Текст книги "Стояние в молитве. Рассказы о Святой Земле, Афоне, Царьграде"

Едем

Гид: «Сулейман Великолепный воздвиг стены вокруг Старого города, чем, собственно, и являлся Иерусалим. Под землей, под нами, прокопан ход к Иерихону».

Вопрос к гиду: «А что, все готово для восстановления храма Соломона?»

Гид: «Спасибо за доверие, но вопрос не ко мне. Продолжаю. Восстанут мертвые из гробов и соберутся в Кедронскую долину, переходящую в Иосафатову и идущую к Мертвому морю. Пророчество – лев ляжет рядом с ягненком. Наверное, заметили у дверей вашего отеля мраморную композицию – лев и ягненок? Это библейский сюжет. Сюда – монастырь ”Патер ностер“, сюда – греческой святой Пелагии».

Автобус опасно виляет. Гид: «Вот так. Здесь все водители – арабы и всех зовут Шумахеры. У нашего Али (Али поднимает руку и приветствует нас) дед был погонщик верблюдов, а внук погоняет автобус». Кто-то: «Автобус легче водить».

Гид обижен на перебивания, рассказывает о Саладдине, крестоносцах, храмовниках-тамплиерах: «Саладдин такой был усиленно благородный, он не разрушил строения, а их перепрофилировал».

Тяжело ездить с гидами-иудеями, всё-то они знают, всё-то они выведут в пользу израильтян. «У Аль-Аксы – мечеть в Старом городе, – был рыночный храм, из него Спаситель изгнал торгующих».

Лучше смотреть да молиться. Но иногда сам слух обостряется, когда что-то и у гида интересное. «Совет церквей рассматривал вопрос о Золотых воротах. Дебатировали – открыть их или оставить закрытыми. Ведь во Втором Пришествии Спаситель войдет именно через Золотые ворота. Мудрецы сказали: а что такое камни и кирпичи для Спасителя, он пройдет любые стены. Так и оставили».

Нет, кондиционер простудит любого. Свой перекроешь, продует соседским. Сосед отвернет краник струи в сторону – продует сзади.

Гид: «Беспокоить мертвых не есть хорошо. Открывают каменный гроб – скелет есть, мяса, прошу прощения, нет. Саркофаг в переводе – это поедающий мясо».

Еще надо учесть, что много евангельских событий произошло вне стен Старого города. Резиденция Каиафы, куда из Гефсимании привели преданного Иудой Христа, была там, где церковь апостола Петра. Ее легко узнать – на вершине сидит петушок в память о петушиных криках, обличивших отречение ученика от Учителя. Своей Крестной смертью в Риме ученик искупил вину краткого отречения.

Елеон

Монахиня Екатерина разбирает елку, с радостью говорит об объединении Церквей. Помню, и меня весьма нелюбезно не пустили сюда. А в другой раз, наоборот, даже позвали в трапезную. Все от людей зависит. Начальники ссорятся, а нам-то что?

«Рожковое древо. Видели? Знаете? Иоанн Креститель питался. И мы с голоду не пропадем». Гид смеется.

Таинство Крещения бывало и в купели, наполненной оливковым маслом. Так его было много, мы же на Масличной (Елеонской) горе. Тут были давильни, маслобойни, давильня и есть в переводе – Гефсимания.

Церковь Филарета Милостивого, этого новозаветного Иова Многострадального. Хлеб белый, такой невесомый, но такой душистый и вкусный. А сами монахини рады ржаному хлебушку из России.

С годами все иначе. Что? Пугаюсь, что воспринимаю привычно, уже знаю, что́ и о че́м расскажет гид или сопровождающая монахиня. Но ведь почему-то же тянет и тянет сюда, такая магнитность в этих местах, такая радость бытия здесь. Сижу на тех же ступенях у гробницы Божией Матери, на которых сидел, в первый раз причастившись на ночной службе у Гроба. Та же широкая лестница, которая тогда, на Успение, была уставлена справа и слева белыми горящими свечами. Золотые, жаркие ленты сверху вниз – к гробнице. Только посередине дорога меж пылающих обочин. Деточки бегали среди огня. Монахи нещадно вырывали немного погоревшие свечи, ставили новые. Вверху, в ящики, было навалено столько свечей, что они вываливались через край. Помню, мне очень было жалко, что они послужили такой малый срок, я набрал почти целых, увез в Москву и потом при молитвах зажигал их.

Много молодых паломниц ставят свечи святому праведному Иосифу Обручнику – по поверью, он помогает в замужестве и женитьбе. Мы, люди в годах, кланяемся родителям Пресвятой Девы, вспоминая своих.

Принесли кресло для патриарха. А в него, хоть бы что, села простоволосая, очень довольная, объемистая гречанка. Монах сделал ей замечание, она отмахнулась в том смысле, что, мол, придет – встану.

Святой Иосиф с юным Христом и столярными инструментами. Болгарская икона. 1850 г.

Вифлеем

Вифлеем! Первая любовь моя на Святой Земле. Жил в нем больше десяти дней в первый приезд. А привезли в него палестинцы, минуя Иерусалим, куда въезда им не было. Огибали по грунтовым дорогам, через горы. Видел труп выброшенного или прямо тут умершего от голода и старости осла. То место, с которого я увидел Святой Град, потом навещал. Это около монастыря Феодосия Великого. К удивлению сопровождавшего нас переводчика, упал на колени в красную пыль грунтовой дороги. Такое чувство не испытать, видимо, более. Может быть, даст Бог бывать и бывать в Святой Земле, а однажды понять, что приехал сюда в последний раз.

Да, Вифлеем! Въехали в Вифлеем. О, магазин сувениров какой стал огромный! Тут рядышком гробница Рахили. И посейчас палестинские Рахили плачут, и посейчас избиение невинных младенцев продолжается.

Сердце радуется, но и печалится: не повторится то время той пасхальной весны, когда все тут избегал босыми ногами, бежал каждую свободную минуту в храм Рождества. Палестинцы дивились на меня, приветствовали. «Моисей, – хлопали по плечу, – Давид!» Мальчишки забегали вперед, показывали на мои ноги, смеялись. Изображали, что разуваются, что готовы продать свою обувь. Греки в храме встречали как родного. Что мне горевать, когда я долгими минутами был один-одинешенек у Вифлеемской звезды, такую милость получил от Бога.

Не утерпел, сбежал от делегации, кинулся вверх по узенькой улице к «Гранд-отелю», в котором жил тогда. Уж какой он гранд, самый скромный. «Их вонэ хир», – сказал привратнику на диком немецком. Он улыбался и открывал дверь: «Русски?» Не стал и входить, чтоб не расстраиваться, побежал дальше, выше по улице. Вот то дивное место, видно далеко: и поле Пастушков, и гора Ирода, и дорога к Хеврону.

Много деточек, много нарядных колясок.

На развилке улиц усиление, против прежней, торговли. Гуси, утки, кролики. Голуби, тревожно воркуя, ходят внутри тесных клеток. Да, улицы, переулки, лестницы, лавочки, помните мои босые пятки? Людей больше, машин больше, товаров больше. А чего меньше? Меньше радости. Тогда обязательно встречные шутили и продавцы общались без назойливого притягивания к покупке. Смех, шутки звенели на всем пути. Они и меж собой весело общались. Это было нормой поведения. Сейчас убавилось веселья. И то сказать – было и тут недавно нашествие, и танки стояли на улицах, и храм как осажденная крепость. Тогда в Вифлеем не пустили, а после, помню, пришел в храм – Боже мой, все закопчено, разорено, зачернено даже; особенно тяжело было в самой пещере.

Но не осквернить святыню. В Самарской епархии, недалеко от Тольятти, завалили землей (бульдозеры работали) место явления иконы Божией Матери, источник, тут появившийся. Он, что важно сказать, появился как утешение в год революции. Над ним свинарник построили, зловонная жижа из него стекала в низину. А источник пробивался. И одна верующая женщина набрала этой жижи в трехлитровую банку, говоря себе, что все-таки хоть сколько-нибудь да будет тут воды из источника. И банка у нее стояла на крыльце. Утром смотрит – вся навозная масса вышла наверх, на стекло, а внутри осталась чистейшая родниковая вода.

По грехам моим образ Спасителя на колонне перед пещерой не открыл на меня глаза. Толкотня у места рождества и у яслей. Монах бесцеремонно выталкивает, начинается служба.

Тянется обед. Неудачно сел (посадили), не сбежишь. А так еще хотел повспоминать о Вифлееме в Вифлееме.

Да, гора Ирода давно исключена из программ посещения – нечего смотреть, и зона опасная, близко сектор Газа. Смотреть нечего, кроме осознания – отсюда был отдан приказ об убиении младенцев. Еще помню склоны горы, заросшие терновником. Привез его ветки, и были они у божницы, пока не сгорели в пожаре квартиры. А ведь вот тоже, Ирод. И чего-то – и много – строил. «Водовод Ирода. Построено при Ироде». А запомнился одним – палач младенцев.

Все-таки закрытые глаза Спасителя тяготили. Зная, как нескоро собирается народ к автобусу, как хватают паломников за руки у разных прилавков, помчался в храм. И слава Богу! Упал на колени перед колонной, молился, а когда осмелился взглянуть на икону, Спаситель смотрел на меня. Строго, но, слава Богу, не гневно.

Дорогой притчи

Дорога в Иерихон, дорога притчи о том, кто тебе близкий. Гид умудряется оправдать священника и левита. Оказывается, и тот и другой, по их убеждениям, не могли прикоснуться к раненому. Хороша религия. «Они не могли терять статус». Справа – «Приют доброго самарянина», церковь святой Елены. «Самаряне – секта тогда, может быть, по тогдашним понятиям иудеев, еретическая. Во время Иисуса было сорок сект».

Всё вниз и вниз. Четыреста тридцать метров ниже уровня Мирового океана. А как хлынет?

Утром опять бегал в храм Воскресения. Как утерпеть? Он рядом, встаю рано. Один-одинешенек у Гроба и у Камня помазания, слава Тебе, Боже! Копты, двое, тоже не спят. Одарили хлебом. На Голгофе католики. Сидят вдоль по лавкам, служит негр в белом.

«Направо – могила Моисея». Это гид говорит. Но не всем ли известно о ее отсутствии? Как это вдруг – могила Моисея? «Да, мусульмане говорят, что нашли».

Видимо, это для сборов дани с легковерных. А турки как? В том же бывшем византийском Эфесе. Всерьез говорят о могиле Божией Матери. Везут в дом Иоанна Богослова (новодел), показывают около него насыпанный холмик под цветами.

Проехали. Закладывает уши, как в поднимающемся самолете, тут опускаемся. Но не по простому пути, по царскому, по главной тогдашней дороге из Сирии в Египет.

Справа – Мертвое море. Иисус Навин тут пришел к Иерихону. Проклятье над Иерихоном сбылось – так восклицаю, видя высотную гостиницу при въезде и сверкание рекламы казино.

Дорогой крещения

Никуда не заезжаем, торопимся, ибо боимся наплыва людей и транспорта. Новость – нынче к Иордану не пустят: железный высокий забор. Да, и патриарха не пустят. А берег Иордании рядышком, метрах в двадцати. Вижу даже знакомого священника из Екатеринбурга, вместе шли крестным ходом к Ганиной яме. Но оркестры и крики не перекричать. Он с левого берега меня благословляет, и меня, благословленного, относит толпа. Но их-то пускают к воде. Полицейский, русскоговорящий, как почти все тут, негромко сообщает, что, может быть, пустят часа через два после молебна. Но так долго разве будут ждать наши распорядители? Успокаивают – будет погружение у Кинерета.

Вернулся к стенам храма Иоанна Крестителя. Да, стены. Ибо еще не развалины, но уже не действующий храм. Хотя крыша есть. Но, судя по промоинам в полу, течет. Отдайте нам его, греки.

Патриарх, множество священников. Оркестры. Да такие громкие, что опять же вспоминается суббота схождения огня, в которую гром барабанов и резкие звуки оглушительных труб уже не рушили стены иерихонские, да их и нет, но покушались на разрушение органов слуха.

Пеший проход под оркестры. Дирижер более в поле зрения, нежели патриарх и свита. Он своим жезлом выделывает несусветное. И крутит, и вертит, и в небо запускает, и вроде на жезл и не смотрит, но он возвращается к хозяину.

Служба. Водосвятие. Огромный чан. Арки из пальмовых веток. Когда патриарх погружает крест, на его патриарший посох откуда-то прилетает и садится белый голубь. Потом улетает и носится над Иорданом – последней рекой на планете, из которой можно пить в любом месте. Да вот не везде подойдешь. Потом следующий голубь. И третий. И вот все вместе они выделывают круги и спирали над ликующим народом, над иконами и хоругвями, над полицейскими у колючей проволоки и вдруг решительно, враз поворачиваются и уносятся в Иорданское королевство, видимо, в благодарность за новопостроенный храм у места крещения. Вон как сияют его купола, позолоченные на русские деньги. Трансляция службы усилена децибелами динамиков. Войска по краям. Ограждения. Объясняют, что там еще находят мины иордано-израильского конфликта. И там как раз ходила Мария Египетская. Теперь путь к святыням – через мины. Людей – море. Запах ладана из многих кадильниц.

Пробую доискаться начальства, чтоб задержаться. Где там! Оно в таких случаях всегда за кадром. Полиция: приказа нет. Расстройство общее. Первый год, когда не пускают к воде на Крещение. Вот и случай для смирения.

Среди толп ходят великаны, это молодежь на ходулях. Для радости, своей ли, чужой ли, но отвлекают от молитвы. Оркестры тоже сами по себе. Вот ударили на прощанье и уходят под команды прыгающего над музыкантами дирижерского жезла.

Вернулся к храму Иоанна Крестителя. Служится акафист Божией Матери. Служит наш священник. Такого огромного роста, что кажется выше тех, кто на ходулях. С ним рядом стараются сфотографироваться иностранцы. Общая молитва «Царице моя преблагая». Шум и толкотня. Возвращается от реки патриарх. Греки теснят нас, но все-таки стоим хотя бы в притворе. Рядом – молодой мужчина с русой бородкой. «О то ж патриарха побачимо, та до Иордану, та и в Иордан».

Солнце такое теплое. 19 января. В боковом притворе – следы костров и, конечно, надписи, оповещающие мир о побывавших здесь туристах. Надписи не по-русски. Пыль, остатки рам, железки. Идет диакон, на цепочке, думал, кадило, нет, фотоаппарат.

С нашим великаном, отцом Олегом (его греки оттерли от службы), продолжают сниматься. Он добродушно возвышается надо всеми. Женщины-католички касаются рясы отца Олега и целуют свои пальцы. «Батюшка, – говорят ему, – нехай не даром дывлятся, хай будем червонцы за тэбе браты та на крышу крыть. Дуже треба. А? Нам тильки кишеню разгорнуть, а доллары тудой хлюп да хлюп». – «Не можно долларив, – возражает великан, – червонцив та рублив дуже багато».

Молимся. За тем же и ехали.

В храме любопытные отхлынули, протиснулся к иконам. «Кирие, елейсон». Хотел опять к реке, вдруг да хотя бы наберу воды, но пора ехать. Матушка Иустина успокаивает: «Вода эта, освященная, придет к Кинерету». С матушкой отец Иван Тимофеевич. Похоронил жену, тоскливо, приехал к дочери, трудится в монастыре.

Так я и простоял полслужбы в крестильной рубашке.

Лунный город

Сотни и сотни автобусов, тысячи машин. Разъезд. Матушка успела отлучиться и собрала пучок пустынной капусты, которой питалась Мария Египетская. Попробовал. Есть можно. Но я-то попробовал, у меня в сумке лепешки из «города хлеба», а у нее только вот эти листочки были.

Как хорошо без гида. С матушкой молитвенное состояние не утихает. Вспоминаем с ней собаку Найду, которая жила на русском участке церкви в Иерихоне, а он еще был отгорожен от участка Русской Зарубежной Церкви. Найда вырыла под забором ход и лазила с участка на участок в зависимости от свирепости солнца. Обе монахини ее прикармливали. Так она их и подружила. «Ее шакал укусил потом, – говорит матушка, – умерла. Сейчас у них Цезарь. Очень приветливый. Огромный».

О, не надо было гида вспоминать – автобус тормозит, и мы подхватываем гида. Он отлучался куда-то, включается с ходу: «Лот жил с дочерьми, поливал дерево, ходил к Иордану, возил воду на осле. Налево будут (трудно уже разглядеть) остатки стен Иерихона. Им десять тысяч лет. Иисус Навин знал секреты совпадения резонанса звука. Налево – плантации бананов. Урожаи пять раз в году. Вы там, в Союзе (а гиды в основном из тогдашнего СССР, привыкли), получаете бананы кормовые, израильтяне питаются другими, сортовыми. Так. Дальше: Иерихон – самый древний город мира. Самый низкий».

Вот новость – на гору Искушения построен фуникулер. Да-а. Господам туристам, конечно, тяжело подниматься пешком, электричество везет. Мальчишки тащат по асфальту какие-то ящики, весело машут руками. Целые улицы изделий из кожи. Целые переулки сувениров.

Падение Иерихона. Рафаэль. XVI в.

Да, обидно очень – не погрузился в Иордан. «Инш Алла» – «как Богу угодно», – скажем мы по-арабски. А у меня у Кинерета было свое место для омовения в Крещение в реке. Убегал от группы, лез вначале сквозь хилую ограду, потом ее заменили рядами колючей проволоки, все равно лез и приходил к маленькой полянке среди кустов и деревьев. Иногда туда и другие проникали. А то и батюшки, тогда было совсем хорошо. Любое время года – теплынь! Водители в январе, даже однажды в апреле с ужасом спрашивали: «Купаться будете?» Переплывал Иордан, выходил на тот берег, срывал на память узкие стрелочки листьев эвкалипта. Еще и на середине троекратно погружался, нырял, старался достать камешки со дна.

Многие возжелали ехать вверх на фуникулере. Засветились вдруг огоньки на горе – неужели так монастырь иллюминировали? Ну, совсем. Оказывается, там уже и кафе. А, все одно к одному: все делается для удобства, для облегчения туризма. Что говорить, что Спаситель был тут в сорокадневном посте, в одиночестве? Сбежать бы. Но ведут ужинать. Много сегодня паломников. Все, как и мы, от Иордана, все некупаные. Зря выпил какого-то сока, соблазнился на его прохладу. Да и лед-то, наверное, бывшая вода из-под крана. Вышел на веранду. Туда запарившиеся официанты выносят подносы с остатками пищи. Когда официанты скрываются внутри – на столы к подносам прыгают стада сытых кошек, питаются про запас.

Всегда ходил на Сорокадневную гору и пешком и босиком. Я же и здесь счастливый – бывал на самом верху. Сегодня не пускают – наплыв, давка. Рослая гречанка командует: «Группа! Группа!» Пробивается женщина, говоря громко: «Полиш, полиш!» Полячка? Оказывается, полиция. Протискиваемся и мы. Батюшка наш и матушка – молодцы. Читаем Евангелие от Матфея: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал» (Мф. 4, 1–2). Сейчас красота – молитвенники доступны, в группе у многих сборники песнопений на святых местах Палестины. Когда поется тропарь, батюшка и матушка не одиноки.

У меня еще и то искушение кроме рези в желудке, что отскочила пряжка от ремня. В Тегеране купил. Ведь надо же было ехать, подпоясавшись испытанным монастырским, с вытисненным девяностым псалмом. «Нет ума – беда неловко», – вспомню вятскую пословицу. Вниз. Пищит сотовый. Хоть не отвечай, ибо денег он, крошечный, пожирает изрядно. А не ответить – вдруг родные? О них же все время все мысли. Еще не забыть: слово «карантин» означает – «сорокадневный». Гора Соблазнов – гора Каранталь, Сорокадневная.

Уже ночь. А еще так далеко, и очень хотел обязательно на ночную службу у Гроба.

Крики и барабаны у постов милиции. Еле ползем. Мы же на арабской территории, пока всех проверят. Но к нам особо не придирались. Заскочил вначале араб с автоматом («Русия, как дила?»), потом, на другой стороне, еврей, тоже с автоматом, пообщался с гидом, и всё.

Долго-долго тащились до дому, до хаты. Зато читал акафисты и правило к Причащению, и как-то утихала боль во чреве.

Причащался! Это счастье – на Голгофе причащался впервые. У Гроба и в храме Воскресения причащался раньше, тоже на ночных службах. Давка была такая, что можно было поджать ноги и висеть сдавленному со всех сторон. Разноязычные братья и сестры сердятся друг на друга. Вспомнил вятскую старушку, которая, придавленная давкой к стене, пищала: «Ой, подавите еще, ой, хоть еще один грех выдавите!» Стоял прямо у распятия. А до этого исповедь принимали во всех местах Храма. Молодой батюшка, мой бывший студент. Да такой представительный, да так его, видно, любят прихожане, он с ними. Вот молодец какой, нашел добрых людей, помогли деньгами, привез группу. Бог милостив, допустил меня, грешного, на службу. А боялся – дочитывал правило лежа на кровати, такая была боль. Но встал, но пошел, слава Богу. Служба на греческом: «Агиос, офеос, Агиос, исхирос, Агиос афанатос, елейсон имас». Но много и русских включений. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас». Наше «Господи, помилуй» громче, чем «Кирие, елейсон». Молился, чтобы и мне тут быть не последний раз, и дорогим мне людям. О России молился, а значит, и о Вятке. Четыре часа пролетели. Вспоминалась Страстная Пятница.

Прямо вприпрыжку – кто там в темноте меня заметит, кто старика за ребячество осудит? – прибежал в гостиницу и даже и отдохнул. Просыпался с тревогой – как там мой организмус? Все в порядке. Ему свыше приказано не мешать мне жить дальше.

Проснулся и побежал ко Гробу. Служит патриарх. Перед ним идет давно знакомый араб или турок в феске с жезлом, которым сильно ударяет в плиты пола. Да, так можно всю жизнь стучать.