Полёт»

Район города Кошице. Начало сентября 1968 года

1

Еще в самые первые дни освобождения, когда перемещение войск происходило почти непрерывно, наш батальон остановился ночью у какого-то совсем небольшого городка с маленьким заводиком. Батальон ночевал прямо в поле у городка с соблюдением всех мер предосторожности, выставив боевое охранение и подвижные патрули.

Утром выяснилось весьма неприятное обстоятельство. Заводик оказался не просто заводиком, а спиртзаводиком. Я еще вечером унюхал этот особый запах, стоявший над всей округой, да и другие офицеры не могли его не унюхать. Но за минувший день все так измотались, что немедленно уснули, как только представилась возможность.

А солдатики наши не спали и времени зря не теряли. Спиртзавод, как и все другие заводы Чехословакии, в те дни был остановлен, но местные жители, не без умысла, конечно, ночью нашим солдатам путь на завод указали, ворота гостеприимно растворили, показали, как открутить соответствующие краны.

Советская Армия выполняла интернациональный долг: мы помогали попавшей в беду братской стране. А интерес злобствующих контрреволюционеров состоял в том, чтобы всех нас, освободителей, представить пьяницами, насильниками, мародерами, а нашу бескорыстную помощь объявить чуть ли не агрессией и вмешательством во внутренние дела независимого государства. Потому подлые недруги, продавшиеся американскому империализму, распахнули ворота: налетай, служивые!

Наш самый стойкий в мире солдат, доложу по секрету, выпить не дурак. Особенно на халяву. К утру все до единого солдата в батальоне были пьяны. Надо отдать им должное: никто не напился до полной потери сознания. Каждый понимал, что до полевого трибунала – один шаг, а полевые трибуналы работали по законам военного времени. Так что все солдаты были не пьяными, а выпившими, навеселе, под хмельком.

Командир батальона немедленно вывел всю колонну из этого проклятого места и оповестил вышестоящее командование о спиртзаводе, который тут же был взят под особый контроль. На ближайшем привале был произведен грандиозный шмон. Оказалось, что все емкости, буквально любые предметы, которые могут содержать жидкость, были наполнены спиртом: все фляги, канистры, котелки, даже грелки в батальонном подвижном медпункте. Весь обнаруженный спирт был безжалостно вылит на дорогу. Все офицеры батальона были посажены вместо водителей боевых машин, и колонна тронулась. Офицеров, конечно, не хватило на все машины, оттого многие бронетранспортеры шли по освобожденной стране, слегка виляя из стороны в сторону.

2

Уже к обеду солдаты в большинстве своем пришли в себя. Следующую ночь батальон провел в поле вдали от населенных пунктов, но утром мы почувствовали неладное. У солдатиков наших глазки блестели масляным переливом. Никто из них не был пьян, но каждый из них, несомненно, слегка выпил. Мы произвели обыск, каких еще не бывало, но ничего не нашли.

В принципе, ничего плохого в том, что солдаты понемногу выпивают, не было. Попробуйте найди в советских уставах какое-нибудь запрещение на этот счет. Нет таких запрещений! И нельзя подобные запрещения в уставы вносить, ибо в боевой обстановке солдатам положено выпивать для храбрости. На то фронтовые нормы установлены.

Проблема заключалась в том, что обстановка была почти боевая, но приходилось выполнять чисто дипломатическую функцию: разгонять этих дурных чехов, не желающих освобождаться от оков капитализма. А с нашим запахом этим заниматься как-то не совсем удобно. Если вражья пропаганда дознается, что четыреста советских солдат выполняют свою благородную миссию под влиянием Бахуса, может получиться мировой скандал.

На следующее утро история повторилась, и на следующее – вновь.

Случилось так, что вся агентура ГБ и партии оказалась вовлеченной в общее дело и местонахождение чудесного источника не выдавала. В Чехословакии, кстати, все они, слуги ГБ и партии, хвосты прижали и строчить доносы совсем не спешили. Еще бы: все вокруг вооружены, нечаянно и застрелить могут или ночью танком сонного раздавить, по ошибке. Такая практика процветала повсеместно. Счеты сводили быстро, несмотря на разницу языков и интересов.

Командир батальона тоже не спешил докладывать о происходящем. Доложишь – на себя же беду накличешь. Он решил искать сам, привлекая к поискам спирта всех офицеров батальона.

Было ясно, что запасы спирта в батальоне огромны: каждую ночь по солдатской кружке на каждого из 400 солдат. От спирта надо было избавляться. Где же он, черт его побери, может быть спрятан? Батальон менял свое положение постоянно. Значит, спирт не в лесу, не в земле зарыт, а движется с нами. В наших машинах. А где? Мы обследовали всё, миллиметр за миллиметром, даже проверили, не залит ли спирт в шины бронетранспортеров. Но и там его не было.

Батальону грозила беда. Раздавим ребенка на дороге, нагрянет комиссия, а солдатики – в подпитии. Что с нами сотворят вышестоящие? Да и перед освобождаемым народом неудобно.

Потому я совершенно категорически принял решение спирт найти. Чего бы мне это ни стоило. Чем бы ни пришлось пожертвовать. А жертвовать мог всего лишь одной вещью – золотыми часами «Полёт». У меня это была единственная дорогая вещь. А что еще может быть у советского лейтенанта, кроме часов и расчески?

Часы были просто великолепные, и я давно приметил, что один из радистов взвода связи на мои часы поглядывал с немалым интересом. Не знаю почему, но этого радиста я считал жадным человеком, хотя почти и не знал его.

Во время обеда, когда вокруг полевого узла связи решительно никого не было, а радист, я это знал, дежурил внутри, причем один, я зашел на узел связи. Для офицера посещение батальонного узла связи дело совершенно естественное.

Я молча снял с руки часы и протянул радисту. Он смотрел на часы, не решаясь их взять, и ждал, чего я потребую взамен. Будучи радистом, он, конечно, немного говорил по-русски, – без этого в связь не берут.

– Мне спирт нужен, – запрокинув голову назад, я показал, как люди пьют спиртное. – Понимаешь? Спирт.

Для большей ясности я пощелкал себя по горлу, показывая, как он булькает.

Он кивнул. А ведь понимает, сукин сын! И, видимо, каждый день вместе со всеми принимает лечебный напиток. Я протянул ему часы. И он их взял!

– Десять литров, понимаешь, – я показал десять пальцев. – Десять.

– Вэчэр.

– Нет, – не соглашаюсь я, – мне сейчас надо.

Он покрутил часы в руках и нехотя вернул: сейчас нельзя.

Ну, что ж, нельзя – значит нельзя. В командирскую сумку часы опустил и пошел к выходу.

Но у самой двери резко обернулся.

Солдат с величайшим сожалением смотрел мне вслед. Часы в сумку я опускал с умыслом. Чтобы потом не с руки снимать, а достать мгновенно. Достал, ему в руку сунул:

– Сам возьму.

Он кивнул, быстро замотал часы в носовой платок, сунул за голенище сапога и тут же шепнул мне на ухо одно всего лишь слово.

Мне очень хотелось дать ему в морду. Но советскому офицеру бить солдат не рекомендовано. Это у них там, в волчьей семье капиталистов, в буржуазных армиях, рукоприкладство процветает. А мы солдата воспитываем добрым словом и личным примером. Потому еще перед тем как на узел связи зайти, я дал себе установку: морду не бить.

И еще: днем раньше я дал себе слово, если спирт найду, никому, включая командира батальона, не рассказывать о том, как мне это удалось.

3

Чтобы не раскрыть стукача, я не побежал в штаб батальона вприпрыжку, а выждал. Лишь к вечеру постучал в командирскую машину. Комбат сидел в величайшем унынии.

– Товарищ подполковник, не желаете ли выпить со мной по кружечке спирта?

С моей стороны это было величайшим хамством, но комбат, конечно, простил меня.

– Где? – взревел он и, вскочив с кресла, больно ударился головой о броневую крышу. – Где, твою мать?

Улыбаюсь ему:

– В радиаторах.

Каждый бронетранспортер имеет по два двигателя. Двигатели работают в исключительно тяжелых условиях, и потому каждый двигатель имеет весьма развитую жидкостную систему охлаждения с емкими радиаторами, которые в летнее время заполняются обычной водой. Солдаты слили всю воду из радиаторов всех машин батальона и заполнили их спиртом. Пили они его по вечерам, залезая под машины якобы для обслуживания и ремонта.

Тут же батальон был поднят и построен. Комбат лично пошел вдоль колонны, открывая в каждой машине сливные краны радиаторов. Осенний лес быстро наполнялся чудесным ароматом.

Через день радиста, открывшего общую тайну, нашли в кустах возле узла связи избитого до такой степени, что требовалось серьезное медицинское вмешательство. Его срочно увезли в госпиталь, объяснив медикам, что пострадал он при встрече с контрреволюцией.

Еще через три дня, когда другие события заставили забыть злосчастный образ раскрытого стукача, ко мне подошел другой радист и протянул мои золотые часы «Полёт».

– Товарищ лейтенант, это ваши часы?

– Э… – сказал я, – вообще-то мои. Спасибо. А где вы их нашли?

– Один из нас, видимо, украл их у вас.

– И за это вы так зверски его обработали?

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– И за это тоже.

Проводы освободителей

Сентябрь 1968 года

1

Тревогу объявили в пять утра.

Холод в лесу собачий. Спать бы да спать, уткнувшись носом в воротник шинели. Я медленно выполз из-под теплой шинели. В голове шумело после вчерашнего «торжества». Товарищам офицерам тоже ведь иногда надо расслабиться.

Ни одна живая душа во всей роте и ухом не повела на сигнал тревоги. Всего за один месяц дисциплина упала до катастрофического уровня.

Я извлек из глубин своей памяти специально приготовленную для подобного случая тираду и тихо, без особой злобы проговорил ее на ухо старшине роты, который норовил прикинуться спящим. Старшина мгновенно вскочил: не то чтобы испугался моих угроз, нет, просто фраза была затейливой.

Старшина пошел вдоль рядов спящих солдат и сержантов, толкая их носком сапога и покрывая матом.

Когда меня будят на рассвете после ночи в холодном лесу, я всегда становлюсь очень злым. Не знаю почему. В глотке моей скапливаются самые грязные ругательства, и я посматриваю по сторонам в поисках кого-нибудь, в чей адрес я мог бы их изрыгнуть. Но на этот раз, посмотрев в глаза первому попавшемуся солдату, я сдержался. В глазах его было, пожалуй, больше злобы, чем в моих. Грязный, небритый, нестриженый, много недель не видавший горячей воды, с автоматом через плечо и полными подсумками патронов. Поди задень – убьет не задумываясь.

Офицеров собрали на совещание. Начальник штаба полка объявил боевой приказ, согласно которому наша дивизия срочно передавалась из 38-й армии Прикарпатского фронта в 20-ю гвардейскую армию Центрального фронта. Нам предстояло совершить многосоткилометровый марш через всю страну и к вечеру развернуться севернее Праги для прикрытия войск 20-й гвардейской армии. Всю гусеничную технику – танки, тягачи, тяжелые бронетранспортеры, – было приказано оставить на месте и двигаться налегке, используя только колесные машины.

Приказ был совершенно непонятен, в том числе и начальнику штаба, получившему его свыше. Но времени на дискуссии не было. Колонны вытянули быстро; над командирскими люками начали появляться белые флажки – сигнал готовности (радиосвязь при перемещениях войск была запрещена). Наконец, белые флажки появились над всеми машинами. Сигнальщик головной машины покрутил флажком над головой и четко указал на запад. Мы снова двинулись в неизвестность.

Тем для тревожных раздумий было достаточно. Если силу танков принять за единицу, то в сравнении с ними мотопехота – ноль. Но именно тот ноль, который из единицы делает десятку. Танки и мотопехота во взаимодействии – несокрушимая сила. Сейчас мы на бешеной скорости неслись на наших «гробах на колесах» по стране, бросив свои танки. Без них, без этой единицы, мы превращались в ноль, хотя и очень большой. Возникал вопрос, кому и зачем это нужно. Более того, мы шли без гусеничных тягачей, то есть без артиллерии, и это окончательно убеждало нас в том, что мы идем не на войну. Тогда куда и зачем? Неужели в районе Праги наших войск не достаточно?

Во время коротких привалов, когда солдаты дозаправляли машины и проверяли их, офицеры, собравшись в кружок, делились худшими своими опасениями. Еще никто из нас не решился произнести вслух страшный диагноз, но в воздухе уже висели два жутких слова «разложение войск».

2

Ах, если бы чехи стреляли!

В наших полках, особенно прибывших из Прикарпатья, в то время было много офицеров, побывавших в Венгрии в 1956 году. Но ни один из ветеранов не видел в Венгрии и намеков на разложение, которое началось теперь.

За освобождение Венгрии Советская Армия платила кровью. В Чехословакии цена была выше. Мы платили разложением. Дело в том, что когда в тебя стреляют, ситуация упрощается до предела. Думать не приходится. Задумавшиеся погибают первыми.

Поначалу в Чехословакии все шло хорошо: они в нас – помидорами, мы – из автоматов в воздух. Но весьма скоро ситуация изменилась. Была ли это продуманная тактика или стихийное явление, но народ стал к нам относиться совсем по-другому – мягче. А вот к этому наша армия, выросшая в изоляции от всего мира, была не готова. Было взаимное, исключительно опасное сближение населения и солдат.

С одной стороны, население Чехословакии вдруг поняло, что подавляющая масса наших бойцов понятия не имеет, где и почему они находятся. И население, особенно сельское, проявляло к нашим солдатам какое-то непонятное нам сострадание и жалость. Отсутствие враждебности в отношении простых солдат породило в солдатской массе недоверие к нашей пропаганде, ибо что-то не стыковалось. Теория противоречила практике.

С другой стороны, среди солдат с невиданной быстротой начало распространяться мнение о том, что контрреволюция есть явление положительное, повышающее жизненный уровень народа. Солдатам было совсем не ясно, зачем нужно силой опускать такую красивую страну до состояния нищеты, в которой живем мы. Особенно сильным это чувство было среди советских солдат, пришедших в Чехословакию из ГДР. Дело в том, что эти отборные соединения укомплектованы в основном русскими солдатами, а большинство регионов РСФСР снабжали по крайней мере в два раза хуже, чем Эстонию, Литву и Латвию, и во много раз хуже, чем Кавказ. Голодные бунты, вроде забастовки в Новочеркасске, возникали именно среди русских, а не среди народов Кавказа, где чуть ли не каждая третья семья имела собственный автомобиль.

В наших дивизиях второго эшелона, укомплектованных в основном солдатами кавказских и азиатских республик, брожение только начиналось, в то время как в дивизиях первого эшелона, прибывших из ГСВГ, оно зашло катастрофически далеко. Ибо именно для русских контраст в жизненном уровне Чехословакии и СССР был особенно разительным, и именно этим солдатам было не понятно, зачем же такой порядок нужно разрушать. Сказывалась, конечно, и общность славянских языков, и то, что в дивизиях первого эшелона все могли объясняться между собой и делиться впечатлениями, а в дивизиях второго эшелона все нации и языки были преднамеренно перемешаны, и оттого дискуссия не могла разгореться.

3

Мы прибыли в назначенный район глубокой ночью. Предположения (самые худшие) полностью оправдались. Наша задача заключалась не в том, чтобы остановить вражеские танки, и не в том, чтобы разгонять буйствующую контрреволюцию, а чтобы в случае необходимости нейтрализовать русских солдат, которых увозили из Чехословакии.

20-я гвардейская армия постоянно базировалась в ГДР, управление и штаб – в районе Бернау, прямо у Берлина. Армия эта была одной из лучших во всей Группе советских войск в Германии. Она первой вошла в Прагу. И вот теперь она первой из Чехословакии уходила. Странный это был выход. Знамена, штабы и бо́льшая часть старших офицеров вернулись в ГДР. Часть боевой техники была отправлена туда же. Немедленно из Прибалтики были направлены в 20-ю гвардейскую десятки тысяч новых солдат и офицеров. И все встало на свои места: вроде бы армия никуда и не уходила, но бо́льшая часть солдат и молодых офицеров этой армии прямо из Чехословакии попала на китайскую границу на перевоспитание. Освободителей гнали к эшелонам, словно арестантов. А мы их охраняли.

Тем временем из Союза шли новые эшелоны с молодыми солдатами, которым предстояло постоянно служить в Чехословакии. Этих с самого первого дня размещали за высокими заборами. Печальный опыт освобождения был учтен. Все мы сознавали, что в ближайшее десятилетие, что бы ни случилось в мире, послать нас на освобождение страны с более высоким жизненным уровнем никто из кремлевских вождей не решится.

Земля родная

Район города Мукачево. 12 октября 1968 года

1

Наши дивизии, выходившие из Чехословакии, напоминали остатки разбитой армии, уходящей от преследования после сокрушительного поражения. Мог ли какой офицер без боли смотреть на бесконечные колонны грязных танков, искалеченных варварской эксплуатацией, лишенных в течение многих месяцев человеческой заботы и ласки. Поредели наши полки. Многие взводы и роты в полном составе еще в Чехословакии сводили в маршевые батальоны и гнали на китайскую границу. Солдат, которым оставалось служить по несколько месяцев, досрочно разгоняли по домам. В экипажах часто оставалось по одному водителю, и никого больше.

Родина встречала нас оркестрами и тут же направляла всех целыми полками в полевые лагеря, огороженные проволочными заборами. То ли чумными нас считали, то ли прокаженными. Незнакомые инженеры быстро осматривали боевую технику и на ходу определяли: средний ремонт, средний ремонт, капремонт, на слом, на слом, на слом.

А нас так же быстро осматривали врачи: годен, годен, годен. А еще какие-то люди судорожно копались в наших делах и так же быстро выносили резолюции: китайская граница, китайская граница, китайская граница.

Но вдруг привычный ритм был нарушен. Поредевший полк построили вдоль широкой лесной просеки, которая была центральной дорогой нашего военно-тюремного лагеря. Начальник штаба полка нудно читал приказы министра, командующего округом, командующего армией. Потом неожиданно конвой вывел на середину и поставил перед строем какого-то парня. На вид ему было лет двадцать. Меня поразило то, что он почему-то был босиком. В том году в Карпатах стояла необычно теплая и тихая осень. И все же то была осень, а он стоял босиком.

По его виду трудно было понять, солдат он или не солдат. Брюки на нем были солдатские, но вместо гимнастерки – широкая крестьянская рубаха. Он стоял правым боком к развернутому строю полка и смотрел куда-то вдаль на синие вершины Карпат близорукими своими глазами. В левой руке он держал солдатский котелок, а правая прижимала к груди какой-то матерчатый сверток, что-то завернутое в тряпицу и, видимо, ему очень дорогое.

Начальник штаба полка отчетливо и внятно читал бумагу о похождениях нашего героя. Призвали его на службу год тому назад. Во время подготовки к освобождению он решил воспользоваться ситуацией для ухода на Запад, но во время перетасовок попал в одну из «диких дивизий», которые в Чехословакию не входили. И тогда, захватив автомат, он ушел в горы и несколько раз пытался прорваться через границу. Три месяца он провел в горах, но потом голод выгнал его к людям, и он добровольно сдался. Теперь он должен быть наказан. В мирное время таких, как он, наказывали в укромных местах. Но сейчас мы жили по законам военного времени, и так как его «дикую дивизию» уже разогнали за ненадобностью, он будет наказан перед строем нашего полка.

Пока начальник штаба завершал чтение приговора, к дезертиру сзади медленно приближался палач, невысокий, очень плотный майор ГБ в мягких сапогах с короткими голенищами на толстых икрах.

Я никогда не видел своими глазами смертной казни и представлял ее совершенно иначе: темный подвал, слой опилок на полу, мрачные своды, лучик света. В жизни все наоборот: лесная просека, застланная роскошным ковром багряных листьев, золотые паутинки, хрустальный звон горного ручья и необозримая лесная даль, залитая прощальным теплом осеннего солнца.

Действие разворачивалось перед нами как на сцене, как в спектакле, когда весь зал, закусив губы и впившись ногтями в ручки кресел, молча следит за тем, как смерть, мягко ступая, медленно сзади приближается к своей жертве. И все ее видят, кроме того, кому суждено умереть. Врут, наверное, люди, что приближение смерти можно почувствовать. Ничего наш солдатик не чувствовал. Стоял он и молча слушал (а может быть и не слушал) слова приговора. Ясно одно: у него и помысла не было такого, что его могут приговорить к высшей мере. И уж, конечно, он и представить себе не мог, что приговор приведут в исполнение прямо после объявления.

Сейчас, много лет спустя, я мог бы приукрасить свои переживания и добавить драматизма в описание этих минут, но правда такова, что в тот момент я не испытывал никаких чувств. Я стоял и, как сотни других, смотрел на солдата и приближающегося к нему палача и думал о том, обернется ли солдат, и, если обернется и увидит палача с пистолетом, будет ли палач стрелять немедленно или поступит как-то иначе.

Начальник штаба набрал полные легкие воздуха и звонко, торжественно, словно читая правительственное сообщение о запуске первого космонавта, отчеканил заключительную фразу:

– Именем Союза…

Палач плавно отвел затвор пистолета и так же плавно, чтобы не щелкнул, отпустил его обратно.

– Советских…

Палач, ступая мягко, как кот, сделал еще два шага и широко расставил ноги для устойчивости. Теперь он стоял в одном метре от несчастного солдатика. Казалось, тот должен был услышать дыхание палача. Но солдат этого не услышал, не почувствовал.

– Социалистических…

Палач вытянул правую руку с пистолетом вперед, почти касаясь дульным срезом затылка солдата.

– Республик…

Палач левой рукой сжал запястье своей правой руки для большей устойчивости пистолета.

– Приговорил…

Жуткий хруст одиночного выстрела стегнул меня кнутом вдоль спины. Я весь сжался. Я зажмурил глаза, словно от невыносимой боли, но тут же их открыл.

Убитый солдат резко выбросил обе руки над головой, как бы пытаясь ухватиться за облака, запрокинул голову назад так, как этого не может сделать еще живой человек. А эхо выстрела медленно покатилось к далекой лесистой гряде и, расколовшись об нее, залаяло.

Тело солдата падало медленно-медленно, как кленовый лист в тихий осенний день. Палач так же медленно отступил на шаг в сторону, уступая место падающему телу.

– К высшей мере наказания, – тихо закончил чтение начальник штаба.

Палач ловко извлек магазин из рукоятки пистолета и рывком передернул затвор, выбрасывая из патронника не понадобившийся второй патрон.

Похоронная команда была назначена заранее: пятеро солдат с лопатами и куском брезента. Они ринулись к трупу откуда-то с левого фланга.

А он лежал у наших ног, устремив свой немигающий взгляд в бездонное небо.