Читать книгу "Заоблачный Царьград"

Глава 16. Молот

Кузнец Горыня пребывал без сознания около недели. Его изодранное тело, потерявшее немало крови, не чувствовало ни боли, ни насекомых. Муравьи ползали по лицу, заползая в ноздри и уши, и только Домаслав, возвращаясь с охотничьего промысла, очищал его, промокая влажной ветошью.

Домаслав не был докой врачевания. Он старался вспомнить, что когда-либо видел или слышал от мамы, ушедшей так рано и не успевшей передать весь свой опыт своему смышленому чаду. Он перенял бы вмиг, ведь обладал феноменальной памятью.

Интуитивно он выбирал верные способы. Он терпеливо выхаживал отца, смазывая раны кашицей из болотной клюквы и корней лопуха и прикладывая к разодранной коже листья чистотела. Кропотливый уход не стремительно, но все же принес свои плоды. Спустя две недели правое веко Горыни приподнялось, а через день он стал изредка открывать глаза. Правда, сыну казалось, что смотрят они в никуда, отрешенно и бессмысленно.

Домаслав оборудовал жилище в глубине леса, под густой сенью вековых дубов. Смастерив лежбище из сухих хвойных веток, он накрыл их шкурами куниц и бобров. Огонь разводил лишь по мере необходимости, когда готовил отцу целебные отвары из тысячелистника и можжевельника или уху из свежевыловленного карпа или налима. Он пытался скармливать жидкость маленькими порциями и иногда плакал от безысходности, когда даже эти крупицы силы стекали по отцовским щекам. Видя страдания своего отца, он конечно же простил его. Он так и сказал вслух:

– Отец, не оставляй меня одного. Я прощаю тебя за маму. Вставай…

Слова всегда что-то значат, даже если кажется, что их никто не слышит. Именно эти слова стали главным лекарством.

Однажды ночной мотылек, насытившийся нектаром, сел на нос Горыне, чтобы извлечь из ноздри сдохшую гусеницу. Тогда-то кузнец и чихнул, вызвав неописуемый восторг сына.

Отец был спасен. Еще через две недели Горыня встал на ноги и мог сносно передвигаться с помощью сделанного сыном удобного посоха из елового ствола. Спустя еще немного времени руки кузнеца, соскучившиеся по железной руде, молоту и наковальне, потянулись к труду.

Возвращаться в Коростень никто не собирался. И отцу, и сыну было понятно, что их обоих разыскивает вероломный Мал, сделавший их врагами варяжских князей, так что лес оставался единственным их домом. Кормящим и укрывающим.

У болот Домаслав предавался сладким воспоминаниям о своей возлюбленной Малуше и мечтал лишь об одном – вызволить девушку из варяжских оков.

Сладкие грезы казались теперь несбыточной мечтой. Но разве не жив человек, пока у него есть мечта? Иногда лишь мечта придает силы. Кто-то подменяет мечту желанием мести. Да, он хотел отомстить Малу за отца, но каждый раз останавливал себя на отрезвляющей мысли, что правитель Коростеня – отец его любимой.

Тем временем Мал, выполняя наказ сюзерена, отрядил в леса целую экпедицию для поимки беглецов, предупредив, что Домаслава лучше взять живым…

Ранним утром сын кузнеца отправился верхом на своей добыче – лошади знатного древлянина – к небольшому лесному озеру, месту водопоя и рыбной ловли, скрытому от глаз людей зарослями высокого камыша. Пришлось снова ненадолго оставить отца.

Животное с удовольствием плескалось в воде, беспечно лязгая копытом по белым лилиям и отряхивая густую гриву. Домаслав нежно гладил гладкую морду и грудь, на мгновение забывшись в приятных хлопотах. Чувство опасности улетучилось бы вовсе, если бы не хрустнула ветка.

За этим хрустом последовали рычание росомахи и человеческий выкрик, короткий возглас ужаса. Домаслав не расставался с оружием, ведь он давно готовился к нашествию незваных гостей: привязанная на поводок росомаха была одним из его сюрпризов и способов оповещения. Кто-то разбудил зверька, и это сделал человек…

Ноги мгновенно оказались в стремени. Лошадь понесла его к дубу, где был отец. На тропинке он увидел древлянина, ошарашенного от встречи с росомахой, которая успела его укусить. Забыв обо всех мерах предосторожности, вооруженный сулицей и ножом древлянин бежал навстречу своей смерти.

Лошадь Домаслава сбила его с ног. Сын кузнеца добил врага метко выпущенным дротиком, но тут же наткнулся на еще двоих. Оперевшись на стремя, он вытянулся во весь рост и выстрелил из лука, затем перезарядил стрелу и выстрелил еще раз, сразив наповал одного из посланцев Мала. Другой укрылся за деревом и запустил в Домаслава дротик. Ловкий охотник увернулся и поскакал по знакомой тропе.

У дуба он вместо отца обнаружил рыскающих по его новому жилищу наемников Мала. Завидев Домаслава издали, они ринулись на него, не ведая, что находятся в пределах его крепости, где чуть ли не каждая ветка приспособлена под рычаг для выпуска сети или иной смертоносной затеи, воплощенной в жизнь изобретательным умом охотника.

Нужно было во что бы то ни стало найти отца. Домаслав кружил вокруг злодеев, насчитав их не больше пяти человек. Количество подручных Мала резко уменьшилось, когда еще двое наткнулись на отпружинившее на них бревно с шипами.

Оставшиеся резко дернулись в сторону плотины бобров, Домаслав устремился за ними. У берега, заросшего черной ольхой и ивой, он увидел своего отца, стоящего на коленях прямо в воде. Над Горыней стояли двое и держали его с двух сторон. Один из них приставил к горлу кузнеца булатный нож. Еще двое сидели в старенькой челне.

– Домаслав, все кончено. Если не сдашься, перережем глотку твоему отцу… – прошипел предводитель из лодки.

– Тогда лучше утопи! Как он утопил мою мать, – неожиданно вступил в диалог Домаслав.

Наемники Мала переглянулись, и после недолгой паузы старший подал знак. Горыню взяли за волосы и погрузили в воду. Он долго бултыхался. Но как только затих, его вытащили и дали отдышаться.

Домаслав не шелохнулся, его мозг пытался найти хоть какой-нибудь выход, но не мог сообразить.

– Сынок, ты прости меня, – заговорил едва не захлебнувшийся Горыня. – И за мать прости. Моя жизнь должна закончиться в воде. Так мне на роду написано. Моя, но не твоя. Ты беги, сынок! Оставь меня! Сдашься, мне все равно конец! И тебя не пощадят. Спаси хотя бы свою жизнь ради матери твоей! А я к ней пойду, упаду в ноги и расскажу, каким ты стал! Отпусти меня. Ступай! Скачи в лес!

– Неужто храбрый Домаслав оставит отца?! – решил подначить охотника предводитель. – Даже не попытаешься?

Домаслав спешился и отпустил лошадь. И тут он понял, что окружен со всех сторон. Краем глаза он заметил, что сзади стоял целый отряд из вооруженных до зубов древлян… Именно сейчас он ощутил всю призрачность своей недолгой жизни и крушение всех надежд. Он пошел на врагов, несмотря на безнадежное положение. Однако люди, что держали его отца, бросили Горыню невредимым и поплыли на противоположный берег. Это могло означать лишь одно: они испугались прибывших воинов. Их действительно было в несколько раз больше, и логика происходящего подсказывала, что эти головорезы были его союзниками…

Горыня залился слезами, когда оказался в объятиях сына.

– Ты прости меня, отец, за мои слова… – зарыдал в ответ сын.

– Не вини себя ни в чем, ты моя гордость и гордость матери. Ты, презирая смерть, не отступил и не бежал, и вот ты здесь… – плакал кузнец. Нащупав в воде свой посох, он оперся на него и на сына и встал.

Домаслав не участвовал в расправе на лодке, но он понял, что его обидчики получили по заслугам после того, как к отцу и сыну подошли древлянские воины.

Они бросили к ногам Домаслава головы старшего наемной ватаги Мала и трех его сподручных, после чего развернули ветошь, в которую была завернута наковальня кузнеца и его молот, раздобытые в знаменитой в Полесье коростеньской кузнице.

– Веди нас, Домаслав… Претит жизнь, как у загнанной в угол росомахи, которая либо питается падалью, либо бросается на людей. Мы не хотим больше Мала. Он привел к погибели и нищете наш народ. Но хуже всего унижение.

– Мал наш князь… – прошептал Домаслав. – Его дочь угнали в полон. Угнали из-за меня. Ведь это я покушался на варяжского княжича.

– Нам Мал не князь, и варяжский самозванец древлянам не указ! Печаль наша не о том, что ты, Домаслав, покушался, а о том, что не убил нашего врага. Не заставил уважать наше племя. А еще о том, что одного тебя трусливый и жалкий Мал послал на такое дело. Ты как хочешь, но Мал для нас умер. Если захочешь, принесем тебе и его голову. Будь нашим вождем…

– Не нужна мне голова Мала, не нужна власть над вами! Мне нужна голова князя русов! И нужна моя Малуша! Помогите в этом не как слуги мои, а как братья…

И был после этого происшествия людской гомон в Полесье. Пошла молва о непокорном лесном вожде, собравшем под своим началом несметное воинство. Молва преувеличивала численность разбойничьей шайки, описывая ее равной по силе дружине киевских воевод. По всем берегам притоков Днепра и синеоких озер прокатилась весть о готовящемся восстании.

Бабы судачили за веретеном разное: о том, что окаянный Мал совсем из ума выжил, один только и не ведает, что народ не хочет платить дань чужакам. А сын Мала подался в прислужники варягам и сделался воеводой в их войске, стал свиреп к своим собственным собратьям и метит в правители древлян не как наследник рода, а как посадник и проводник чужеземной власти. И будет Добрыня собирать дань со своих, а сносить добро своему сыну будет его отец, чьи руки по локоть в древлянской крови. А Малуша, дочь Мала, так же ретиво выслуживается перед новыми хозяевами, из страха забыв свободолюбивый нрав своего племени и девичью гордость. По словам осведомленных обо всем прядильщиц, устроена Малуша ключницей у супруги главного обидчика древлян – беса Игоря. Того, что изрубил беззащитных древлянских отроков у стен Коростеня и посадил их головы на кол для устрашения, показывая удаль и свирепость перед своей дружиной.

«Если не показать строптивость, не положиться на сильных мужей, а довериться трусливому роду Мала, усохнут земли древлян и сотрется из памяти имя горделивого племени. И превратится народ в безропотное стадо у своих иноземных пастухов, а Мал-собака будет в злобе лаять, обирая всех до нитки на Полюдье…»

Стекались недовольные с древлянских городищ. Мужи сносили руду для кузни Горыне. Бил его молот и день, и ночь, выковывая мечи, боевые ожерелья и наконечники. Закипела жизнь в Полесье. Появилась надежда на спасение у древлян. Даже водяную мельницу выстроили у той самой плотины бобров и сносили туда зерно для жернова, чтобы был достаток в лесном братстве во всем без исключения. Поставили и новые лесные капища. Жрецы, ненавидящие Мала, их освятили, так же как благословили давеча киевские, и потребовали жертвоприношений. Домаслав отказал, заявив, что больше не прольется зря древлянская кровь.

Древляне плели кольчуги и клепали щиты. Мастерили ладьи-однодревки и ставили сосновые мачты.

…Мал отвернулся, когда повозка привезла к городским воротам обезглавленные трупы его наемников, отправленных киевским вассалом в лес за Домаславом и Горыней.

Бывший вождь один осознавал, что все это могло означать. Своей смерти отвергнутый правитель не боялся. Он боялся лишь за своих детей да за этих подлых людишек, которые больше не считали его авторитетом. Мал хоть и ходил как чумной, но все еще продолжал считать своими чадами отвернувшийся от него народ, чувствовал перед Коростенем свою ответственность.

Он, в последнее время опустившийся, более ничего не мог предпринять, смирившись со своей участью и ожидая ужасной развязки. Предвоенная эйфория, овладевшая городищами по обе стороны Ужа, не трогала его. Он не верил в победу, но он и не мог предотвратить неминуемую погибель. Время дипломатии закончилось. Когда кузнец заносит свой молот, металл меняет форму, превращаясь в клинок. Куда пойдет народ, туда пойдет и Мал, даже если глупые люди заведут его прямиком на плаху.

Глава 17. Осада

Паникой воспользовались фанатики и мародеры. В дома спафариев и ипатов сначала врывались сторонники Фотия, они избивали придворных до полусмерти. Когда же адепты смещенного патриарха удалялись, творя под благовидным предлогом свои беззакония, их сменяли оголтелые мародеры, которым не было никакого дела до теологических споров и государственных интриг. Злодеев интересовали исключительно номисмы, неважно какого сплава и с чьим императорским изображением, или живность – цесарки, куры, фазаны, любая животина, которую можно было прихватить с собой.

После того как был затоптан избитый префект, кто-то из толпы, блуждающей от одного богатого дома патрикия к другому, призвал разграбить императорскую сокровищницу. Сотня разгоряченных безнаказанностью разбойников двинулась ко дворцу.

Стратиг приказал подавить беспорядки воинам императорской тагмы, невзирая на то, будут ли среди злодеев служители культа или нет.

Перед дворцом выстроились легионеры и преградили бесчинствующим путь. Мародеры налетели на стройный ряд щитов, после чего друнгарий пехоты приказал второму ряду колоть нападающих копьями. Полегло много нарушителей спокойствия. Но подавление беспорядков принесло немедленные результаты.

Толпа потихоньку рассеялась, очаги бесчинств вмиг сократились, вспыхивая лишь на окраинах. Стратиг сосредоточился на своих обязанностях по обороне Константинополя от армии грозного неприятеля. Николай уже понял, что перед стенами может появиться не сборище разрозненных племен, а хорошо дисциплинированная армия, с которой придется сразиться, используя весь арсенал оборонительных средств и всю византийскую хитрость.

Прежде всего нужно было обеспечить надежную защиту укреплений. Оставшихся в столице войск явно не хватало на весь периметр. Поэтому стратиг взял на себя смелость обратиться к крупным землевладельцам-архонтам, чтобы они в связи с нависшей над империей смертельной опасностью предоставили под общее командование своих букеллариев – личных дружинников. Под страхом смерти за невыполнение просьбы стратига-автократора высшие чиновники и землевладельцы безоговорочно пошли на уступки, приказав личной охране подчиниться Николаю.

На ипподроме под зов рога собралось димное ополчение, формирующее тагмы легковооруженной пехоты по цветам возничих. Их количество было немалым, но боевая мощь ничтожной. Поэтому за стены города были отправлены вестовые. Они, используя тайные тропы, пока город еще не был полностью окружен русами, могли пробраться к федератам – кочевым поселенцам, которые охраняли границы империи на севере. Кочевники-федераты могли помочь легкой конницей с умелыми лучниками.

Враг уже начал высадку у мощных стен Константинополя со стороны Мраморного моря, у главных ворот в город семи холмов. Это было самое защищенное место, находящееся вдалеке от дворца и сокровищницы. Пока русы будут пытаться пробить брешь у золотой арки, у защитников будет время дождаться подмоги.

Морской бой продолжался, но цепь с обоих берегов уже была натянута, перекрыв русскому флоту вход в Золотой Рог. Друнгарий флота Варда блестяще справился со своей задачей, пав героической смертью. Флагманская триера, атакованная десятью ладьями русов, без командира была обречена. Русы, потеряв большое количество воинов при абордаже, применили к трехпалубной махине выходящие за все рамки известной византийцам тактики боя приемы.

Они зашли к триере с правого борта и начали рубить брешь топорами. Вырубив проем в деревянной обшивке корабля, бесстрашные варяги лезли на палубу через дыру, внушая ужас отчаянно сопротивлявшимся грекам. Вскоре они овладели флагманским судном и сбросили с мачты красный флаг с желтым перекрестьем и вензелем василевса.

Захват оставшихся судов греков оказался вопросом нескольких часов. Силы в проливе были неравны. Несмотря на то, что моряки потопили и сожгли десять ладей русов, бой на море завершился гибелью эскадры Варды, а ее полный разгром означал начало самого страшного этапа сражения – осады.

– Что делать, дядя? Они перекрыли залив цепью. Ладьи застряли у входа. А со стороны моря исполинские башни и баллист не счесть. Они осыпают огнем и камнями! С ходу не взять этот город! – вопрошал растерянный Игорь мудрого Олега.

Князь стоял на форштевне, опершись одной рукой о череп вороного коня, проклепанный медью, а другой – на свой булатный меч. Он смотрел на натянутую впереди цепь, в которую врезались несколько драккаров, на них с фортов ромеев сыпались горшки с маслом, а вскоре полетели огненные стрелы. Потом он сам влез на мачту, чтобы лучше разглядеть высадку, что началась с моря. Он понял, что усилия могут оказаться тщетными, если не придумать, как восьмидесятитысячной армии преодолеть устроенную византийцами преграду.

– Пусть роги трубят. За весла. Навались! Отходим от цепи! Высаживаемся по правому берегу от залива! – Его вдруг словно осенило.

– Там же голое поле! – не уловил замысла дяди молодой княжич.

– Я сказал: навались! Форты подождут! Штурмуя их, мы потеряем время! Высадимся и перетащим волоком ладьи! Прямо в залив и прямо к малым стенам!

Олег и Игорь высадились первыми. Дружина побросала с палубы бревна и вдела в них сколоченные из досок еще в Киеве колеса. Для устрашения князь приказал не спускать паруса.

Греки на стенах смотрели на противоположный берег и видели невероятное. Издали казалось, что корабли «северных скифов» идут по суше под парусами, что их толкает попутный ветер, а не усилия мужей.

Скоро флагман князя и несколько кораблей были спущены на воду в заливе. Маневр удался. Тактическое поражение первой высадки десанта со стороны Мраморного моря не спасло город от удара основных сил варяжского войска. С этой стороны в распоряжении оборонявшихся было всего три баллисты и несколько катапульт, а стены поддались бы и не самым мощным таранам. И тогда стратиг Николай, несмотря на подавляющее численное преимущество осаждавших войск, решился на короткую вылазку.

Замысел состоял в том, чтобы показать русам тактическое превосходство засевших за цитаделью элитных подразделений. Иного решения до подхода подкреплений не было. К тому же перевесом в числе атакующих еще можно было пренебречь, ведь до завершения высадки столь многочисленного войска требовалось время.

– Что намерен делать Николай? Он собирается отворить ворота у манежа? – забеспокоилась Зоя, которая не могла оставаться в стороне от происходящего. Она с ужасом представляла, что могут сделать варвары, разграбившие предместья, с ее багрянородным сыном, безмятежно уснувшим в инкрустированной дорогими породами дерева люльке, плавно качающейся на ножках с резьбой из библейских сюжетов.

– Да, августейшая василиса! – ответил услужливый евнух Иоанн.

– Зачем?

– Чтобы зародить у русов сомнение в удачном исходе осады, показав боевой дух осажденных и их решимость дать сокрушительный отпор, августа!

– Этот самовлюбленный павлин приготовит своим бахвальством погибель и мне, и наследнику! Передай ему, что императрица желает вступить в переговоры со скифами лично, пусть отправит парламентария с белым флагом, а если вздумает ослушаться, просто покажи ему эту монету! – Зоя положила в ладонь евнуха бронзовый фоллис с ее совместным с императором изображением на аверсе, и бросила вдогонку: – И немедленно позови мне летописца Феофана, пусть просветит меня об этих чужеземцах, да поподробнее. Я хочу знать о них все до встречи в Порфирном зале дворца! И пусть затопят бани!

– Бани?! – обернулся евнух, выразив тем самым полное недоумение.

– Ты не ослышался! Сгони в термы самых обольстительных наложниц кесаря, не забудь созвать проституток и актрис. Передай им, что они получат щедрое вознаграждение от меня лично! И не забудь про самых распутных придворных архонтесс. Я напишу тебе список. Им не обещай ничего. Они придут из любопытства. И будь расторопным! Это вопрос жизни наследника, и, конечно, моей!

Иоанн поспешил выполнять распоряжения василисы Зои, убедившись, что она тщательно продумала свой план спасения столицы от дикарей и что в этом плане не последнюю роль сыграют неведомые ему женские чары.

Тем временем стратиг Николай приступил к осуществлению собственного плана, и его уже было не остановить.

Лучников и метателей дротиков выгнали строем к стенам с тем, чтобы высаживающиеся со своих ладей русы были вынуждены выстроиться в шеренги и сомкнуть щиты.

– Товсь! Целься! Запускай!

Стрелы и дротики полетели ввысь. Русы, не успевшие встать в строй под защиту «стены», падали в воду, пробитые стрелами и копьями.

Команда лучникам и метателям подавалась еще трижды. Только после четвертого запуска стратиг, наблюдающий за отражением десанта с башни Велизария, подал знак тяжелой кавалерии, и из ворот донесся цокот тысячи копыт.

Катафрактария[10]10
  Катафрактария – тяжелая кавалерия византийской армии. (Прим. автора.)


[Закрыть], оставшаяся в столице, насчитывала не более пятисот всадников. Но эти воины в ламинарных доспехах, состоящих из заклепанных в кожу металлических пластин, сидящие на лошадях, обвешанных броней, были славой византийского войска и назывались «бессмертными».

Стратиг приказал тяжелой коннице раздвоиться в строгом порядке и атаковать «северных скифов» не в лоб, так по инерции они легко могли оказаться в воде, а с обоих флангов. «Бессмертные» могли смести выстроенную в стену пехоту своими длинными копьями, пробивающими любые щиты и способными проткнуть насквозь двух, а то и трех пехотинцев. Друнгарию «бессмертных» поставили задачу сплющить «скифов» с двух сторон и по возможности сбросить в море надменных русов в самом начале баталии, тем самым сбить с них спесь и вернуться после вылазки без больших потерь.

Князь распознал замысел византийцев и отдал немедленный приказ атаковать легковооруженных лучников. Варяги пошли, казалось бы, беспорядочной толпой, однако строй всегда мешает скорости. Они продвигались стремительно, и лучники дрогнули, попятившись к воротам.

Стратиг замешкался, потеряв инициативу, поэтому так и не отдал приказ артиллерии бить по приближающимся русам камнями. На этой стороне стены баллист было так же мало, как и огненосных сифонов. К тому же нефтяные залпы могли сжечь своих.

В этот момент на башне, где стратиг Николай беспомощно взирал на плоды своей роковой ошибки, грозящей потерей катафрактариев-«бессмертных», появился евнух и передал дешевую монету из сплава меди и олова от не признанной патриархом василисы-августы Зои – видно, с намеком, что все его усилия как военачальника не стоят и гроша…

Сделал это евнух Иоанн с особым выражением лица, сопровождая вручение монеты надменным прищуром и обидными словами, низвергающими полководческие дарования терпящего фиаско стратига даже не смыслом, а своей интонацией.

– Императрица требует немедленно закрыть ворота. Также она желает отчета о причинах, побудивших вас на отсылку катафрактариев на верную смерть. И… Переговоры! Она будет вести их лично от имени императора! Вам ее величество больше не доверяет!

От триумфа до изгнания отделяет одна роковая ошибка. От авторитета до потери репутации может отделять даже маленький донос. Менее всего Николаю хотелось, чтобы о его действиях во время обороны столицы, если, конечно, ее удастся отстоять в таких тяжелейших обстоятельствах, вернувшемуся из похода императору будут докладывать сторонники презирающей его полководческие способности Зои Карбонопсины. Потакать ее капризам стратиг тоже не желал, но выхода, похоже, теперь не было. Умело расправившись с толпой мародеров и фотийцев, он нажил себе врагов и в их стане. Так что ничего не оставалось, кроме как умаслить Зою.

– Закрыть ворота! – приказал стратиг, убедившись, что за стенами осталось не так много византийских лучников.

– Да, стратиг, но там же наша кавалерия! – напомнил один из спафариев.

– Бессмертные не умирают зря! – выпалил стратиг и повторил свой приказ: – Закрыть ворота!

Опасность залпов стрел и дротиков, унесших жизни и ранивших больше сотни русов, миновала. Понятно было, что византийцы перемудрили: не будут же они использовать баллисты против своих же всадников, которые вот-вот перемешаются с осаждающими!

Образовавшаяся у закрывающихся ворот давка позволила Олегу сообразить, что против конницы необходимо выстроить перпендикулярные стены по обоим флангам. В это время с ладей прибывало подкрепление. Щиты вонзались в песок, теперь уже встречая бронированную конницу.

Катафрактарии византийцев, устремившиеся с флангов на атакующих русов, которые добивали оставшихся за крепостными стенами защитников города, попали под перекрестный обстрел. В них летели стрелы с причаливших к берегу ладей. Сулицы метали спрятавшиеся за перпендикулярными крепости рядами щитов легковооруженные славянские пехотинцы. В пустом пространстве, создавшемся на береговой кромке, куда неминуемо должна была прорваться кавалерия с обоих флангов, варяги разбросали ежи.

Ряды варягов приняли ослабленный удар «бессмертных», пропуская конницу в центр. Лошади натыкались на металлические ежи, спотыкались и падали, сбрасывая неуклюжих всадников с тяжелыми копьями. Те падали, не успевая сбросить латные рукавицы и вынуть мечи из ножен. Варяги раскромсали «бессмертных» своими топорами, не оставив в живых ни одного.

К тому времени ворота в город были заперты, но это было слабым утешением византийцев после разгрома элиты, состоящей из пользующихся особым доверием императора наемников-хазар.

Варяги разносили лестницы по всему периметру крепостного вала, катили осадные башни симметрично крепостным сооружениям. С груженной таранами ладьи стаскивали широченные бревна с металлическими насадками и насаживали их на раскачивающие цепи, подвешенные к дубовым каркасам. На колеса ставили навесы с крышей из щитов для таранов и авангарда.

Высадка завершилась. Основные силы выстраивались в боевой порядок. По сходням на берег спускали лошадей, тут же направляя конницу для защиты флангов и разведывательных дозоров. Ожидали появления федератов Византии – кочевников из печенегов и мадьяр. Эти враждующие друг с другом народы, когда было выгодно империи, за деньги могли сражаться на одной стороне. В данном случае против войска русов.

Все ждали приказа Олега о начале штурма. Регент не спешил. Прямо на берегу он разбил свой шатер, надеясь свернуть его после победы еще до полуночи.

Но вдруг на башне Велизария появился белый флаг. Это Олег посчитал хорошим знаком, найдя подтверждение своим предчувствиям в словах рыжебородого волхва Деницы, который не окочурился от морской болезни и уже мог кивать головой.

Неужели византийцы, не выдержав первого натиска, дрогнули и захотели обсудить условия капитуляции? Что это: коварная хитрость или малодушие? Ромеи, окруженные со всех сторон врагами, не ожидали столкнуться с еще одним? У них сдали нервы при виде столь внушительной армады, преодолевшей их пресловутые башенные цепи на входе в залив и разбившей их доселе непобедимую катафрактарию!

Осада еще не закончилась взятием крепости, но князь предпочел согласиться на переговоры. Ему было невтерпеж узнать, что предложат загнанные в угол ромеи, чего не пожалеют, чтобы выкупить свои жалкие жизни!