Текст книги "Стояние в молитве. Рассказы о Святой Земле, Афоне, Царьграде"

Новые дороги

Едем. Прозевал, с каким святым произошло чудо, когда змея выпила отравленное вино и его изрыгнула в кувшин, и этим вином отравились сами отравители. Да, гид оправдывает и священника, и левита, которые не могли, оказывается, по своим убеждениям, помочь раненому меж Иерихоном и Иерусалимом путнику. Тут, тут где-то было это евангельское событие. Голо, пыльно, бедуины.

На самой вершине Сорокадневной горы – метеостанция. Туда уже не пускают, там солдаты. Хорошо, успел побывать раньше. Сказали, что место русское, но купчая то ли утеряна, то ли украдена. Тут суды и разбирательства идут десятилетиями. Скольких же юристов и чиновников кормят наши деньги!

Русский православный Елеонский женский монастырь и церковь Вознесения с колокольней во имя Иоанна Крестителя (Русская свеча). Старое фото

Жаркая вершина горы. Развалины стен, фундаменты. Куда ни повернись – нет преград для взгляда. Меж морей, на водах, стоит Иерусалим. Дрожит в жарком воздухе спичка колокольни – Русская свеча.

Было землетрясение, дорога не для автобусов. Пересаживаемся на маршрутки. Платили за четыре, подпрыгало три. Спорить, доказывать бесполезно. Набиваемся поплотней. На ухабах и рытвинах нас утрясает, и едем в давке, будто так и надо. Для смирения хорошо. Эти дороги как дороги моей родины из моего детства.

Цыганистые деточки. Монахиня сурово: «Гоу ту скул». Но им же с нами интереснее, чем в школе. Пугаются только при слове: «Хамас!»

Паломница Ирина о другой паломнице: «Ну не могу я ее полюбить. Со всеми ссорится, на молитве, будто нарочно, шуршит пакетами. Все время громко дает всему свою оценку, будто кому интересно. Смиряю себя, говорю ей: ”Сядьте, вы устали“. Она так резко: ”Надо говорить, когда вас спрашивают, а вас не спрашивают“. Я поставила задачу – полюбить ее за эту неделю».

Восток – дело уже давно не тонкое, а толстое. Военные машины. Веселые солдаты. Внутри легковых машин натолкано изрядное число детей. Худые жены, папы с животами. На рыночке общий шланг с льющейся из него струей воды. Передают из рук в руки. Купил на доллар клубники. Продавец изображал точное взвешивание, потом, показывая щедрость, подбросил две ягоды. Я тоже помыл их из шланга.

Муэдзин кричит. На фоне его крика батюшка читает Евангелие.

Пробки, пятница, подростки. Проносятся то кричащие велосипедисты, то трещащие мотоциклисты. В Иерусалиме у перехода терпеливая толпа хасидов.

В автобусе еще один батюшка – монах, подсевший по пути; поет давнюю песню «Паломнички идут». Хотел от него записать, но он выскочил у поворота.

Об иконе Иерусалимской. Писала русская монахиня, мать Сергия. При игумении Тавифе. Долго молилась, готовила доску, краски. Проснулась – стоит готовая икона.

Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас. Агиос офеос, Агиос исхирос, Агиос афанатос, елейсон имас. Так ли записал, не так ли, но так выучил на службах у греков. Бывало, и по очереди поют. То они, то мы.

Пальмовая роща у стен Старого города – тоже русская земля.

На армянской литургии в гробнице Божией Матери в девяносто девятом прорвало канализацию. Грязь выгребали трое суток наши монахини. «Это была радость, – рассказывает монахиня, – Божией Матери послужили».

За храмом равноапостольной Марии Магдалины монахиня катит тяжелую тачку. Помочь не дает: «Не надо, я же русская».

Часть лестницы, по которой ходил Иисус. Пещера, в которой были в ночь предательства апостолы. Камень, на который как белый голубь спустился пояс Богородицы. Да, не всяким посетителям монастыря покажут все это. Берегут.

Греюсь на солнышке. Нежусь прямо. Как-то там заметенная снегами родина? И вскакиваю, чего это я? Надо же глядеть, видеть, торопиться впитывать впечатления. Впечатления – впечатывать в память. Нет, слабеет память, вся надежда на сердце.

Лютая зима в Иерихоне – плюс пятнадцать.

От кашля – зеленый лук со сливочным маслом.

Сорок семь лет поливал Лот сухие палки. Крест Христов сросся из кипариса, сосны, кедра (монастырь Креста). Помню женщину из Ангарска, тут служила. Чуть ли не в одиночку годами охраняла огромные пространства монастыря. Где она? Спросить некого. Могила Шота Руставели. Был тут монахом. Написал себя на иконе, но из скромности маленького размера, у ног святителей. Вот грузины, лучше бы свой бывший монастырь у греков выкупили.

Еще убежала в этот монастырь паломница. Она хотела быть трудницей в Горней – не взяли, они тоже всех взять не могут, берут специалистов и тех, кто помоложе. Женщина все равно решила остаться и скрылась в монастыре Креста. И ее какая судьба?

Еще лет семь тому был случай: женщина убегала от следствия из Москвы. Ей знакомые израильтяне посоветовали: пока ты выездная, срочно оформляйся. Оформилась, поехала как паломница. На остановке ушла, оставив в автобусе записку на сиденье, как в детективе: спасибо, извините, не ищите, принимаю подданство.

Православное распятие – победа над смертью, католическое – только муки страдания.

Хлеб. Из «города хлеба» – только хлеб. Лепешки, купленные с тележки на улице. Продавцу я изобразил жест восторга, он залез голой рукой в самую сердцевину хлебной горы и вытащил три горячие лепешки. Еще немного воды – вот и завтрак. Какой там шведский стол, одна суета для разбегания глаз. И много съешь, и есть хочется. А тут лепешка, вода – и сыт до обеда. Лепешки с собой. Привезешь в Москву, среди зимы ломаешь к чаю.

Христианки у гробницы Богородицы. Жан Лекомт. 1871 г.

Снова счастье, снова стоял на литургии у Вифлеемской звезды. Два часа перед этим спал, а бодр. «Отдо́хнем, когда подохнем», – говорит вятская пословица. В автобусе дреману.

На исповеди много деточек. Суют под епитрахиль враз по две, по три, даже по четыре головенки. Довольнехоньки.

В конце выносят большие подносы с горами кусков белого хлеба. Благоухание в пещере райское. Да, этот хлеб – провозвестник хлеба небесного. О, его бы в мое голодное детство! Но – сразу запишу – пусть голодное оно было, но счастливее его не бывало. Нас уверяли, что Бога нет, а Он нас хранил. Вообще интересно, и эта мысль пришла мне однажды в комсомольскую голову: если Бога нет, так зачем бороться с пустым местом? Но такая борьба была непрерывная, так хорошо оплачиваемая. «Классики о религии» – таких книг было море. Маяковский, Бедный. И все ведь крещеные. Неужели Бога не боялись? Так наперли враги Христа, что многие считали, будто сами так искренне думают. А! Но ведь может же быть такое вновь? Увы, может. Но не для стада Христова. Будь в нем и ничего не бойся.

В Святой Земле все не важно, кроме святости. Ну и что, что не знаю, не запомнил названия, высоты, ширины, глубины, какая когда погода бывает и так далее. Да, интересны и костюмы, и кухня, и архитектура, но это все этнография с географией. Это все третьестепенное. Главное – здесь прошли стопы Его! Эти очертания гор видели Его глаза, в это небо вознесся Он с Елеонской горы.

Очередь ко Гробу. Даже и ссоры. Женщина: «Я тут стояла». Ей мужчина в богатой куртке: «Гоу отсюда!»

Священник: «Был я молодой, первый раз служил у Гроба. И в Пасху. И возглашают как-то жиденько. А стоят одни наши. Я и не вытерпел, и в паузу со всего духа: ”Христос Воскресе!“ Как весь храм грянул: ”Воистину Воскресе!“ Грек на меня злобно глянул, думаю, отстранят, но архиерей ему что-то сказал одобрительно, и он мне в следующий раз рукой махнул, мол, давай. А то и радости не было».

Автобус стелется сквозь белизну цветения вишен, яблонь, миндаля, каштанов.

Участок в Яффе. Праведная Тавифа была набожна, ходила пешком в Иерусалим, во дворе у себя сделала холмик, установила на нем крест, звала Голгофой. Сохранилась. Вокруг бродят цесарки, это такие пестренькие курочки, много индоуток. И попугаи. Откуда-то сбежали, тут прижились. То ли ссорятся, то ли у них хор такой, очень громко кричат. На своем языке.

В море, вверху, парашюты как паруса: они приспособлены таскать за собой водных лыжников. Дешевле, чем катером. Ветрено. Залез, русский все-таки. Даже и заплыл. А с вышки что-то кричат. Но понятия не имел, что мне. Я же не за волнорез заплыл. Выхожу – ждут. Штраф. Нет, буду права качать: ничего не нарушил. На русском языке требуют штраф. Силы неравны. Я мокрый, в плавках, они в шерстяной форме. Январь, дни Богоявления. Говорю: «А покажите, где это ваши такие правила, что на пляже нельзя в море заходить. Не война, не карантин». – «Никто не купается». – «Почему никто? Я купаюсь». Так и не пополнил кассу Израиля.

Катамон

Тут все связано с Симеоном Богоприимцем. Узнал, что он не сразу поверил в то, что «Дева во чреве приимет», решил проверить. Бросил кольцо в Нил, он тогда в Египте был, бросил и сказал: «Если предсказание – правда, то пусть это кольцо будет у рыбы, которую я поймаю, когда вернусь домой». Вернулся, ловил рыбу в Иордане, поймал, вскрыл – в рыбе его кольцо. И жил долго-долго, пока не был приведен Духом Святым в Иерусалимский храм. А уж тогда: «Ныне отпущаеши…»

Украшения у царских врат вышили русские царские дочери.

Литургия. Греческий патриарх. Много наших батюшек. Поём и по-русски. Лавровые цветы. Цветущие кусты алоэ. Горлицы в ограде. Голубенькие цветочки на колючих ветках – розмарин. Запах!

Чаял получить просфору. Мне сурово: «Только бату́шкам и мату́шкам».

Меня в группе прозвали босяком, потому что хожу босиком. Босяк. Только, чур меня, не горьковский.

Горняя

Горняя. Сплошные воспоминания. Тут, у колокольни, жил. Тут и пожар был. Приехали телевизионщики, и загорелось. Не они, конечно, подожгли, но именно загорелось, когда они приехали. Я уже спал. Разбудили – дымно. Так бы и задохнулся, ибо до этого тяжелые дни, мало спал, уснул крепко. Потом долго откашливался, горло колючее накашлял, трудно глотать. Перевели вот сюда, пониже. Потом тут, на втором этаже, жил, один в огромном доме.

И всегда на службах. Отец Феофан. Исповедовался ему. А вот стою у его могилки. Рядышком с мученицами Вероникой и Варварой. Лампадки горят.

Бегал тогда по дороге к госпиталю Хадасса звонить. Это все, и эти склоны, и земля, занятая постройками госпиталя, – все русская земля. Уже никогда не отдадут. Бегал и к пещерке Иоанна Крестителя. Кажется, уже записывал. Раз булькнул в источник с рыбами вместо незамеченной купели.

И вот уже и мобильник, и никуда бежать не надо.

Обидел девочку с автоматом, сказавши ей приветливо: «Сабах аль хайр», то есть по-арабски поздоровался. А надо было говорить «шолом», ибо девочка с автоматом – еврейка. Но могла и палестинка быть с автоматом. Такая у них ситуация, такая юность. Упрекаю себя: уж пора бы различать. Но зеленая форма всех обезличивает.

Монахини Варвара и Вероника Горненские

Хеврон

В Хевроне двести евреев, четыреста солдат их охраняют. В гробницы праотцев не пустили, и никогда в них не попадал. Крепко помнят палестинцы, что в здешней мечети стрелял в них еврей.

В Иерихоне плюс пятнадцать, в Хевроне снег. На велосипеде можно доехать. Да, анекдот к случаю. Еврей: «У меня отпуск на двадцать дней, наконец-то объеду Израиль на велосипеде». Ему: «А остальные девятнадцать дней что будешь делать?»

В Хевроне так же, как и в Храме Воскресения, ночные службы.

Въезд в Хеврон завален горами старых машин. Издалека именно горы.

Храм необыкновенно мощно и красиво смотрится, организуя все пространство. Поём, молимся, прикладываемся. Всё, как всегда. Неужели это все скоро закончится?

Позади храма пещеры. Желающие влезают и вылезают.

У дуба – араб. «Двадцать детей, не считая девочек». Прямо беда, нигде их не считают, а они могут даже голову выплясать. Араб продает желуди («Бэби от дуба»), показывает на цветной фотографии начала пятидесятых деточек со стадом коз у тогда еще зеленого дуба. Показывает на мальчика в длинной рубашке и показывает на себя. Это он в детстве.

Просим батюшку сняться с ягненком. Помним же снимок патриарха Алексия II с ягненком. Батюшка соглашается. И ягненок смиренно сидит на руках.

С сыном араба играют наши паломницы, дарят ему конфеты и какие-то игрушки. Когда мы садимся в автобус, начинает плакать, просится с нами. Проворно пролезает сквозь ограждающие дуб прутья, срывает там листики, несет нам.

«Чем больше ухаживали за дубом, тем быстрее он погибал». Это матушка вспоминает чьи-то слова. Да, усердно пичкали удобрениями, огораживали, поддерживали железными стояками, а дуб засыхал. Рос бы вольно. Но опять же засыхал-то по нашим грехам. Ну, даст Бог, вот эти деточки Авраам и Сарра вырастут.

У арабов головной убор – куфия черный с белым, у иорданцев – белый с красным.

Сказал на утренней службе женщине из нашей группы: «Перейдите на женскую сторону», – а потом всю службу переживал. Да и женщин вскоре подвалило изрядно. Лучше никому ничего не говорить. Да ведь всегда так – дергает бес за язык. Да, изо всех лишений: слуха, зрения, осязания, вкуса, – лишился бы я говорения. Не мое это дело.

В группе всегда есть причины для обид. Кто-то занял чье-то место, кто-то отстал, кто-то убежал вперед (это я часто), кто-то что-то кому-то сказал. Но это и есть испытания, искушения для смирения. И всегда группа сдруживается к концу поездки, и всегда грустно расставаться. Хотя и меняемся номерами телефонов, вряд ли позвоним – жизнь задавит заботами. Но то, что будем поминать друг друга в молитвах, это обязательно, и это главное. «Кто кого обидел, – это батюшка, – воздавайте вчетверо по примеру Закхея».

Вообще искушений в святых пределах, конечно, больше гораздо, чем в обычной жизни. Легко ли врагу нашего спасения – ездят и ходят люди больше недели и всё молятся да крестятся.

С православными только-только начинают считаться. А то всегда бывало предпочтение туристам. Те больше чаевых могут дать, может, поэтому. Но и капризничать здоровы́. Православные всё вынесут да еще и радоваться трудностям будут. Помню, на Корфу, у Спиридона Тримифунтского, нас разместили даже не в трехзвездочной гостинице, хотя гарантировали, а в каком-то общежитии. Да и в комнату на троих еще и раскладушку втаскивали. Ужин, завтрак – крупно порубленная капуста, холодные сизые макароны. Светлый чай с черствым хлебом. «У вас же пост». Дело было в декабре. И ничего, живы.

Гефсиманский сад. Засохшая страшная в коростах чернеющей коры маслина. Не разрушается и не живет. Труп дерева, столп соляной. Памятник предательству. А нам завет: «Бдите и молитеся, да не внидете в напасть» (Мф. 26, 41). Бдите и молитесь, разве много?

Читаем благодарственные молитвы после причащения, обратясь к Золотым воротам. Далее – Евангелие, место о молении и предательстве в Гефсиманском саду. Только представить: читаем Евангелие там, где оно родилось. Глушат голос батюшки ревущие меж нами и Старым городом потоки машин.

Хеврон. Пещера патриархов. Похороны Сарры. Гюстав Доре. 1866 г.

Конечно, дорого

Дорого самому собраться. Наш брат, православный, – человек достатков скромных. Все-таки скопить можно. Телевизор не купить, холодильник и стиральная машина еще поработают. Живут и без хрусталя и ковров. Поесть можно скромнее, это даже и полезнее. То есть ужиматься во всем сознательно, видя впереди великую цель.

Опять же коротко, хотя можно расписать на рассказ. Женщина, старуха даже. Не сразу я и заметил ее. Такая деятельная, аккуратная, всем старалась услужить. Везде собирала камешки и веточки, везде покупала недорогие образочки. И всё по три. Молилась истово, плакала всегда, но старалась таить слезы. И вдруг при переезде оказались рядом на сиденье, и открылась.

Их было три подруги. То есть не было, есть. Прихожанки одного храма. Одинокие остались, мужей похоронили, сдружились. Дети отдельно живут. Главная надежда – увидеть Святую Землю. Но это сейчас все дороже и дороже. Стали собирать деньги вместе. Общая касса. Где-то и подрабатывали.

– Полы мыли. Но решили у детей не просить: все сейчас так трудно живут». За три года собрали на одну поездку. Пошли на службу, молились, вернулись домой, снова молились. И достали жребий. «И выпало мне! Я – реветь: «Я самая глупая, дура такая необразованная, а вы такие культурные, вы, кто-то из вас поезжайте, только не я». Реву – отказываюсь. Они – ни в какую: «Выпало тебе». – «Ой, я ничего не запомню, ой, я бестолковая». – «Поезжай, и всё!» И вот везде стараюсь запомнить, как бы мне им потом все рассказать. Ждут ведь. Все время соображаю – сейчас на вечерней службе стоят, сейчас дома акафист или жития читают, обо мне вспоминают. И я везде за них свечки ставлю. Ставлю и, если рядом никого нет, говорю вслух: «Это Тебе, Матерь Божия, или святой какой, это тебе от Варвары, а это от Прасковьи. А если люди, то про себя говорю. И представляю, что мы здесь вместе, втроем, ездим. В гостинице все по пакетикам раскладываю, подписываю, откуда этот камешек или маслице.

– Вернетесь, будете на следующую поездку собирать?

– Надо. Да я все готова отдать, лишь бы они тоже побывали.

Асфальтовое купание

А ведь было со мной и такое – купался в Мертвом море. Иное название – Асфальтовое. У нас трупы, чтоб сохранить (везли, например, с поля Куликова убитых князей в свои княжества), заливали в колодах медом, на Ближнем Востоке – жижей, асфальтом из моря.

Останавливали израильские патрули. «Всем выйти! Руки на капот!» Жара стояла удушающая. Каково им в черной форме? Отходы густо дымили, дым гоняло по салону кондиционером. Подъехали. Около резервуара, поднятого на сваренную из рельсов треногу, принимали душ двое волосатых мужчин. В воде торчали (видимо, тут был причал) осмоленные остатки свай. Вдруг сваи эти зашевелились и стали на меня глядеть. Это были модницы, сидевшие в грязелечебнице. Ну вот, купаются же. Отошел, разделся, зашел. Под ногами вязло, как в болоте, ноги стали черные, как в смоле. Зачерпнул грязь, руки стали липкими и страшными. Грязь не смывалась, а размазывалась. Нырнул, да по привычке открыл в воде глаза. Даже и хлебанул этой отравы. Вначале не почувствовал жжения в глазах, горения языка, полежал на поверхности. Хотел плыть к середине, по которой, не смешиваясь с соленостью, течет Иордан. Но стало так драть глаза, что заторопился выйти. Настигло возмездие за погружение в это море греха, и такое, что никому не пожелаю. Горечь во рту была жгущая, едкая. Побежал к резервуару, открыл кран. А из него полился кипяток. Никто же не предупредил, волосатые мужчины уже уехали. Сам должен был сообразить – жара за пятьдесят. Сунулся под струю – ошпарился, отскочил и потом ладошками плескал воду на себя. Вернулся в машину плачущий, грязный, с горящим от горечи языком. Окрестностей не видел. Сам виноват. А как же тогда все эти рекламы о косметике Мертвого моря? В гостинице стал отмываться и отстирываться. Увидел в зеркале свои красные кроличьи глаза. Отмывался от черной липкости час, если не больше. И все плевался и плевался. Горечь во рту нельзя было ничем ни заесть, ни запить. Так что знаю теперь, что это такое – заполненный слизкой черной массой провал на месте Содома и Гоморры. Так мне и надо. Каялся. А один человек меня утешал, говоря, что во Иордане крестился Иисус и хоть одна капля да дошла до моря. Ну, не знаю.

Мертвое море. Василий Поленов. 1882 г.

Находки

На берегу Иордана, на месте, где погружался и заплывал раз пять или шесть, нашел ложку. Лежала, меня ждала. Знаю, что ни к чему что-то с улицы в дом приносить, но ведь разве это улица? Берег Иордана. Нет, не было сил выбросить. Повезу в Россию.

В этой ложке перекличка с другим случаем в другом году. В Лидде развалины монастыря, и всегда хотел их посетить. Они недалеко от храма, от мироточивых мощей великомученика Георгия Победоносца. Один раз дали время на покупки. Побежал к развалинам. Всё как у нас – крапива, бутылки. Отодвинул камень от алтарной части, под ним – будете смеяться – ложка. Другого облика, чем на Иордане. И опять же решил взять. Такими ложками есть – любая пища манной небесной покажется.

А кружка вот эта, она от Золотых ворот Иерусалима. Да, современная, да, кто-то из молодежи или туристов стащил из кафе, все так. Но лежала же под пальмовой ветвью, но оказалась же именно под моей ногой. И где лежала? У Золотых ворот. Это как? И оставить ее там? Никогда, ни за что.

А эта желто-красная вазочка – от подножия горы Фавор. Да разве можно было ее, такую нарядненькую, оставить лежать в мусоре? Упрятал в пакет. Вскоре, на остановке, увидел такую же на прилавке. Оказывается, в таких вазочках горят декоративные ароматические свечи.

Пусть это бытовые предметы, не святыньки. Но память. Гляжу и те дни вспоминаю.