Читать книгу "Рассказы освободителя"

4

Каждый офицер несет ответственность за свое подразделение с того самого момента, когда он принял его под командование. Он отвечает за всё, что происходит в подразделении, даже если был назначен его командиром четыре дня или три часа назад. Я получил роту совсем недавно. Я ее не учил и не готовил – принял роту, и тут – инспекторская проверка. И рота моя оказалась худшей, а я – худшим командиром в полку.

Не имело значения, что некоторые другие подразделения были ненамного лучше. Между последним местом и предпоследним – дистанция огромного размера. Последнего бьют. С этим надо было что-то делать. Последним я никогда не бывал, мне это место весьма не понравилось. Надо было думать о предстоящих проверках. Путей было только два.

Первый: готовить пару чудо-водителей в ущерб остальным, готовить снайперов с глушителями, водкой запасаться, грибочками и огурчиками. У этого пути был один, но существенный недостаток: если прогоришь, то никогда больше репутацию не восстановишь. Проверяющие не глупее меня. Все финты с подменой солдатиков на стрельбах и вождениях, на проверках физической и политической подготовки они знают не хуже нас. Сами такие. Достаточно было одному проверяющему забраться в бронетранспортер, и погорел бы ротный командир как немец под Сталинградом.

Потому оставался только второй путь: действительно готовить бойцов так, чтобы никакая проверка не была им страшна.

С чего начинать?

С постановки задачи.

Видел я, как молодые лейтенанты успеха добиться пытаются. Построит такой командир своих подчиненных и объявляет: ребята, если наш взвод (или рота) станет отличной, я для вас…

Вот и все. Спекся. Дальше можно не продолжать. Этот командир показал подчиненным свою слабость. Он оголил свое уязвимое место: ему хочется в отличники попасть. На этом нерве оголенном, на этой струне подчиненные будут теперь играть: тебе в отличники захотелось, а вот тебе кукиш! Нам-то до дембеля немного осталось. Будешь на нас давить – не бывать тебе в отличниках.

Здесь надо внести ясность. Теоретически каждый советский офицер должен был, руководствуясь статьями Дисциплинарного устава, поощрять старательных и дисциплинированных и наказывать нарушителей и нерадивых. Но в советском государстве, построенном на идее диктатуры пролетариата, власть была настолько централизованной, что офицеру, по существу, не было позволено применять ни кнут, ни пряник. У него не было реальных возможностей ни для наказания своих солдат, ни для их поощрения.

По воскресеньям командир роты мог разрешить увольнение в город некоторой части солдат и сержантов. Казалось бы, вот он, инструмент поощрения! Но в действительности даже если бы ротный подарил солдату восемь часов относительной свободы, его распоряжение в любой момент мог отменить вышестоящий командир, запретив в батальоне или полку все увольнения. Да и сами командиры взводов и рот вовсе не горели желанием отпускать своих солдат из расположения части. Если солдат, находясь в увольнении, попадется на глаза военному патрулю, который за малейшую оплошность запишет солдата в нарушители, ответственность будет нести офицер, выпустивший солдата за ворота части. Поэтому командиры предпочитали отправлять солдат в увольнение группами, под присмотром офицера.

Проблем с увольнениями было много. Прежде всего, зачастую солдату просто некуда идти. Вот гарнизон, вокруг – зеленое море тайги. Если не тайга, то степь ковыльная, барханы, болота, горы. Или враждебное окружение. Самая мощная группировка советских войск находилась в Восточной Германии. Кроме того, советские войска находились в Польше, Чехословакии, Венгрии, на Кубе, во Вьетнаме. Солдаты, служившие в зарубежных странах, могли выйти за пределы части только в составе группы. Наши солдаты не очень любили коллективный отдых под конвоем, потому в увольнение не рвались и его не ценили. Уж если очень захочется, солдатик мог уйти в самоволку. За это ему грозило наказание – правда, и с наказаниями было не все так просто.

Командир роты мог арестовать солдата на трое суток, но у командира взвода такого права не было. Однако, дав командиру роты право посадить солдата на гауптвахту, советская власть в то же время ограничивала командира в этом праве. Оценка состояния дисциплины в подразделениях осуществлялась по количеству наложенных взысканий: в этой роте арестовано пять нарушителей, общий срок ареста 13 суток, а в соседней роте за тот же период набирается вдвое больше нарушителей и общий срок ареста 27 суток. Любому проверяющему ясно, какая из двух рот лучше, какой командир достоин похвалы и выдвижения.

Выходила чепуха. Каждый командир был вынужден скрывать проступки, а то и преступления подчиненных, чтобы не портить статистику состояния воинской дисциплины. Если командир скрывал проступки и преступления подчиненных, если своим правом карать нарушителей дисциплины старался пользоваться как можно реже, то дисциплина падала. Время от времени в Советской Армии издавались приказы о запрете практики оценки состояния воинской дисциплины по количеству наложенных взысканий. Приказы эти были правильными, однако они не указывали, как и по каким параметрам следует теперь оценивать дисциплину. Проходил год-другой, и все возвращалось на круги своя: у тебя в роте арестовано трое, общий срок вот такой, а у соседа ни одного ареста – вот как работать надо!

Лишенный возможности наказывать и поощрять солдат, каждый офицер изобретал собственную систему управления подчиненным ему подразделением, превращая в наказание отдельные виды боевой подготовки. Например, в одной роте солдаты знали: если что-то будет не так, первой же дождливой ночью после происшествия командир устроит занятия до самого утра. В другой роте наказанием было рытье окопов в каменистом грунте (а еще лучше – в глине) во время проливного дождя или снегопада.

Каждый командир оттачивал собственную систему наказаний. Самые толковые доводили ее до такого совершенства, что уже не нуждались даже в тех скудных правах, которыми их наделял Дисциплинарный устав.

Конечно, еще в военных училищах нас учили тому, как заставить подчиненных повиноваться. Но инструкции эти сочиняли теоретики, далекие от суровой армейской действительности. Потому каждый офицер на собственном горьком опыте эту науку постигал самостоятельно. Тот, кто нашел подход к подчиненным и особые методы влияния на них, вовсе не спешил делиться своими секретами с боевыми товарищами, ибо они были его прямыми конкурентами. Офицеры, овладевшие искусством управления подчиненными и научившиеся пользоваться данной им властью, чтобы добиваться от подчиненных нужных результатов, хранили это знание в глубочайшей тайне и не писали об этом учебников. Учебники писали доктора военных наук, которые знали армию только по фильмам «Солдат Иван Бровкин» и «Максим Перепелица».

Когда молодой офицер приходил на службу в войска, его старшие коллеги вовсе не горели желанием поделиться с новичком своим опытом, ибо он достался им слишком дорого, чтобы делиться им бесплатно. После окончания военного училища молодой офицер внезапно обнаруживал, что оказался в роли укротителя в клетке со львами. Его долго учили, но о львах он знал только то, что они относятся к семейству кошачьих. И тут включалась система естественного отбора: если молодой командир находил способы держать своих солдат в узде, система его принимала и продвигала, если нет – участь его была печальной.

Каждый офицер учился на своих ошибках, а если не дурак – то и на ошибках других, благо таких ошибок было много. Вот нам ставят в пример командира, который навел образцовый порядок среди подчиненных. Никто не знает, как именно ему это удалось. А его метод был прост: он вызывал в кабинет провинившегося солдата и избивал его, не оставляя синяков. И все у него было хорошо, пока коса на камень не нашла. Отмолотил такой командир очередного солдатика, а тот, не стерпев, схватил настольную лампу и вмазал командиру по роже – чтобы всем видно было. Конечно, солдат этот пойдет под трибунал. Но и командир его больше никогда не сможет управлять ротой таким, казалось бы, «эффективным» методом. И командиру полка не легче: ему надо снимать этого дурака с должности и переводить в другой полк, где его не знают, где солдаты ему в лицо смеяться не будут.

Я всегда считал, что лучше учиться на чужих ошибках. Я стал присматриваться к другим офицерам, к тому, как они работают со своими солдатами, и через некоторое время вынес для себя первый урок:

Никогда никому ничего не обещай.

Можешь сделать для подчиненных что-то хорошее – делай. Без предварительных обещаний.

Построил я роту свою и сказал: служите вы все не для меня; и вы, и я, и весь полк наш, как и вся Советская Армия, готовимся воевать. Наш великий вождь и учитель товарищ Ленин требовал учиться военному делу настоящим образом. Можете это сами прочитать в полковой библиотеке – Полное собрание сочинений, том 36, страница 26. Вот и будем учиться настоящим образом. Я буду вас учить и вместе с вами учиться.

Так и пошло. Рота училась упорно. Вовсе не для меня и не ради предстоящих инспекторских проверок. И я учился вместе с ротой, в основном подмечая просчеты других командиров.

Из первого правила неизбежно вытекало второе, как его оборотная сторона:

Никогда никому не угрожай.

Угроза – признак бессилия. Грозит только слабый. Угроза – словно стрельба холостыми патронами: шума много, толку мало. Посмотрите, как побитый мальчик, глотая слезы, на улице своему обидчику грозит: да мой старший брат с тобой такое сотворит! Это значит, что ничего он не сотворит. Мог бы – давно бы сотворил. Без угроз. Вот и солдату не надо угрожать. Если заслужил – накажи. Но только без предварительных угроз.

Освоив два первых правила и твердо их придерживаясь, я вывел для себя третье правило:

Знай своих подчиненных. Не раскрывай себя.

Вот картиночка: пришел молодой офицерик принимать свое новое подразделение, собрал личный состав, рассказал о себе… Стоп! А кто тебя, лейтенант, за язык тянет? Помолчи. Сообщи свою фамилию, звание и должность. Этого достаточно. Незачем твоим солдатам знать, женат ты или холост, есть ли у тебя отец с матерью, братья и сестры. Незачем им сообщать, где и когда ты родился, где учился и где живешь. Им даже имени твоего знать незачем. Кстати, в книге этой я ни разу не назвал по именам своих командиров от комбата и выше. Я их имен не знаю и никогда не знал. Мне положено было знать фамилии, звания и должности вышестоящих. Но и моим подчиненным незачем обо мне знать ничего, кроме моей фамилии, звания и должности. За глаза, конечно, они мне кличку какую-то дали. Но это уже меня никак не касалось.

А вот подчиненных своих я знать обязан. Документы на всех в строевом отделе. Надо времени не жалеть, садиться в свободную минутку и всю информацию на всех запоминать, запоминать, запоминать. У солдат и сержантов в армии только звания и фамилии: рядовой Иванов, сержант Полищук, старшина Нечитайло. Но бывают ситуации, иногда всего один раз за весь срок службы, когда можно тихо солдатику сказать: а вот от тебя, Мустафа Абугалиевич, я такого не ожидал. Ух как действует!

Хорошему командиру не нужны стукачи среди подчиненных. Чтобы знать, что творится в подразделении, когда командиры уходят домой, достаточно обыкновенного человеческого разговора с солдатом. На марше дан привал, сел рядом с солдатами, задал пару вопросов. И только слушай. Среди людей умение слушать встречается гораздо реже, чем умение говорить. Все услышанное надо запоминать, запоминать и еще раз запоминать. Рассказал солдатик, что старший брат куда-то там поступил. Вслушаться надо, усечь: когда и куда именно. По ходу разговора, не переспрашивая, неплохо имя того брата уловить. Пройдет месяц-другой, и уже совсем на другом привале невзначай можно поинтересоваться: как там твой брат Алеша в Воронежском сельскохозяйственном институте успевает?

Проявить интерес к человеку – значит навсегда сделать его своим другом. Командир обязан говорить не о себе, а о своем подчиненном. Только о нем. Зная каждого по имени и отчеству, помня дни рождения каждого, не путая имен их отцов и матерей, братьев и сестер, говорить только о них. Много ли их, солдатиков? Ох, много. Но если этого не делать, тогда остается учить пару водителей за счет остальных и во время инспекторских стрельб сажать в кустах снайпера с прибором ПБС.

Чтобы обойтись без снайпера в кустах, командир обязан утвердить себя именно в качестве командира. Для этого есть только один путь:

Командуй от своего имени.

Вот поступает приказ командира полка или командира дивизии что-то совершить. Этот приказ следует передавать подчиненным только так: я приказал! И никак иначе. Солдат должен знать, что над ними стоит командир, а не исполнитель чужой воли, чужих команд.

И последнее правило:

Уважай солдата.

Ситуация: май, праздник в полку. Такое редко, но бывает. К солдатам едут родители. Иногда с далеких окраин. Их пускают на территорию полка. Там и тут на лавочках сидят солдатики со своими матерями в платочках, с отцами в кепках и серых пиджаках, с девушками своими в ситцевых платьицах. Распахиваются ворота, въезжает командирская «Волга». Полку – команда «Смирно». Дежурный бежит с рапортом. Прибыл командир дивизии генерал-майор Нильга. С супругой. Красивая такая генеральша, нарядная, статная. Генерал – дежурному по полку: не надо рапорта, не надо формальностей, решил заехать, на воинов своих посмотреть. Идет, останавливается, со встречными офицерами говорит. Толковый был мужик.

Издалека наблюдаю. Вот молодой офицерик о чем-то болтает с командиром дивизии и его женой. Слов не слышу. Ловлю позу офицерика, жесты его, выражение лица. Это надо запомнить. Твердо запомнить. Оставшись один, пытаюсь повторить его позу, его улыбку, мимику, жесты. Теперь перед зеркалом. Вроде получается. Выхожу на улицу. С генералом мне говорить не о чем. Тем более с его женой. У меня один солдатик совсем уж тяжело по службе идет. Еле успевает. К нему мать приехала и девушка. Мне их найти надо. Вон они. Подхожу. И теперь мне надо повторить ту позу, ту улыбку и те жесты, которые только что усвоил.

Так мой друг говорил с генеральской женой. Я не знаю, о чем. Но по позе и жестам нетрудно догадаться.

Так я буду говорить с матерью моего солдата. Только так буду говорить с его девушкой, которая когда-нибудь, возможно, станет его женой. Чем она хуже красивой генеральши?

День Приказа

1

И вот этот день настал.

Утром прогремел Приказ.

Какой приказ?

Тот самый! Единственный. Приказ, имя которого солдаты и сержанты Советской Армии писали только с заглавной буквы.

 
Я выпью разом водки таз,
Когда объявят мне Приказ.
 

Этот Приказ солдатик ждет 730 дней. 17 520 часов. Миллион минут. Точнее – 1 051 200 минут. 63 миллиона секунд.

Спать солдату много не положено. Глубоко за полночь он, подкошенный тяготами и лишениями воинской службы, валится на свою кровать, засыпая на ходу. И все же в самый последний момент перед тем, как отключиться от этого мира, он успевает отсчитать те дни, минуты и секунды, которые ему остались. Солдат спит, а служба идет. Среди ночи с тощего матрасика его сорвет сигнал тревоги. Он натягивает штаны, сует ноги в стоптанные сапоги, хватает автомат, бежит к месту сбора, а на душе радостно: пока спал, вон сколько секунд улетело! Вон сколько минут! Время до Приказа на 4 часа 13 минут сократилось!

Если бы солдат служил один год, тогда каждый четвертый тянул бы лямку на один день больше остальных. Но солдат в те времена служил два года, потому високосный год накрывал своим проклятым лишним днем половину всего призывного состава. Странно, но этот лишний день как бы не считался. Все солдатские вычисления шли от цифры 730.

И вот для сотен тысяч счастливчиков все эти дни истекли. Даже и с тем, неучтенным солдатами днем, который в 1968 году бросила им злая судьба в качестве бесплатного приложения.

Приказ гремел по два раза каждый год. В те дни торжествовала вся Советская Армия. Ликовал самый низший класс – салаги. Они отбыли полгода. Они прошли самое страшное. Теперь они превращались в полусалаг. Они с нетерпением ждали прибытия нового пополнения, новых салаг, которым предстояло по ночам зубными щетками чистить сортиры.

Ликовали полусалаги. Они отбыли первый год. Они дотянули до перелома. Перевалив через половину срока, они из полусалаг превращались в старослужащих.

Ликовали те старослужащие, которые теперь выходили на финишную прямую. Им оставалось полгода.

Но все же этот праздник был праздником дембелей, для которых Приказ прогремел, для которых великий день настал.

2

Каждый солдат и сержант на протяжении всех двух лет службы готовился к дембелю. Уж он себе и погоны какие-то необыкновенные смастерил, брюки ушил по гусарскому стандарту, воротник мундира изнутри расшил красным бархатом, на грудь нацепил значков: за принадлежность к Гвардии, за отличную службу, за классность, за спорт. Форму тогда еще не догадались разукрашивать галунами и бантиками. До таких высот еще не дошли. Но тенденция уже тогда обозначилась совершенно четко.

А еще каждый солдат два года рисовал свой дембельский альбом, клеил в него фотографии своих друзей, своей пушки или своего танка, переписывал в него чьи-то стихи, украшал рисунками, подписями и пожеланиями сослуживцев, лозунгами о неизбежности дембеля.

Но самое главное в подготовке – не дембельский прикид и не альбом. На день Приказа каждый готовил кучу всякой пиротехники вроде взрывпакетов и сигнальных ракет.

У артиллеристов, ракетчиков и авиаторов с этим туго. А пехоте, танкистам, войсковым разведчикам – раздолье. Пиротехнического добра в учебных мотострелковых и танковых дивизиях сверх меры. В ходе боевой подготовки грохот стоит невозможный. Стрельба идет как боевыми снарядами и патронами, так и холостыми. Солдата надо приучить к огню и грохоту боя. Потому на полигонах используется огромное количество имитационных средств: взрывпакетов, дымовых шашек, осветительных и сигнальных ракет. А сигнальные ракеты бывают звуковыми, дымовыми, разноцветными световыми, с одной, двумя или тремя звездами.

В ходе занятий солдатики, особенно сержанты, часть этого добра утаивают и при первой возможности надежно его прячут. Упаковка как имитационных средств, так и боеприпасов была добротной. Снаряды, мины, гранаты на заводах заворачивали в промасленную бумагу особого сорта и укладывали в деревянные ящики, а патроны еще и запаивали в цинковые коробки. Так что утаенный боеприпас было в чем хранить вне склада. А уж надежно спрятать его у нас в Прикарпатском военном округе совсем никакого труда не составляло. Стороженецкий полигон моей дивизии – в предгорьях. Местность – пологие горы, изрезанные оврагами, речками и ручьями. И леса кругом заповедные.

День Приказа – великая головная боль всему командному составу. Страшен пьяный дембель, который уже вышел из подчинения, которому теперь плевать и на Дисциплинарный устав, и на гарнизонный патруль. Дембелей много. Они – стая. Они – толпа. В толпе человек звереет. И в руках этой пьяной орущей толпы пиротехника. Толпа будет праздновать. Ждите беды, товарищи командиры!

Ситуация осложнялась тем, что помимо взрывпакетов и сигнальных ракет солдаты и сержанты прятали патроны и гранаты, в основном РГД-5. Уследить за этим было невозможно. Стрельбы на полигонах идут днем и ночью. Танки стреляют, бронетранспортеры, гранатометы хлопают, длинными очередями садят ручные и становые пулеметы, короткими очередями – автоматы. И рядом метание гранат – взвод за взводом, рота за ротой. Все внимание каждого офицера, который метанием гранат руководит, на то, чтобы самому с обучаемым не подорваться. А ведь граната у дурака, сколько его ни учи, и в руке рвануть может. Может граната при неудачном броске рядом упасть. Может солдатик от волнения оступиться. Так что руководителю вовсе не до того, сколько ящиков подвезли, сколько солдатам выдали и сколько тех гранат разорвалось. Если швыряют гранаты сотнями каждый день, умыкнуть одну-две вовсе не проблема.

Потому день Приказа для офицера – самый мерзкий день из всех возможных.

Когда до Приказа остается сто дней, в частях резко усиливается контроль – технический, противопожарный, санитарный и всякий прочий. Но в ходе внезапных проверок товарищи офицеры ищут вовсе не течи на чердаках, не гнезда крысиные и не поломки в системах отопления. Они ищут все, что может искриться, гореть ярким пламенем и грохотать.

Заведено было так, что в каждом учебном полку половина состава находилась в военном городке, половина – на полигоне. Через две недели менялись.

Мне в том году крепко не повезло. Если бы рота моя в день Приказа была в военном городке, то что-нибудь из горящего, искрящегося, дымящего, воющего и взрывающегося можно было бы найти, полазив по чердакам и сараям. Но мой батальон встречал тот день на полигоне. А по карпатским лесам искать бесполезно.

3

Служба моя в учебной дивизии не заладилась.

Как же она могла заладиться? Мне положено взводом командовать. А у меня в подчинении рота. В роте должно быть пять офицеров. А я один. Временно исполняющий обязанности. С этими обязанностями не справляюсь. Роту мою уже без всяких шуток почти официально именуют НУРР – неуправляемая рота Резуна. Сержанты у меня – звери. Роту держат крепко. Только сержантов своих я удержать не могу.

Был бы взводным, с четырьмя сержантами справился бы. Справился бы и со всеми шестнадцатью сержантами, если бы у меня в роте были другие офицеры. Но не было их. Только старшина, и тот не из самых лучших.

В других ротах положение такое же или почти такое же.

Нехватка офицеров жуткая. Но друг мой Володя Архангородский – с ним мы в училище в одном взводе были – уже на учебной роте утвержден. Он справляется. Лейтенант на должности майорской. Я на такой же должности, но он уже постоянный, а я временный. Его на каждом совещании офицеров хвалят, а меня если и вспомнят, то только в качестве примера отрицательного.

И вот подошел тот самый день. Из шестнадцати моих сержантов на дембель уходили семеро.

В том, что мои служебные отношения с ними не сложились, винить можно было только меня одного. Если ученики не понимают учителя, если не слушают его и не уважают, значит, такой учитель. Это как в литературе: если книгу какого-то сочинителя никто читать не хочет, кого же винить, кроме автора?

Я никого и не винил. Не смог с сержантами, которые службу завершили, контакт найти, не смог ключик подобрать – сам виноват.

В том, что ночью мои дембеля перепьются, устроят концерт и салют, сомневаться не приходилось. Вместе с ними и вся рота будет веселиться. У каждого свой праздник.

Только не у меня.

Но они, дембеля мои, честно прошли через все испытания. Они заслужили праздник.

Что я мог для них сделать?

Прикинул.

Помощником начальника штаба батальона был лейтенант Миша Соколов. Он все расписания боевой подготовки составлял. Его я уломал поставить мою роту последней в расписание на стрельбу из танков.

Дежурным по танковому стрельбищу был лейтенант Валера Арбузов. Его я просил объявить отбой стрельбе на полчаса позже. Он не соглашался. Но и его я уговорил.

На пункте боепитания я загодя заначил три бронебойных снаряда. С этим проблем не было. Главное, чтобы потом по отчетам правильное количество стреляных гильз прошло.

Дни Приказа – это те редкие дни, когда ночью на полигонах никто не стреляет. Стрельба завершается в 16:00. Труба поет отбой, красные флаги на вышках спускают, бронетранспортеры несутся снимать оцепление.

Опустел полигон, но труба не поет, красные флаги все так же на мачтах и оцепление пока не снято.

Одна моя рота осталась и три танка на огневом рубеже. Построил я роту возле тех танков. Сержантам, которые отслужили, приказал из строя выйти. Вышли они. Сказал я им что-то совсем простое о том, что служили они честно, за что я их благодарю. И правую ладонь – к козырьку.

А это сигнал.

Грохнули три танковые пушки одна за другой.

Дембелям объявил, что они свободны, старшине приказал вести роту в расположение.

Обступили меня дембеля. Теперь они мне благодарность выражают за службу совместную, забыть просят то, что между хорошими людьми забывать принято. Лишь один как-то не очень дружелюбно настроен. Чувствую, что он уже первую порцию веселительного зелья приять успел. И он мне:

– А мы все равно ночью салют устроим.

Отвечаю: устраивайте, если вам настоящего бронебойного салюта мало, доставайте пукалки припрятанные, чем бы дитя не тешилось. Меня в роте не будет, и старшину сейчас отошлю в гарнизон. Его тоже не будет.

4

В лесу в стороне от солдатского лагеря – старый дом, построенный когда-то весьма состоятельным гражданином Румынии. Потом товарищ Сталин отжал – простите, освободил – эти земли, которые никогда ранее Российской империи не принадлежали. Дом этот оказался в черте полигона. Был он большим, светлым, уютным. В самой просторной комнате – камин из гранитных глыб. В том доме жили офицеры, когда их подразделения выходили на полигон. Получалось, что в лагерях у офицеров жилищные условия были лучше, чем в гарнизоне. Тут и веселее было. Вечерами не расползались товарищи офицеры по своим семьям, а все, у кого не было ночных занятий, собирались вместе. Тут анекдотец свежий можно было услышать, в картишки переброситься, рюмашку пропустить одну-другую.

Два раза в году тот дом пустел. Без всяких напоминаний вышестоящих командиров офицеры день и ночь напролет находились возле своих подчиненных, дабы пресечь на корню любые попытки праздновать день Приказа недозволенными способами.

А я решил: да горит такая служба ясным пламенем. Я своим сержантам не надзиратель, да и вышли дембеля из подчинения не только моего, а всего командного состава до самого министра обороны включительно. Ведь именно в том и заключается смысл Приказа.

Иду лесной дорогой от лагеря к офицерскому дому. Навстречу ГАЗ-69. Тормознул водитель, остановил машину. Из нее, словно два леопарда из клетки, выходят два подполковника, два моих прямых начальника – командир полка подполковник Бажерин и командир батальона подполковник Протасов.

Командир полка из Африки недавно вернулся, свое там отвоевал, здесь полк получил: справишься – полковником будешь. Ему очень хотелось справиться, потому он свирепствовал. Но свирепствовал тихо, без крика и мата. Вежливо свирепствовал:

– И куда это мы, товарищ гвардии лейтенант, направляемся?

– Отдыхать, товарищ гвардии подполковник.

Варианты ответов у каждого офицерика на такой случай всегда готовы: разомнусь, подышу воздухом, через полчаса в роту вернусь; на завтрашние занятия конспекты напишу, через час буду в роте. Еще много всего выдумать можно. Но я сказал подполковнику, что день был тяжелым, вся неделя – не легче, решил отоспаться.

Ответ мой был наглым. Я это понимал. Он тоже. Тут бы ему меня и обматерить, но у него был еще один вопрос:

– Кто после отбоя стрельбы и съема оцепления из танковых пушек стрелял?

– Моя рота стреляла. Задержались немного. Но отбоя еще не было и оцепление не снимали.

– Странно: долгий-долгий перерыв, потом вдруг три выстрела почти разом.

– Так получилось.

– Ладно, разберемся. Отдыхайте, товарищ гвардии лейтенант. Завтра мы ваш отдых обсудим.

Командир батальона из-за плеча командира полка меня взглядом испепеляет. А командир полка вежлив. Но лучше бы матом крыл. Нам так привычнее.

5

Ночь мне выпала – не позавидуешь. Наверное, я спал. Но так спал, что, просыпаясь через каждые полчаса, не мог с уверенностью утверждать, был ли то сон или только забылся я на мгновение. А в лагере – фейерверк. Гляну в окошко часа в три ночи, все равно в той стороне ракеты в небо летят.

Наутро голова раскалывалась. И настроение – хуже некуда: сейчас меня два леопарда терзать будут.

Другие ротные только к рассвету вернулись. Все злые. Все не выспавшиеся. И все ко мне с вопросом: слушай, а почему в твоей роте салюта не было? Я и сам удивляюсь, сам не верю: неужто и вправду не веселились?

К вечеру вызвали меня к командиру полка.

Он на меня как-то странно посмотрел:

– Вчера вы, товарищ гвардии лейтенант, были уверены, что ваши дембеля не будут куролесить?

– Нет, товарищ гвардии подполковник, уверенности не было. Просто считал, если буду их контролировать, они устроят салют, а если уйду, положившись на их совесть, тогда салюта не будет.

– А запоздалая стрельба из танковых пушек с этим как-то связана?

– Прямо связана.

– Я так и понял. Будем считать, что вам удалось воспитать у воинов коммунистическую сознательность.

На следующем собрании офицеров командир полка по своему обыкновению вежливо свирепствовал. С легкой издевкой он вопрошал командиров рот и батарей о том, как же те намерены дальше служить, если не способны укротить собственных подчиненных. А в заключение поставил меня в пример: вот как надо командовать подразделением, вот как надо воспитывать подчиненных. Командир полка не стал раскрывать моего секрета. И правильно делал: пусть каждый сам путь к успеху ищет. Да и незачем такой метод раскрывать, иначе в следующий раз все начнут из пушек палить, дембелей провожая. Но начальник штаба полка не удержался и полюбопытствовал: ну так как же удалось дембелей обуздать? Нужно было что-то отвечать. И я ответил:

– Метод у меня, товарищ гвардии подполковник, простой: я отдаю приказ, а они его выполняют.

Дружный хохот был мне ответом. Именно в тот момент я понял, что вписался, наконец, в коллектив, и офицеры полка приняли меня в свой круг. Прошло совсем немного времени, и командир полка гвардии подполковник Бажерин наградил меня почетной грамотой «за умелое коммунистическое воспитание воинов и высокое пропагандистское мастерство».

С того дня служба моя как-то легче пошла.

Четыре десятка лет спустя мне пишут мои сержанты.

А я им отвечаю.