![](/books_files/covers/thumbs_240/giperbola-zhitiya-ili-udivitelnye-blistatelnye-pohozhdeniya-dvuh-ayaksov-102064.jpg)
Автор книги: Владимир Маталасов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Гипербола жития, или Удивительные, блистательные похождения двух Аяксов
Саркастически-иронический гротеск
Владимир Маталасов
Мы закрыли дверь, чтобы туда
не зашло заблуждение. Но как
теперь войти истине?
(Рабиндранат Тагор)
© Владимир Маталасов, 2015
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
Это гротеск, не только сатирически-юмористический, но и саркастически-иронический. Временами нечто такое… или же нечто душевно проникновенное. Не для слабонервных. Читается с логарифмической линейкой в правой руке…
Наш несовершенный, бушующий мир принимает в свои объятия двух неразлучных друзей – Ивана Абрамовича Бабэльмандебского и Мануила Сафроновича Чубчика. Этих двух, совершенно разных людей связывает и объединяет непреодолимая тяга к различного рода приключениям и авантюрам.
В силу ряда сложившихся обстоятельств судьбы друзей претерпевают множество коллизий – падений и невероятных взлётов. В жизни они великолепные «артисты», шутники и изобретательные натуры. Они – то нищенствуют, то невольно становятся обладателями несметных сокровищ…
Друзья пересекают всю Европу, посещают берега туманного Альбиона, спасают её Величество королеву от посягательства на неё плохих людей.
В Трансильвании показывают графу Дракуле «кузькину мать». Они знакомятся и якшаются со всеми представителями Великолепной Восьмёрки Президентов (ВВП) – (G8). Приглашают их на встречу Нового года к себе, на лесную заимку…
Произведение предназначено для широкого круга читателей – от юношеского возраста до весьма почтенного, – предпочитающих описаниям серых будней описания невероятных, захватывающих авантюрных приключений.
Итак…
1. Иван Абрамович Бабэльмандебский и Мануил Сафронович Чубчик в кругу «побратимов»
Тут тебе, брат, и заяц
закукарекает
(Имярек)
Шла сто тридцать седьмая минута футбольного матча. О том свидетельствовали показания шаровидных часов с проблесковым маячком и сигнальной сиреной, кои зависли в воздухе над трибунами стадиона. Играли футбольные команды Глазго и Кулунды. Обе в национальных одеждах и с народными музыкальными инструментами – волынками и балалайками – наперевес.
Игру судил какой-то ковбой. На самой макушке головы его красовался стэтсон – широкополая ковбойская шляпа. Во всём же остальном он был совершенно гол, как общипанный ёжик. На груди, по диагонали, крупным, разухабистым шрифтом просматривалась цветастая наколка «Не забуду мать родную!», а на спине – «Век воли не видать!». Оголённую талию его опоясывал широкий ремень из кожи южно-американского буйвола. По его центру свисала кобура – из кожи североафриканского крокодила, – с торчащей из неё рукояткой шестизарядного кольта тридцать восьмого калибра. Кобура надёжно прикрывала его величественную харизму, систематически похлопывая по ней.
Судья громко и дробно семенил по полю кривыми ножками вразлёт, не стесняясь своих наготы и бесстыдства. Одной рукой арбитр потрясал в воздухе палкой твёрдой, копчёной колбасы, другой удерживал кочергу. По невыясненным обстоятельствам колбасой он утюжил головы пробегавших мимо русских, а кочергой пытался поддеть юбки снующих туда-сюда шотландцев и заглянуть под них с воинственным кличем: «Вот уж я вам!». В общем, вёл он себя до неприличия дерзко и отвратительно.
– Судью на мыло! – что было мочи, в безысходной тоске, где-то ближе к концу сто сорок второй минуты, выдавил из себя Иван Абрамович Бабэльмандебский. Затем он негромко свистнул и, совсем уже тихо, добавил: «Свисток – на порошок!»
Освистанный резко обернулся, выпучил глаза и упёрся в обидчика испепеляющим взглядом.
– А это ты видел?! – Арбитр изобразил нечто непристойное в виде конфигурации из двух рук методом наложения одной на другую. Потом погрозил скрюченным пальцем, дико расхохотался, раздулся до невероятных размеров, взмыл в воздух и … лопнул…
– Однако! – дрожащим голосом воскликнул Иван Абрамыч, свистанул ещё разок и … тут же проснулся, весь в холодном поту. – И надо ж было такому присниться! – молнией промелькнуло в голове, а над самым ухом прозвучало:
– Ну ты, дядя, и даёшь! Весь издёргался аки лебедь в навозной куче. «Судью на мыло, свисток на порошок!». Кто хоть играл-то?
– Наши с не нашими, – тряся спросонья головой, молвил проснувшийся.
– Ну-у-…
– Вот те и ну-у, оглобли гну.
– А счёт-то хоть какой?
– Что счёт?.. Тринадцать-нуль в нашу пользу.
– Вре!..
– Вот те кре!.. – Иван Абрамыч мелко перекрестился. Это был мужчина неопределённого возраста, лет не старше шестидесяти и не моложе тридцати, недурён собой, низкого роста, толстый и совершенно лысый, полный жизненных сил и неукротимой энергии. У него был вид человека весьма озабоченного и обременённого событиями в стране Бурунди и на островах Папуа-Новая Гвинея.
– Сон – беспорядочное нагромождение картин и событий прошлого, – заметил рядом лежавший Мануил Сафронович Чубчик
Манюня – так звало его ближайшее окружение, – был высок, тощ, жилист, с копной рыжих волос на голове и груди, с толстыми губами и румяными щеками вразлёт, пышущий веснушчатой молодостью и неувядаемым оптимизмом. У этого индивидуума была странная манера разговора: когда он говорил, то, как бы, подтягивал нижнюю губу к неподвижной верхней, и потому похож был на карася, заглатывающего наживку.
Оба нежились на речном песке городского пляжа. Отовсюду лилась музыка. В динамике переносного радиоприёмника, расположенного у головы Манюни, звучали голоса участников популярной рок-группы «Наших бьют!», исполнявших музыкальное произведение под названием «Летит галка через балку».
День выдался погожим и клонился к полудню. Начинало припекать. Отдыхающие загорали, млея на Солнце и маясь томной негой.
– Ну что, Абрамыч?.. Отрываем свои пузоменты от материковой коры, и – айда?! – повисло в воздухе. – Надобно и честь знать. Налицо все шансы превратиться в некое подобие вон того черноармейца, – Манюня кивком головы указал на огромных размеров рекламный щит, размещённый за пределами пляжа, в пешеходно-проезжей части набережной.
Надпись на щите гласила:
«Блинэкспорт!!!
Двинем блага европейской
цивилизации навстречу
народам африканского континента!»
Под ней – красочный рисунок в масле. По всему было видно, что это шедевр кисти какого-то неизвестного, но весьма опытного, непревзойдённого мастера пейзажа, сумевшего оттенить на его фоне людскую стать в образе этакого неунывающего весельчака негра из племени Фиг-Вам-Тумбу. Последний умостился на замшелом пеньке баобаба, в непроходимых джунглях Центральной Африки. На коленях его покоились лук со стрелами. Рядом, в землю, было воткнуто копьё. Перед аборигеном, в виду свисавших с деревьев лиан, стояли два гамадрила. Один держал в своих передних конечностях большую тарелку с высокой стопкой дымящихся блинов, а другой – огромную миску со сметаной. Счастливчик, блаженно улыбаясь, одной рукой умилённо макал очередной блин в сметану, а другой, задрав голову вверх, с любовью и нежностью опускал в свой рот – в котором не хватало трёх передних зубов, – предыдущий осметаненный блин. Сметана, струйкой стекая с подбородка и локтей, обильно обволакивала чашечки его коленок…
Сборы были недолги. Иван Абрамыч, несмотря на кажущуюся тучность, был человеком весьма энергичным и подвижным. Он быстренько облачился в видавшее виды одеяние, представленное белыми штанами, майкой-тельняшкой и соломенной панамой. Босые ноги его были втиснуты в сандалии-штиблеты неопределённого цвета.
Красовался Манюня в протёртых до дыр джинсах и в майке. Последняя была усеяна множеством надписей на непонятно каких языках. С плеча его, на ремне, свисал транзистор. Из динамика неслись разудалые голоса,
женские:
Покажи мне, покажи!
мужские:
Я показывать не стану!
женские:
Ну, уж прямо, не смеши,
Всё равно тебя достану!..
Это пел сводный квартет солистов рок-поп-групп «Ё моё!», «Свистать всех наверх!», «От винта!» и «Туши свет!». Насколько можно было понять из песни, речь шла о мобильном телефоне нового поколения. Его-то как раз молодой человек и не желал показывать своей подружке по какой-то лишь им одним известной причине.
– Мы странно встре-етились… Ну что? Пошли что ль? …и странно разойдёмся. – Иван Абрамыч, не спеша, напевая себе под нос и увлекая за собой Манюню, направился в сторону выхода с пляжа.
По мраморной лестнице поднялись на мощёную бетонными плитами набережную. Тут же, у парапета, стояла просительница и заунывно призывала подать ей на пропитание.
– Ну что, усохла бабушка, усохла милая? – проходя мимо, бросил в её сторону Бабэльмандебский.
– Усохла, батюшка, усохла родненький, кормилец ты наш! – последовало в ответ.
– Ну, на тебе копеечку, убогая ты моя. – Он сунул руку в глубокий и широкий, как его душа, карман, извлёк на свет мятую рублёвую ассигнацию и протянул ей.
Неподалёку, вдоль одного из бордюров, «светились» ветераны кооператива престарелых «ОБОЗ»: общество без определённых занятий. Это были так называемые в народе «бабушки-продакшн», продававшие к столу различную зелень: редиску, петрушку, сельдерей, укроп и прочие дары природы.
Дедушки-поставщики этой продукции, поставляемой ими в основном с чужих огородов, крутились тут же, за спинами бабушек. Одни мирно прохаживались по набережной взад-вперёд. Другие блаженно восседали на широких лавках. Ходили слухи, что у кооператива этого большие теневые обороты, а капиталы его размещены и крутятся в оффшорных зонах на островах Фиджи в Тихом океане…
– Буэнос айрес, компанэрос! – приветствовал Бабэльмандебский «сильную половину» кооператива.
– Бэсамэ мучо, амиго! – вторила та ему в ответ по заведённой привычке. – Рио-де!
– Ну что, судак? – обратился Иван Абрамыч к председателю кооператива, именуемому в близких к нему кругах дядюшкой Ху.
– Да ничего, окунь ты ракообразный! – не остался тот в долгу, и оба в радостном приветствии хлопнулись ладошками.
– Ты, дядюшка Ху, побрился б что ли. А то посмотреть на тебя, так прямо экой ты какой, право, кактус экибанистый.
– Я-то побреюсь, – слегка обиделся тот, задетый за живое. – Да только ведь и ты не розан африканский.
– Ну ладно, ладно. Я это так, любя. – Бабэльмандебский примирительно похлопал дядюшку Ху по плечу, проследовав дальше…
В бытность свою, при первом состоявшемся знакомстве, на вопрос Ивана Абрамыча: «Соблаговолите ответить: как вас величать?», со стороны будущего председателя кооператива последовал ответ:
– Хвостиков Устин.
– А по батюшке?
– Стыдно даже и сказать, сударь.
– Ну и не говорите, – смекнул в чём дело Иван Абрамыч. – Тогда разрешите называть вас просто «дядюшкой Ху». Согласны, уважаемый?
– С превеликим нашим удовольствием!
С той поры Устин Йосипович Хвостиков стал величаться дядюшкой Ху…
– Может по пивку, а, Иван Абрамыч? – поступило предложение от Манюни Чубчика. – Жарища-то ведь какой!
– Жарища-то, жарища! Я, может быть, тоже изнываю. Да вот, поди ж ты: никаких претензий к погоде не имею по той, стало быть причине, что в карманах моих одни сквозняки.
– Займём! – парировал Манюня. – Это нам не впервой.
– Вот и карты те в руки. Ты у меня большой мастер по части выдумок. Придумай, сваргань что-нибудь, этакое, и – займи.
– А вам слабо у своей бывшей?
– У кого? У этой Барракуды Ягуаровны Подколодной? Да я тебя умоляю! – Иван Абрамыч покрутил пальцем у виска и пропел: «Любовь без радости была, разлука будет без печали». Да это такая скверная бабёнка, скажу я тебе, что служу Советскому Союзу. Родила мне Робинзона, а за ним и Пятницу. Заруби себе на носу: муж и жена – это разноимённые полюса единого энергетического источника.
– Да-а, незавидна роль женщины в этом мире. У Робинзонов и Пятниц, как правило, от отца остётся отчество, всё остальное принадлежит матери. А в общем-то, что-то вы сегодня больно уж распелись, Абрамыч.
– А я всегда такой весёлый, – последовало пояснение. – Учись, покуда я жив. Никогда, ни при каких обстоятельствах не унывай, иначе жизнь теряет всякий смысл. Всегда блюди, блюдь соблюдая. А касательно пивка, так уж и быть: идём, угощаю. Только жажди, но не алчи.
В пивной было до тошноты душно и накурено. Непроветриваемое помещение источало запахи пивного разлива, копчёных и солёных морепродуктов, варёных раков и шашлыков. Молодые официантки разрывались между стойками, заполненными отдыхающей публикой. В воздухе висел общий гул, характерный для подобных заведений. Говорили и спорили обо всём и ни о чём, лишь бы говорить и спорить. Каждый старался что-то доказывать себе и соседу из области недоказуемого, молниеносно перескакивая с одной темы на другую.
Иван Абрамыч и Манюня очутились за пивной стойкой в компании двух садоводов-любителей, одного самоучки-изобретателя и одного молодого, словоохотливого, но ещё не определившегося. Последний в разговор почти не вступал. Он пристально следил посоловевшими глазами за перемещениями молоденьких официанток, отпуская в их сторону реплики непристойного характера.
– Ну ты только глянь! Девки так и ходют, так и ходют косяками, – слегка заплетающимся языком сделал «с ног сшибательное» открытие словоохотливый «не определившийся». Как выяснилось впоследствии, звали его Кешей. – Да не оскудеет рука дающего! – добавил он, когда подошедшей молоденькой официанткой была выставлена на столик очередная батарея пивных кружек с пенящейся жидкостью.
– Девушка, а девушка, – не унимался Кеша. – Меня переполняет море чувств. Бризантные свойства моей души позволяют мне, благородному рыцарю голубых кровей, улавливать источаемые вами флюиды любви.
– Я вся так и трепещу! – отозвалась та. – Ну, вот стой себе спокойно и улавливай. А любовь – это электрическая дуга между двумя разноимёнными полюсами. Нет дуги, нет любви…
– Абрамыч! – воскликнул Манюня. – Это ж нечто из твоей теории…
Тот утвердительно качнул головой.
– Ты не так меня поняла, бестия длинноногая, – продолжал Кеша. – Я твой рыцарь печали. Возьми меня!
– А я вот возьму сейчас, марципан ты губошлёпый, да и пожалуюсь на тебя кое-кому, – не полезла в карман за словом официантка. – Будешь знать! Вмиг заблямкаешь вниз по ступенькам.
– Ай-яй-яй! Какая оголтелая девочка, – с нескрываемой обидой в голосе вымолвил Кеша, когда девушка удалилась. – У ней, видать, было трудное, непричёсанное детство.
– Это кто здесь голубых кровей будет, а? – полюбопытствовал садовод-любитель Чибисов.
– А ты что, сомневаешься? – изобразил удивлённую мину второй садовод-любитель Пыжиков. – Ну и зря. У него старинная французская родословная. Восходит она к временам правления маркизов Прыг-Скок Обана де Коньяк в провинции Кретьин из-под Дурасвиля.
– Да ладно вам, – застеснялся Кеша, лукаво глянув на Пыжикова исподлобья. – Не преувеличивайте моих достоинств.
– А у тебя этих достоинств всего лишь в одном единственном числе, да и то – в штанах, – заключил садовод-любитель Чибисов…
Изобретатель-самоучка Сидор – по прозвищу «Перпетуум Мобиле» – в разговор не встревал. Он думал. По роду занятий он то и дело сорил своими мыслями, устилая ими свой жизненный путь. Его кредо – «Я не так уж чтоб…», при этом дополнял: «Вся наша беда в том, что, открывая что-то новое, мы пытаемся совершенствовать старое». К такому выводу он пришёл после неудавшейся попытки совмещения зубной щётки с расчёской. В данный момент мысли его крутились вокруг шестерёнок, гаек, рычагов, опор, приводов, балок, консолей. Он изобретал вечный двигатель. Ему оставалось всего лишь чуть-чуть, если можно так выразиться – совсем ничего. Загвоздка оказалась лишь в одной опоре, одном рычаге и в одном шпинделе. Они почему-то не вписывались в сверх хитроумную, замысловатую конструкцию аппарата, а потому оказались лишними. Первым двум он тут же определил место, решив так: есть рычаг; есть опора. Теперь остаётся лишь найти точку в пространстве и … он поднимет Землю. Вот смеху-то будет. Оставался шпиндель. Сидор размышлял куда бы его приткнуть. Не выбрасывать же.
Садоводы-любители занялись обсуждением садоводческих проблем. Кеша грустил. Сидор думал. Иван Абрамыч с Манюней потягивали пиво, созерцали окружающую обстановку и невольно вслушивались в разговор садоводов-любителей.
– Вот вы всё тут судачите о севообороте, про сельхознавоз, об урожае… Как всё это совместить так, чтобы пользы было больше? – вмешался в их беседу Иван Абрамыч. – Конечно, всё это хорошо, но – не ново. Вот есть у меня один хороший знакомый – доктор биологических наук, профессор Маслёнкин. Большой учёный, скажу я вам, больше некуда. Неординарная личность. У него ещё одно любимое изречение есть: «В нашем деле главное что? Не делать резких движений. Они должны быть плавными и изящными, как у белого лебедя на Чистых прудах». И чем – как вы думаете, – занимается он в часы досуга? Век не догадаетесь.
– Ну не томи, Абрамыч! – после недолгого молчания, проведённого в долгих раздумьях, выдал на-гора Манюня.
– Ладно, так уж и быть, скажу. Только под большим секретом. Смотрите же мне, не вздумайте проболтаться кому-нибудь.
– Пардон, уважаемый, пардон! Разве что под столом, – заплетающимся языком поспешил заверить Кеша.
– Ну-у! – повисло разноголосицей в воздухе. – За кого вы нас принимаете, Иван Абрамыч?!
– Смотрите же мне! – Он погрозил сообществу скрюченным пальцем. – Так вот. В часы досуга, то есть в свободное от работы время, этот почтенный гражданин, и порядочный семьянин, декан факультета есть ни кто иной, как рядовой карманник и обыкновенный картёжный шулер средней руки.
Окружение невольно прыснуло со смеху. Кеша смеялся дольше всех, аж с прихрюкиванием, чем ещё больше раззадорил и рассмешил публику.
– Не верите, и не надо! – обиделся Иван Абрамыч. – Я думал поведать собравшимся об его изобретении мирового значения в области выращивания сельскохозяйственных культур, а вы ржёте как хряк с мерином. Тьфу! Противно смотреть и слушать. Пошли, Манюня. Нам здесь, тем более в этой компании, делать больше нечего. Да к тому же мы с тобой сегодня порядочно поизрасходовались.
– Да не серчай ты, Абрамыч. Не принимай близко к сердцу убогость нашу серую и неграмотность. Что с нас возьмёшь? – попытался успокоить его один из садоводов-любителей.. – Ты лучше расскажи в чём вся соль изобретения, а за нами не пропадёт.
Садовод Пыжиков заказал ещё по две порции пива на всю честную компанию, извлёк из внутреннего кармана пиджака поллитровку, разлил в маленькие пластмассовые чашечки из-под кофе и, несколько осоловевший, обратился к Бабэльмандебскому:
– С вашего позволения, голубчик, разрешите я вас троекратно…
– Извольте! – молвил тот, подставляя испрашивающему поочерёдно обе щеки, а затем уж и темечко.
– Премного благодарен! – Пыжиков икнул, родив затяжную отрыжку. – Слушаем тебя внимательно, голубь ты наш сизокрылый. Ну, давай, выкладывай, что там такого особенного изобрёл твой приятель.
– А изобрёл он то, что и изобретением-то тяжело назвать, – начал Иван Абрамыч. – Это скорее всего научное открытие мирового масштаба. За него, на днях, он Нобелевскую премию получил, а свидетельство на изобретение отдал мне на хранение. Грозился мне двадцатью пятью процентами за консультации. А уж как я отказывался, как отказывался… Призывал небо в свидетели, что Сорбонов не кончал.
– Зато, наверное, на пианинах играете, – прозвучало коварное предположение.
– Да какое там! Я больше на гитарах. Так вот. Всё дело в том, что вывел он – под моим руководством, – особый вид растения под названием «Древо Жизни». Это такое фруктово-ягодно-овощное дерево, высотой до двадцати метров, у которого на каждой из веток растёт свой, строго определённый вид овоща, фрукта или ягоды. Ну, например, только представьте себе: на самых нижних ветках растут на одной – арбузы, на другой – дыни, на третьей – тыквы, на четвёртой – кабачки, и так далее. На ветках, что повыше, растут более лёгкие плоды – яблоки, груши, помидоры, огурцы, бананы, абрикосы, персики, грецкие орехи, бобовые, черешня, вишня. Вершину же дерева, как правило, венчают клубника с малиной и смородиной. Представили?
– Представили! – повисло в воздухе, хотя трудно было представить себе подобное зрелище.
– Тогда, наливай! – заключил Иван Абрамыч.
Выпили ещё по пятьдесят, запили пивом и закусили ракообразными за счёт расщедрившихся садоводов-любителей, пытавшихся подобным образом выведать «ноу-хау» изобретения.
Слова рассказчика каждый воспринимал по-своему: кто с недоверием, кто с нескрываемым интересом и любопытством. Манюня же Чубчик – с иронией и белой завистью. Кто-кто, а он-то уж прекрасно понимал к чему весь этот цирк: обстоятельства требовали средств к существованию, а их как раз-то и не было. Требовалась выдумка. Поэтому Иван Абрамыч, работая своей головой, как любил он говаривать, загребал жар чужими руками. Во всяком случае, окружение, затаив дыхание и внемля повествованию, ждало развязки.
– Но и это ещё не всё. Самое интересное впереди. Теперь вступает в действие мощная корневая система, – и… Абрамыча понесло. – Она состоит из центрального и множества – от пятидесяти до ста, – боковых ползучих корней, стелящихся параллельно поверхности земли на глубинах от тридцати до пятидесяти сантиметров и тянущихся на расстояния до двадцати метров, не менее. Центральный корень – полый, как труба, – уходит строго вертикально вниз, пока не достигнет артезианских глубин. По центральному отверстию корня артезианская вода самовытесняется вверх и, через множество малых естественных отверстий в основании дерева, осуществляет полив и орошение земли, прилегающей к дереву.
Слушатели, почёсывая затылки, всё больше и больше проникались доверием к рассказчику, до того всё было ново и необычно.
– Горизонтально расположенные корни, веером расходящиеся в разные стороны, – продолжал фантазировать Бабэльмандебский, – являются источниками-синтезаторами корнеплодов, в основном – картофеля. Посадочный материал сам формируется корнями. То же самое можно сказать и о произрастании земляных орехов, морковки, свеклы.
Таким образом, каждому овощу, фрукту, ягоде – свой корень, своя ветка. Следовательно, имея одно такое многоуровневое, плодоносящее дерево, вы спокойно можете обеспечить себя, всю свою семью и ближайшую родню запасами пропитания на три декады. Это проверено и подтверждено экспериментом… Ты-ы, моря-ак красивый сам собою…
– А как же обработка земли: вспашка, прополка, полив, внесение удобрений? – робко, неуверенно попытался осведомиться кто-то из слушателей.
– Забудьте об этом! Дерево находится на полном самообслуживании. Как это происходит?.. Наливай!.. Ваше здоровье! – Бабэльмандебский удовлетворённо вытер рукой рот и продолжал. – А как это происходит, расскажу при следующей нашей с вами встрече. Да, ещё одна особенность: вместо сорняков вокруг «Древа Жизни» произрастают низкорослые лечебные, лекарственные травы. Так что вам остаётся только лишь принести под дерево диван, лёжа на нём читать романы или загорать, собирать лечебные травы, и ждать. Ждать, покуда солнце за горой тридцать три раза не сядет. Правда, есть один недостаток у дерева: баклажаны ни в какую не хотят расти. Но это вопрос времени.
– Послушайте, Иван Абрамыч, миленький, – взмолился садовод-любитель Пыжиков. – Сделайте, голубчик, одолжение. Озолочу. Только посодействуйте в приобретении саженцев. Ну, что вам стоит. Вы же вхожи в научные круги и крутитесь в них как брошенный ботинок.
– Мне-то это ничего стоить не будет, – сурово насупил брови рассказчик, – а вот вам, уважаемый, всё это может влететь в копеечку, и не малую
Насчёт брошенного ботинка Ивану Абрамычу не особо-то понравилось, но он промолчал, будучи джентльменом девятьсот девяносто девятой пробы. Тут все разом загалдели. Началось брожение умов. На выручку Абрамычу пришёл Манюня.
– Господа! Господа, успокойтесь! Растение экспериментальное, на сегодняшний день в единственном экземпляре. Будут вам саженцы, но, на следующий год, по весне. Я вам обещаю. А сейчас, давайте-ка, на посошок.
– Манюнь, а Манюнь! А может быть не надо? – засомневался Бабэльмандебский. – Мы и так уж на два градуса больше положенного выпили.
– Абрамыч! Прочь сомнения! – воспротивился Чубчик, – Если мы пьём, значит выполняем свой долг. Правильно я говорю, мужики?
– Пра-альна! – Разноголосье породило разночтение. – За науку! За генетику!
– И вот что ещё я вам скажу, друзья, – после очередного возлияния воспрянул духом Манюня. – Ведь до чего дошла генная инженерия, а, я вас спрашиваю? Вот, к примеру, в лаборатории всеми нами уважаемого профессора Метёлкина работал один научный сотрудник, правда – младший, но – голова, что мои три. Он обладал удивительной способностью лишь одним только усилием мысли и воли мгновенно изменять свой генетический код, превращаясь то в муравья, то в свинью, то в шимпанзе, и даже – в крокодила. Правда, он однажды душевно перенапрягся, бедолага, и тут же усоп, у всех на виду.
Выпили за упокой души усопшего – младшего научного сотрудника.
– Ты, Моня, лучше бы рассказал публикуму о своих изобретениях. Надеюсь, ты прихватил с собой свои авторские свидетельства и патенты?
Чубчик как открыл рот, так и не в силах был закрыть его от неожиданности, пока Абрамыч незаметно не поддал ему локтём в бок.
– Ну вы и скажете, старина! – малость оклемавшись и придя в себя, выдал Чубчик. – Что я вам: невежа какой или бухгалтер сельпо, чтобы ходить и перед всеми хвастать своими достижениями? Нет, увольте! Не дождётесь! Обижаете. Не таков Манюня Чубчик.
– Тогда скажу я, – запротестовал Бабэльмандебский. – Взять, к примеру, хотя бы два его последних изобретения из области средств воздухоплавания. Как их? Напомни-ка. – Он хитро подмигнул Манюне.
– Да чего уж там теперь: «Аэроблин» и «Спирулёт», – слегка замешкавшись, стеснительно напомнил Чубчик.
Изобретатель-самоучка Сидор насторожился и весь превратился в слух.
– Ну так расскажи нам о них, – попросил он с надеждой в голосе, хотя бы коротенько.
– Да чего рассказывать-то? – приступил к импровизации Манюня. – И тот и другой – летательные аппараты. Первый действительно похож на блин и перемещается в воздухе под действием электростатических сил отталкивания. Второй же – это такое средство передвижения, что дует назад, а летит вперёд. Крылья обладают свойствами сворачиваться в спираль и ввинчиваться в воздух. При посадке может зависать на проводах, на деревьях, садиться на крыши домов, на воду, плавать под ней. Да что только не может «Спирулёт».
– А фигуры высшего пилотажа? – оживлённо поинтересовался Сидор.
– И фигуры может, даже сверх высшего пилотажа.
– Ого!
– Вот тебе и «ого», – передразнил Манюня. – Всё, Абрамыч! Домой!
Словами этими Бабэльмандебский был выведен из задумчивости, обусловленной размышлениями над тем, какой же у него талантливый ученик и последователь.
– Да-да, пора. Что-то мы тут засиделись, а великие дела не ждут. Надобно и честь знать.
Оба нетвёрдой походкой, поддерживая друг друга, направились к выходу. Обострённый слух Чубчика невольно улавливал недоуменные восклицания оставшихся у пивной стойки недавних собутыльников: «А как же всё-таки собирать с дерева клубнику с малиной? Высоко же ведь!», или, «А я что-то со „Спирулётом“ не особенно понял!», или, «Интересно, а почему всё-таки баклажаны не хотят расти?».
Таким образом, каждый из оставшихся оказался наедине с множеством нерешённых вопросов, вдруг возникших в их головах на протяжении двух часов общего застолья.
Иван Абрамыч Бабэльмандебский покидал питейное заведение с твёрдым убеждением, что, начиная с этого дня и до весны следующего года, ему с Манюней обеспечено, как минимум, один раз в каждую неделю, по сто «наркомовских» с привесом, плюс – закусь, просто так, как говорится – на халяву, за щедро раздаваемые обещания. Жить как-то надо?! А насчёт саженцев… Ну что же. Может случиться так, что жизнь внесёт свои коррективы в ход событий, и тогда всё ещё может измениться. А пока что нечего ломать себе голову. Сомнения не мучили его.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?