![](/books_files/covers/thumbs_240/giperbola-zhitiya-ili-udivitelnye-blistatelnye-pohozhdeniya-dvuh-ayaksov-102064.jpg)
Автор книги: Владимир Маталасов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
4. Иван Абрамыч и Манюня отправляются на отдых в деревню Зелёнкино, на постой к Фёкле Авдотьевне Загогульке. Знакомство с дедом Пескарём
Могущий вместить, да вместит!
(Имярек)
Поутру, ровно в 9.00 по московскому времени, пригородная электричка, максимально замедлив ход на полминуты, выплюнула из своих недр на полустанок «Бугор-Колдыбино» всего лишь двух пассажиров. Конечно же, это были Иван Абрамыч Бабэльмандебский и Мануил Сафроныч Чубчик. Было ещё свежо и прохладно, хотя яркое летнее солнце давно уже стояло над горизонтом.
Железнодорожная колея пролегала между хвойно-берёзовыми лесопосадками, тянувшимися вдоль полотна так далеко, насколько хватало взгляда. Начальник полустанка – он же по совместительству путевой обходчик, пояснил как добраться до «Зелёнкино».
Подхватив нехитрый скарб, путники отправились в дорогу. Чубчик транспортировал две складные удочки с сачком и вместительный рюкзак. В руках Бабэльмандебского раскачивался коричневый саквояж. Оба были облачены в белые одеяния отдыхающих дачников. На их головах красовались новенькие, широкополые соломенные шляпы. Посмотреть на них непредвзято со стороны – дон Кихот Ламанчский и Санчо Пансо. Шагали они по просёлочной дороге, сначала тянувшейся вдоль железнодорожного полотна, а затем резко забиравшей вправо. Из лесопосадки вышли в степь, оглашаемую стрекотанием кузнечиков и пением жаворонков. Отшагать требовалось не менее шести километров по пыльной просёлочной дороге.
– Раздолье-то какое, а? – восторженно изрёк Чубчик. – А небо-то какое васильковое, в голубых тонах. Хоть сейчас бери, садись да и пиши пейзажи. Крррасота! Действительно, не зря говорят: не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Разве думали-гадали мы с вами ещё вчера, что сегодня сольёмся с матушкой-природой, не обременённые суетой мирской в поисках хлеба насущного. Ну и друг у вас, Абрамыч, я вам скажу. Вот так, просто – раз, и одарил своей заботой, вниманием, а главное – средствами, так скть. Это просто какой-то добрый барабашка на головы наши свалился.
– И не говори, Манюня! Много ещё на земле непонятного творится, – согласился Бабэльмандебкий. – До-свиданья мама, не горюй… А воздух-то какой! – потянул он носом. – Хорошо в краю родном, пахнет сеном и гумном. А ведь были времена, когда нас, старых работников сцены, за ненадобностью или по чьему-то злому умыслу, вытурили из театра в три шеи. За что, спрашивается, за какие такие грехи? Тяжёлые были времена, что и говорить. Нам с Монбланом Аристарховичем пришлось жить тем, что собирать бутылки и сдавать их, без приглашений ходить на свадьбы и поминки, подрабатывать на судебных тяжбах, в основном против хамоватых продавцов.
– А это как? – поинтересовался Манюня.
– Да вот так! Специально нарывались на скандалы, при свидетелях, своих людях… Не нужен мне берег турецкий… Как правило, дела выигрывались, следовала денежная компенсация за причинённый моральный ущерб. Суммы, разумеется, были незначительными, но прожить было можно… Отцвели уж давно хризантемы в саду… Благодать-то какая! Ты и представить себе не в силах, Манюня, какой я сегодня комфортный и даже, сказал бы, распоясанный!
– Оно и видно, – согласился Чубчик. – Ну а что дальше-то было? – сгорал он нетерпением.
– А было то, что Монблан Аристархович по неосмотрительности своей попал под колёса автомобиля. В больнице он провалялся где-то около двух месяцев, а потом его и след простыл, на целых четыре с лишним года… Ніч яка місячна, зоряна, ясная… Где был, чем занимался, для меня лично до сих пор большая загадка, а тем более после всего увиденного и услышанного за последние два дня.
Начинало припекать. Путникам пришлось сначала замедлить шаг, потом они остановились немного передохнуть.
– Русь ты моя трубно-печная, – широко раскинув руки, вдруг воскликнул на все лёгкие Иван Абрамыч, – лапотно-самоварная, с полатями да лежанками, с завалинками и полисадниками, с наличниками резными, с пирогами, тараканами и клопами злющими. Именно такая, забубённая, ты мне и дорога.
Монолог оказался кратким, но содержательным. От нахлынувших чувств, от любви ко всему его окружающему Бабэльмандебского распирало во все стороны, и даже в высоту. Далее шли молча, омываемые солнечным душем, обволакиваемые зноем, пристально вглядываясь в даль, в надежде увидеть признаки хоть каких-нибудь строений.
Так они и шли, пока за спиной не послышался скрип колёс телеги. Сзади тащился воз с свежескошенным сеном. На верхах восседал древний дед, удерживая в руках вожжи. Лошадь, запряжённая в телегу, плелась как-нибудь, без излишней инициативы и энтузиазма, изредка понукиваемая и похлёстываемая вожжами по бокам. Рядом с кобылой резвился жеребёнок.
– Добрый день, отец! – поздоровался Бабэльмандебский, когда телега поравнялась с путниками.
– Добрый день вам, коль вы добрые люди! – откликнулся седок, останавливая воз.
– Далече ли до Зелёнкино будет?
– Да километров, почитай, пять пути, не мене. А вы сами-то откеда и куда путь держать изволите? – полюбопытствовал дед. – Никак к кому в гости?
– В гости, отец, в гости! Из города мы. К Фёкле Авдотьевне Загогульке.
– А-а! Ну как же, как же. Известная на всю округу личность. И кем же она вам приходится?
– Да нам вот привет велено ей передать, от племянничка её…
– От Монблана Аристархыча что ли?
– От него самого, от Кочергина-Бомбзловского.
– В таком разе нам с вами по пути, – раздобрился извозчик. – Залазьте наверх. Устраивайтесь поудобней.
Предложение пришлось путникам по душе и, главное, кстати. С радостью исполнив волю нового знакомого, разместились на самой вершине стога сена, утонув в нём, словно в пуховой перине.
– А дух-то какой благостно-живительный источается копной! Боже ж ты мой! – умилялся Манюня.
– Меня Макар Макарычем Пескарём величают, или просто – дед Пескарь, – представился дед. – А вас как называть?
– Меня Иван Абрамычем, а его Манюней зовите, – отрекомендовался в свою очередь Бабэльмандебский.
– Эка у вас, городских, всё не как у людей. Даже имена – и те с вывертом да подкавыкой, – засмеялся дед. – А вот с Монбланом мы старинные приятели. Ещё с пелёнок его помню.
– Сколько же вам годков, дедушка? – удивился Манюня.
– На днях ровно девяносто стукнуло!
Манюня только присвистнул, а Иван Абрамыч почесал затылок.
– Ну тогда прими наши поздравления, отец! Живи долго и упорно!
– Благодарствую! – отозвался дед Пескарь, крякнул и дёрнул вожжи. – Но-о, милая, пошевеливайся!
– А велика ли деревня, отец? – поинтересовался Бабэльмандебский.
– Да как ведь тебе сказать, внучек. Велика деревенька наша будет, дворов на сто. Хоть и далече от цихвилизации-то, но имеется и свой клуб, и столовая. Библитеку имеем для приобщения к городской культуре, огромадный магазин. Я уж не говорю о детсадике, о школе-десятилетке, об медпункте. Всё у нас есть, как у людей полагается. Помолиться пожелаешь, душу облегчить, значит, пожалуйста – цельный храм выстроили.
– А как у вас здесь насчёт рыбалки? – поинтересовался Манюня.
– Ну так, как я понимаю, что раз вы на отдых прибыли, то без того, чтоб рыбалить, ну никак нельзя, вот. Рыбы тут, хоть пруд пруди. Карась, окунь, лещ, щука, сом. Раков – море. Хошь, на Шалунье рыбаль – это у нас речка так называется. Хошь – на озёрах. Их тут много по лескам да лужкам раскидано.
Вдали в лучах солнца засверкали церковные купола. Окрестность огласилась звоном колоколов.
– Загогулька ваша проживает на отшибе, на хуторе значит. Это от другого конца деревни километрах в полутора будет. Так что придётся вам, сынки-внучатки, пешочком, через всю деревню, в самый конец её шагать, да и там полчаса ходу. А я в этом конце проживаю. Явитесь, Фёкле – этой старой перечнице, передайте, мол, дед Пескарь кланяться велел.
Распрощались. По пути набрели на столовую. Решили подкрепиться. Зашли. Зал вмещал в себя около десятка столов. За одним из них, только что, расположились двое взрослых парней и один подросток. Как явствовало из их разговора, они являлись работниками птицефермы. Приезжие разместились неподалёку, через стол.
– Что будем заказывать? – спросила официантка – она же помощник шеф-повара, – подойдя к работникам.
– А шо есть? – полюбопытствовал один из взрослых.
– В меню всё указано! – ответила работница питания, равнодушно глядя в потолок.
– Не вижу её, меню-то! – озираясь по сторонам, развёл тот руками. – Давайте, братцы, меню искать.
– А правда, где же меня? – встревожился другой взрослый.
– Да вот же оне! – радостно воскликнул подросток, срываясь с места и подхватывая меню с дальнего стола.
– А-а! Ну это другой коленкор! – обрадовались работники.
К счастью у отдыхающих меню оказалось под руками. Выбор был невелик. На первое – щи «Колхозные». На второе – котлеты «Механизаторские» под гороховым гарниром «Симфония».
– «Пятая симфония Глазунова», – попытался сострить Манюня, прыснув от смеха в кулак. – Запьём всё это компотом… Как он тут? Ага! «Чистый родничок» называется. Другого не дано. В общем-то, не одобрямс, но кушать хотца.
– Васька! Шо толкаешься, медведь ты гималайский? – прозвучало замечание подростку. – Сиди себе смирно, не крутись.
– А гималайский медведь, это где он, Кось? – спросил Васька.
– В Гималаях.
– А что это такое?
– Горы такие.
– А где эти горы Гималаи?
– Ты разве не знаешь? – вытаращив глаза и перестав жевать, удивился Коська. – Ну ты даёшь! В Альпах, чудак! Чему только вас в школах учат!
– А Альпы где? – не унимался чересчур любопытный Васька.
– Гы! Спрашиваешь! Знамо где. В Эфиопии, а где ж им быть? Алиментарно! Учись, пока я жив.
Бабэльмандебский и Чубчик еле сдерживали смех. Они делали вид, что поглощены процессом приёма пищи.
А тем временем за соседним столом продолжался оживлённый разговор. Темы мелькали, словно калейдоскоп, одна за другой, проливая свет на разные жизненные проблемы и обстоятельства мелочного характера, но так необходимые для жизненного статуса существования.
– А что, Васька? Слабо насчёт кулачков с соседской пацанвой из Угореловки? – справился Коська у подростка. – Я слыхал, как они хвастали, что запросто закидают вас шапками.
– Это кто тебе сказал? Федька что ль, у которого брат сисьмологом работает? Пусть только попробуют! – В глазах Васьки мелькнули воинствующие огоньки. – Пусть! А мы эти шапки соберём, продадим, а на деньги от продажи купим бронепоезд и баян в придачу. Хотел бы я посмотреть на них апосля этого. Вот!
Затем разговор зашёл о работе. Взрослые парни, на правах наставников, взялись бранить Ваську за неподобающее отношение к ней.
– Неправда всё это! – оправдывался тот. – Как вы не поймёте! Я очень люблю работать. Очень! Но – недолго.
– Вот те на! – воскликнул Коська. – А если долго?
– То не очень! Организьм у меня больно уж слабый.
– Смотри, девки любить перестанут.
– Скажешь тоже! Меня все девки любят в радиусе ста метров. Она как!
Приезжие расплатились за обед и покинули здание столовой. На самой окраине деревни пред их взором предстала картина совершенно иного характера. На лавочке под забором, возле покосившейся избы сидел невзрачного вида мужичок. Он размеренно покачивался, вперив отсутствующий взгляд в одну точку, где-то там, над горизонтом. Был он в кургузом пиджаке и в ботинках на снос, в пожёванных брюках и помятой коричневой шляпе, съехавшей на затылок. Он улыбался, и весь мир улыбался ему. Над ним, сложив руки на груди, стояла дородная женщина-тяжеловес. Глаза её метали искры.
– Ну и каланча! – удивился Манюня. – Она ведь его сейчас одним пальцем пришибёт.
– Тихо будь! – одёрнул Иван Абрамыч. – Не ровён час, и нам перепадёт под горячую руку. Не смотри в их сторону!
– Ну что, опять скажешь? Мол, в выпимшем состоянии? – бранилась женщина. – На вид ты мужик вроде бы и ничего, так себе, но пользы от тебя, как от козла молока.
– Не треплись почём зря, женщина, гадюка ты этакая! Наскрозь тя вижу… И тихо будь, люди ведь кругом!.. – и мужик неприлично выругался.
– Это ты будь тише. Так материшься, что все окна матом покрываются.
– Сяводнь ча? Вторник шо ль? – язык мужика еле ворочался.
– Вторник, вторник! – Женщина отвернулась в сторону и произнесла куда-то в пространство: «Хотя точно знаю, что сегодня пятница!» – Ты где это изволил так нализаться с утра пораньше, дуралей, а? Я кого спрашиваю? Отвечай! Небось опять у Маньки? – Каланча подбоченилась и приняла воинственную позу.
– Ну чо раскорячилась, дура? У ней, кажись… Нет, я у ней больше по средам да пятницам гощусь… Знать – у Варьки… Самогон у ней градусов семьдисять пять будить.
Раздался громкий, глухой шлепок по затылку, за ним другой.
– Вот тебе Манька, вот тебе Варька! – приговаривала женщина, одаривая мужика подзатыльниками. – А вот тебе «семьдисять пять будить».
– Господи! За что? – взмолился тот. – Снизойди и ниспошли, а её, пираньюшку мою, прочь отжени!..
Что дальше было, приезжие уже не видели. Они были на полпути к хутору Фёклы Авдотьевны Загогульки.
– Мужик, явно, с рельсов сошёл, – подытожил Бабэльмандебский. – У него налицо половое влечение: его влечёт к полу.
– Но какова бабенция, а? – удивлялся Чубчик. – Один мой хороший знакомый всех женщин делит на две категории: женщин лёгкого и тяжёлого поведения. Женщина лёгкого поведения – это женщина, которая порхает, парит, скачет, кувыркается и так далее. Женщина тяжёлого поведения – это женщина с походкой лапчатого гуся, которая стучит кулаком по столу, ругается нехорошими словами и выходит из себя, куда подальше.
5. Знакомство друзей с деревенским укладом жизни
Курица – не петух,
тёща – не мать родная.
(Имярек)
Хутор находился в полутора километрах от околицы. Стоял он на пригорке, в живописной берёзовой рощице, в стороне от центральной просёлочной дороги.
Поднимаясь по тропинке к избе, приезжие увидели стоявшую у калитки женщину в длинном платье и блузке. Это оказалась хозяйка дома Фёкла Авдотьевна Загогулька, сухая, жилистая сто двухлетняя женщина. Была она не по возрасту бодра и подвижна. Гостей встретила и приняла любезно и приветливо. Разумеется после того, как прочитала записочку от Кочергина—Бомбзловского.
– Надо так значит понимать, что на отдых, если я правильно поняла племянничка? – справилась она на всякий пожарный.
Получив тому подтверждение, хозяйка провела гостей в избу. Поступило предложение располагаться и отобедать. От обеда отказались, сославшись на то, что уже успели это сделать.
– Здесь, в избе, будете столоваться, – пояснила хозяйка, – а спать на сеновале, в сарае. Ну а ежели пожелаете в избе, то на печке место найдётся. Правда душно будет, жарко.
Сошлись на том, что для ночёвки лучше места, чем сеновал, и не найти.
Изба представляла собой деревянный сруб. Сени вели в просторную кухню, обустроенную русской печкой с лежанкой. Около окна стоял тёсаный стол с двумя лавками по бокам. В одном из углов размещался шкафчик с посудой, в другом виднелся образок с двумя лампадками по бокам.
Потом хозяйка показала гостям свою опочивальню – небольшую комнатку, окна которой были с видом на погост с деревянной церковкой. Как и сама хозяйка, изба была тщательно выскоблена и чисто прибрана.
В сенях стояла коротенькая лавочка, на которой были установлены два ведра с колодезной водой. Испросив разрешения и зачерпнув черпаком холодной воды, утолили жажду..
Двор оказался невелик. Все хозяйственные постройки были крыты соломой.
– Можете располагаться здесь, прямо внизу, или же наверху, под самой крышей. Как вам угодно будет, – пяснила хозяйка, препроводив гостей в помещение сеновала.
Сено источало медовый аромат полей. Свалили всё своё имущество в кучу, на небольшой дощатый помост.
– Велико ли хозяйство, Фёкла Авдотьевна? – полюбопытствовал Бабэльмандебский.
– да как ведь сказать. Для меня в самый раз. Корова Матильда, да козёл Гораций, десяток кур-несушек с петухом. Одна только беда: куры нонче не желают нестися. Видать ещё не время. Да и петух, окоянный, весь изленился.
В хлеву было пусто.
– Матильда и Гораций на выгоне, – пояснила хозяйка, – а вся птица туточки, в курятнике. Ежели потребуется что испечь – пироги, аль ещё како тесто, – то яйца надобно будя покупать в магазине. Уж не обессудьте меня, старую.
– А на что вам, бабушка, козёл? – спросил Чубчик. – Пользы-то никакой, окромя убытков.
– Да уж не скажи, мил человек. Польза от маво козла огромадная. Гораций мой, как мужского роду, у меня, почитай, на всю округу в единственном числе пребывает. Ко мне вся деревня водит своих козочек. Вот вчерась, к примеру, Кузькина мать приводила ко мне Сидорову козу Изольду, чтобы мой Гораций уважил её. Во как! Ну а мне что надо? Меня потом нет-нет да и поблагодарствуют молочком козьим. Обоюдная польза получается.
К избе примыкал внушительных размеров огород, в конце которого виднелись слегка покосившееся строение деревенской бани и колодец с «журавлём».
– Кажную субботу у нас банный день, – предупредила Фёкла Авдотьевна. – И печку в избе, и баньку – всё этось топим сосновыми дровишками. У меня их цельный сарай. Только пили, да коли.
– Да как же вы, бабушка, при своих-то годах успеваете управляться со всем этим? – удивился Чубчик.
– Вот так и справляюсь, внучек. Я давно уже привыкла делать всё сама. – Хозяйка засмеялась, обнажив все тридцать два зуба. – Ведь как в народе говорят: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик!» А там, глубже, в самом берёзовом лесочку, большой пруд имеется, – пояснила она, указывая рукой куда-то вглубь леса. – И щука, и карась водятся. Рыбаль, сколь душе твоей заблагорассудится. Там, посерёдке пруда огромадная каменная беседка когда-то стояла. Помню красивая такая была, с разными лепными амурчиками и с деревянным мостком от берега. Ещё в прошлом веке её построили благодетели. – и до теперя помню их чудные хвамилии, – местный помещик Изосим Дундуклеев и приезжий заморский гость Форте Грациози. Эх, и гуляли тогда господа с цыганами, да с песнями: шум-гам, гвалт да дым коромыслом на всю деревню стояли. Это мне моя бабка рассказывала. А сейчас от беседки одни воспоминания остались, разве что сам помост кирпичный, да столбики деревянные от мостка. Пойдёте рыбалить, сами увидите. А на речке Шалунье много раков можно наловить. Их мужики и ребятки малые ловят кто на вентерь, а кто так – голыми руками. Как уж полюбится.
Фёкла Авдотьевна подвела гостей к небольшому земляному валу. В самое его подножье, на глубину человеческого роста, уходила деревянная лестница с неширокими ступеньками и упиралась в дубовую дверь.
– А это у меня погреб земляной. Там у меня маринады да соленья всякие хранятся: капуста квашеная и яблоки мочёные в кадках, помидоры, огурцы. Вареньев и компотов всяких имеется множество.
Основательно ознакомив приезжих с домашней обстановкой и бытом, бабка Фёкла направилась заниматься своими делами, предоставив гостей самим себе. Воспользовавшись подобным обстоятельством, Бабэльмандебский и Чубчик по извилистой лесной тропинке проследовали к пруду.
Место оказалось действительно сказочно живописным, повергнув в неописуемый восторг животрепещущие, утончённые натуры наших героев. Пруд оказался величиной с футбольное поле. В центре его просматривался остов бывшей беседки, а вернее – её площадки. От берега к ней тянулись вертикально поставленные опоры – деревянные сваи, на которые когда-то опирался перекидной мостик. Небо, отражаясь в водной глади, придавало ей неописуемо сочные радужные тона и оттенки. Картина дополнялась множеством белых лилий, усеявших пруд. И вся эта божественная красота была заключена в плотное кольцо берёзовой рощицы.
На берегу, в полузатопленном состоянии виднелась просмоленная лодка, прикованная цепью к деревянному стояку и взятая на замок. Наличие непрекращающихся расходящихся кругов на воде свидетельствовало о вечной, непримиримой вражде и борьбе карася со щукой.
Под действием неизгладимого впечатления от волнительных красот природы Манюня, чуть ли не бегом, кинулся к избе со словами: «Я щас, Иван Абрамыч! Только за инструментом своим сбегаю». Выпустив несколько густых клубов пара, он скрылся в дебрях берёзовой рощицы.
В скором времени Манюня воротился, прихватив с собой переносной мольберт с холстом, складной стульчик, палитру со свежеразведёнными красками и прочие художественные принадлежности. Опытным взглядом художника окинул местность. Оценил наивыгоднейший вариант цветового решения. Определил место своего размещения. Тут же взялся за дело, предварительно наводя контуры будущего творения.
– Всё, Абрамыч, заземляюсь! – торжествующе объявил Чубчик. – А вы уж как хотите.
Иван Абрамыч перечить не стал. Он оставил своего друга наедине с природой. Это предоставило тому возможность не только страдать и изнемогать под грузом свалившихся на них впечатлений. Это позволило ему погрузиться в углублённое, творческое переживание, полное вдохновения и практической целесообразности.
– Ну что ж, а я в таком случае воскрыляюсь, – объявил в свою очередь Бабэльмандебский, – и улетучиваюсь… Так пусть же Красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой…
Тихо напевая, он направил свои стопы в сторону, откуда и пришёл, чтобы занять себя каким-нибудь общественно-полезным делом. Фёкла Авдотьевна быстро очертила круг необходимых работ, поставив гостя в самый его центр. Завтра суббота, банный день. Требовалось произвести заготовку дров для топки печи и бани на завтра. Посетить деревенский магазин на предмет закупки яиц для выпечки деревенского хлеба и пирога с ежевикой.
С поручениями Иван Абрамыч справился достойным образом. Пребывая в деревне, приобрёл дополнительно ящик пива, а у деревенских ребятишек купил ведро раков. Они с удовольствием помогли приезжему доставить его покупки до дому, за что и были поощрены премией в виде энного количества дензнаков.
– Если что, дядя, то мы и ещё можем, – начал было самый главный из них.
– Это мы учтём, мальцы, – не дал договорить Бабэльмандебский. – Ну, а теперь, каманчи, гуроны, делавары, ирокезы! Вперёд – к своим вигвамам!
Ближе к вечеру были наколоты дровишки и собран кузовок ежевики. Вернулся с «посиделок» и Манюня Чубчик. Он остался весьма удовлетворён ими.
В период первого знакомства Бабэльмандебского с Чубчиком тот в своих последних произведениях проводил красной нитью философию теней, их извечную борьбу друг с другом и против третьего лишнего. Это были картины-светотени, например, оттеняющие силуэт коровы на фоне увядающей природы.
Иван Абрамыч считал себя знатоком и ценителем изобразительного искусства. В картинах Манюни его поражала прежде всего насыщенность палитры. Он без конца готов был утверждать и доказывать каждому сомневающемуся, что в его полотнах присутствует отдалённая перспектива, кажущаяся перпендикулярность, постепенно и незаметно переходящая в векторность; что симметрия чудесным образом перекликается с пространством; что воздуха в полотнах становится намного больше положенного; что за последнее время в творчестве его друга, наряду с эмоциональностью и динамикой, стала преобладать некая экспрессия что ли, выливающаяся порой в художественный, психологического характера, экстремизм. Чего только стоило одно лишь художественное полотно Чубчика под названием «Обнажённая в высоких зарослях крапивы». В процессе его первичного созерцания, особенно женским полом, у особо впечатлительных и тонко воспринимающих чувствительных натур, на теле сразу же выступала крапивница, появлялись зуд и жжение всех частей тела.
Или же взять, к примеру, картины «Жующий лимон» и «Пчелиный укус в кончик носа». Ассоциации при их просмотре были одинаковыми и адекватными: обильное слюноотделение, псевдопокраснение и псевдораспухание носа. Были и такие полотна, как «Укол в ягодицу» или «Чрезмерно тужащийся», и так далее.
По глубокому убеждению Бабэльмандебского подобное направление в деятельности Чубчика является гиперболой его художества, при этом, амбивалентность – она как бы предполагает созерцательную полифоничность.
По причине психологической направленности этих картин и исходящей от них угрозы для жизни и здоровья человечества, некоторые слабонервные любители живописи грозились даже прикрыть эту лавочку, чтобы другим неповадно было.
Под вечер с пастбища явились Матильда с Горацием, экскортируемые лохматым псом.
– Это мой Шельмец, – пояснила Фёкла Авдотьевна, рукой взлохмачивая свалявшуюся шерсть зверя, – лучший друг и верный помощник. На зорьке отгонит скотину на пастбище, вечером пригонит обратно. И напоминать не надо. До чего ж, я вам скажу, смышлёный, самостоятельный пёс.
Шельмец в это время недоверчиво, с большой опаской и подозрением, обходил и обнюхивал со всех сторон непрошеных гостей. Он негромко ворчал и пофыркивал, видимо, выражая подобным образом своё недовольство возникновением ряда новых обстоятельств, нарушавших прежний размеренный расклад его собачьей жизни.
Хозяйка в сенях загремела вёдрами, направляясь в хлев к своей Матильде, теребовавшей своим мычанием освободить её от тяжкого молочного бремени. Шельмец успокоился и хозяином стал обходить двор, суя нос свой в каждую дыру. Отдыхающие расположились на лавочке за столиком под раскидистой яблоней, что росла напротив избы.
Только начало смеркаться, на горизонте замаячила фигура деда Пескаря.
– Мир дому твоему, Авдотьюшка, – вымолвил он, поравнявшись с калиткой, – а заодно и гостям твоим.
– Смотри кто к нам пожаловал! – всплеснула руками баба Фёкла. – В какие-то веки! Видать кобыла в лесу сдохла! Сам Макар Макарыч Магарыч, собственной персоналией, явился не запылился. Как там Домна-то поживает?
– Домна? А что Домна? Дай Бог ей здоровья. Намедни упокоилась, сердешная.
– Да что ты мелешь, чёрт старый? Рехнулся что ли? Я её вчерась ещё вечером видела.
– А раз видала, то чего спрашиваешь? Аль не рада моему приходу? А ведь когда-то о том только и мечтала.
– Так когда это было?! Таперича всё это мхом поросло.
– А вот ты мне и покажи конхретно все те места, что мхом поросли.
– Ну взять, к примеру, хотя бы тебя и всю твою стручкообразную фигуру, – огрызнулась Фёкла Авдотьевна.
– А ведь така язвительна, стервоза! – обиделся дед Пескарь. – Все вы бабы, от природы, существа о-очень эгоистичны. Какая же всё-таки в тебе – этакой закавыкой – степень бодючести и кусючести сидит, а?! Ехидна галапагосская!
– Сам стручок! – не осталась в долгу баба Фёкла. – И там, где ему не положено быть, у тебя тоже стручок. Тьфу, смотреть противно. Сморщенный, никчёмный, никудышный.
– Это когда ж ты всё это видела – твою маму в куличи?!
– Когда ты дрыхнул на печи!
– Подглядывала, значит, интересовалась? Со свечой работала.
– Нет, с хфакелом! И молод ты ещё со мной таким тоном разговаривать, сопляк. Ты ещё только под стол начинал ходить, а я к тому времени уже вкушала…
– А чавой-то это ты вкушала?
– А вкушала я плоды своей привлекательности.
– Она как! Ой-ой!
– Вот так. И не ойкай мне тут. Бывалочи этак правую бровь выгну дугой. Левым плечом поведу. Как бы невзначай малость бедро правое оголю. Глядь, а у кавалеров-то моих тут же все пуговицы враз на штанах так и отскакивают, так и отскакивают. Ох, какá была я сексуальна в девках-то, такá уж сексуальна…
– Хватит тень на плетень наводить, Фёкла, – запротестовал дед Пескарь. Ему уже до чёртиков надоела эта бессмысленная перепалка.
– Да я шутю! Нешто гости не понимают?
– Ты нам лучше того, что-нибудь закусить приготовь, – посоветовал дед. – А то я тут вот, ядрён корень, бутылочку первачка с собой…
– Ну, что я говорила? – обратилась Фёкла Авдотьевна к гостям. – Рекомендую: Макар Макарыч Магарыч – ветеран труда, по совместительству – передовой самогонщик и «первахом-наливахом».
– Шоб ты ночью по дороге шла и спотыкалась! – не вытерпел дед Пескарь. – Отцепишься ты когда-нибудь от меня или нет. Неси что-нибудь закусить, коза бодючая. Гости ждут.
– А может в избу пройдём? – предложила хозяйка. – Заодно и повечеряем.
От ужина отказались. Хозяйка быстренько собрала на стол. Выпили по первой, за приезд, закусили.
– За приятное, значит, знакомство! – прозвучал второй тост. Выпили, закусили.
Третий тост опустошил бутылку.
– Хорошо пошла под закусь, родимая! – похвалил Иван Абрамыч. – Пральн я грю, Манюнь?
– Однозначно! – слегка заплетающимся языком подтвердил Чубчик.
– А у меня ещё кое-что есть, – заговорщески объявил дед Пескарь и извлёк из внутреннего кармана старого пиджака чекушку. – Не так много, правда, но всё-таки. Это специальная лечебная настоечка, – пояснял он, разливая её в стаканы. – Рецепт от бабушки по настоятельному требованию моего дедушки. Так помянём же добрым словом наших бабушков и наших дедушков.
Выпили, оздоровились, закусили. Посудачили ещё немного о превратностях быта деревенского, тепло распростились и стали расходиться ко сну. Где-то перебрехивались собаки. Со стороны деревни доносились приглушённые переливчатые звуки гармоники, сопровождаемые залихватскими перепевами молодых голосов и звуками отбиваемой чечётки.
– Ну что? Пора и баиньки, – заявил Иавн Абрамыч. – Пошли укладываться.
– А темень-то какая на дворе, – вторил Манюня. – И небо чёрное, как унтер-офицерский сапог.
Заботливой рукой хозяйки на сеновале давно уже было заготовлено место ночлега в виде разостланного брезента с двумя подушками и стёганым одеялом.
– Благодать-то какая, а, Абрамыч! – умилялся Чубчик. – Умереть, не встать! Где ещё такую найдёшь? Один воздух чего только стоит. У меня аж всё обмякло.
– Это уже плохо! – заметил Бабэльмандебский. – Отвратительное, видать, зрелище!
Гости возлегли на свои ложа и приготовились ко сну. До их слуха доносились звуки вздохов и мерного пережёвывания отрыжки пастбищного рациона, доносившиеся из хлева. Где-то рядом пели сверчки, а за огородом без умолку квакали лягушки. Сквозь небольшое отверстие, зиявшее в соломенной крыше сарая, проглядывал чёрный небесный диск, усеянный мерцающим звёздным бисером.
– Манюнь, а Манюнь! – тихо позвал Иван Абрамыч. – Ты спишь?
– Почти что. Начинаю помалу отлетать.
– Что хотел тебя спросить: ты, случаем, не сомнамбула?
– Нет, а что?
– Да ничего, просто так. Ладно. Спи.
А заволакивающееся паутиной небытия сознание Чубчика почему-то непрестанно преследовали слова дурацкой, всем хорошо известной детской прибаутки: «Ты картина, я портрет, ты скотина, а я нет!»
Мир отходил ко сну. Душа постепенно отделялась от тела и лёгким дуновением возносилась в безбрежные просторы Вселенной.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?