![](/books_files/covers/thumbs_240/giperbola-zhitiya-ili-udivitelnye-blistatelnye-pohozhdeniya-dvuh-ayaksov-102064.jpg)
Автор книги: Владимир Маталасов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
2. Будни друзей. Их нежданная встреча с Монбланом Аристарховичем Кочергиным-Бомбзловским и Павлиной Викентьевной Памперс-Лобызовской
Каждый субъект – хозяин
своего потрясения
(Имярек)
Утро следующего дня было отмечено пасмурной погодой и таким же настроением. Однако, ближе к полудню распогодилось. Солнце уже старалось заигрывать с природой, то появляясь, то прячась за тучкой. Светило, видимо, стеснялось своей откровенной наготы.
Иван Абрамыч и Манюня так и провели первую половину дня в боковых упражнениях, иной раз стеная и охая.
Окончательно разбудил их какой-то непонятный шум, доносившийся со стороны улицы. Иван Абрамыч глянул на настенные часы с кукушкой. Они показывали без четверти час. Он попытался привстать с постели, но тут же ойкнул, согнулся дугой и схватился за поясницу.
– Здоровье – разменная монета: им надо расплачиваться, – с натугой выдавил из себя. – Кажись у меня снова депрессия в пояснице. Знать, сон не в руку.
А явилось ему во сне снова какое-то кошмарное видение. Будто бы он пребывает в каком-то складском помещении среди голых, тощих полок. А среди этих полок бегают упитанные голые продавщицы и один продавец, тоже голый, но худой.
Манюня Чубчик покинул пределы раскладушки и активно считал свои рёбра методом чёса.
– «Каждый раз, как лягу спать,
Комары летают,
И во все места, их мать,
Сволочи, кусают»,
– продекламировал он четверостишие собственного сочинения, будучи весьма озабоченным и возмущённым поведением крылатых вампиров.
– Что там за шум на улице, Абрамыч? – полюбопытствовал он.
– Не по тому адресу обращаешься, – прозвучало в ответ. – Посмотри сам.
– Эк вас согнуло, компанэрос! – посочувствовал Манюня. Почёсываясь и позёвывая, подошёл к открытому окну.
С высоты второго этажа хорошо просматривалось шествие небольшой процессии – преимущественно из представительниц слабого, но такого прекрасного пола, – следовавшей по обочине проезжей части дороги. На самых её задворках семенила неуклюжая фигура древнего, но ещё довольно-таки энергичного старикана, бывшего компартийца, а ныне – общительного общественника, занимающегося на общих началах общими вопросами.
Процессию возглавляла дородная дама бальзаковского возраста. В холёных руках её красовался небольших размеров плакат, гласивший
«Каждому телесериалу по концу!!!»,
поясняющий рядовому обывателю, что перед ним – представители общества любителей телесериалов. Как следовало из других плакатов, они, любители, были крайне возмущены бесконечностью телесериалов, их кровавыми разборками.
Следовавшие за предводительницей другие общественницы – две худосочные особы, – с гордо поднятыми головами несли развёрнутый транспарант с надписью:
«Лучше уж ничего,
чем всего понемногу,
но без конца».
Процессия завершалась плакатом:
«Не позволим!
No passaran!».
– Делать им что ли больше нечего? – проворчал Бабэльмандебский, крадучись к окну косинусом, а разгибаясь подле него отрезком прямой. – Ба-а, знакомые всё лица! – можно было прочесть на его лице. Он знал почти всё население города, пофамильно, а его знала почти каждая дворовая собака.
Жил Иван Абрамович бобылём, в двухкомнатной квартире, во втором этаже старинного жилого здания. Квартира досталась ему в наследство от матушки. Отца своего он вовсе не помнил. А воспитала его, как любил он говаривать, детская комната. Когда его спрашивали, женат ли, отвечал, что был, да весь вышел. Жена с двумя детьми покинула его по причине наличия взаимной перпендикулярности взглядов на жизнь. С собой она прихватила почти всё, что могло двигаться, и перебралась к другу детства Ромуальду Шаловливому. С ним она дружила с незапамятных времён непорочного детства.
Кем только не приходилось ему работать и служить за всю свою жизнь. Был он и мальчиком на побегушках, и грузчиком, швейцаром, и официантом, продавцом, и театральным работником – осветителем..
Когда какой-нибудь словоохотливый собеседник начинал досаждать своими расспросами, касающимися места его работы, он с серьёзным видом отвечал, что работает оператором хренотрона.
– А что это такое? – обычно недоумевал любопытствующий, теряясь в догадках.
– Да это такое устройство, о котором на вопрос – «А что это такое?», отвечают: «А хрен его знает!».
О своей жизни он распространялся с большой неохотой, отделываясь, как правило, безобидной шуткой:
– То – не жизнь, а сплошные многоточия!
Последним местом его работы был производственный кооператив закрытого типа «Эй ухнем!», поставлявший свою продукцию в городской мебельный магазин «С лёгким стулом!» открытого акционерного товарищества с ограниченной ответственностью «Обух и дышло». Должность Иван Абрамыч занимал ответственную, связанную с риском для жизни, но зато высокооплачиваемую. Согласиться на неё отважился бы не всякий. Здесь нужен был человек со стальными нервами и чугунной выдержкой. Его штатная единица так и называлась – «Специалист по громоотводу». Всё вроде бы и правильно: производство с максимальным применением лакокрасочных материалов. В его распоряжение был предоставлен отдельный прекрасно обставленный, оборудованный и оснащённый новейшей техникой служебный кабинет. Всё вроде бы чин-чинарём.
Однако то была лишь внешняя сторона дела. На практике же всё обстояло иначе. Специалисту по громоотводу отводилась незавидная роль «мальчика для битья», или иными словами – так называемого, в подразделениях товарищества, роль «ковёрного». Его прямой обязанностью было являться начальству «на ковёр», за «того парня».
Заправлял всеми делами фирмы, то есть – товарищества «Обух и дышло», шеф, шустрый малый Пендель Криводуй, крутой и бескомпромиссный. Крутой не только на слова, но и на кулаки. Под его руководством трудилась целая орава начальников различных подразделений.
– И вот, только представьте себе, – обычно вёл свой рассказ Иван Абрамыч в кругу неприкаянных друзей, таких, как и он сам, – Вызывает, к примеру, Пендель Криводуй к себе кого-либо из подчинённых начальников. Этот, кто вызывается, в свою очередь звонит мне и посылает к шефу меня вместо себя. Я иду. Шеф, если он не в духе, пытается отвести на мне душу. Надо было быть хорошо подготовленным и в совершенстве знать производство, чтобы суметь выкрутиться из любой ситуации и не заработать лишнего тумака.
Так что в вышеозначенной фирме я лучше других владел производственно-психологической ситуацией, и потому был в большой цене, хотя и не раз оказывался в нокауте. Но меня, главное, ценили, а цена эта была несоизмерима с количеством синяков и ссадин, заработанных мной в процессе общения с начальствующим составом.
Но в один ненастный, пасмурный день – так уж получилось, – я оказался не в силах стерпеть несправедливых упрёков и болевых приёмов со стороны шефа. Контакты не совпали с напряжением, между нами проскочила искра. Фирма сгорела. Сгорело и пожарное училище вместе с пожарным депо, расположенными впритык к ней. Как говорится – цирк сгорел, клоуны разбежались. А Пенделя Криводуя ищут до сих пор, найти не могут…
– Послушай, Моня! Пожрать бы чего, а? Ты б глянул, что у нас там есть в холодильнике.
– Вчера ещё смотрел. Хоть шаром покати: холодно и пусто, как в мировом пространстве.
– Что же делать? – Иван Абрамыч почесал затылок. – Ума не приложу. Может у кого из соседей деньжат занять?
– Да ведь не дадут же, – в полной безнадёге махнул рукой Чубчик. – Кому только не задолжали. Вон, Навлакия Пришпандорина даже грозилась в суд на нас подать.
– Ну, ладно, ладно. Что-нибудь придумаем.
В воздухе повисла недолгая пауза.
– Безысходность определяет внутренний надлом, – нарушив молчание выдал на-гора Чубчик, и что-то тихо прошептал в свой ботинок.
– Хватит, дружище, ныть и сопли на кулак наматывать. Выше голову. У нас с тобой всё ещё впереди, – обнадёжил Иван Абрамыч и промурлыкал: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…». – Так как вся наша жизнь облачена в формы времени, пространства и причинности, одевайся, дружок, и – вперёд. Нас ждут великие дела!
Солнце светило во всю «ивановскую». Щебет пернатых, гул моторов и отголоски трамвайных звонков заполонили улицу. Проехала поливальная машина. Испарения, исходившие от асфальта, приятно щекотали ноздри и будоражили воображение.
Не имея ещё никаких планов на текущий день, Иван Абрамыч Бабэльмандебский и Манюня Чубчик двигались в полный рост, наугад, по одной из шумных улиц.
По левую сторону, через дорогу, располагался магазин «Суши вёсла!», торговавший водным спортинвентарём. Новинкой сезона в нём была подводная надувная лодка, предназначенная для одиночного подводного плавания в водах речных заток, в автономном режиме.
Промелькнула редакция еженедельника «Будь здоров, не хворай!». Всевидящий, проницательный взгляд приятелей привлекло цветастое объявление на одной из металлических дверей. Текс гласил:
Кальсоны шерстяные, ручной вязки.
Фасон-покрой – «Галифе,
выставочный вариант
Только для младших научных сотрудников
и приват-доцентов.
Вход 1 руб.
Брось сюда!
Под объявлением в двери виднелась узкая щель с откидным козырьком. Содержимое текста объявления просто интриговало: что это за невиданная продукция такая, и почему именно для ограниченного контингента работников интеллектуального труда? Любопытство взяло верх. Два рубля из последней пятёрки быстро исчезли в щели. Что-то загудело, щёлкнуло. Дверь сама отворилась и впустила любопытствующих посетителей, после чего сама же и захлопнулась.
Иван Абрамыч и Манюня очутились в длинном, слабоосвещённом коридоре, в конце которого виднелась ещё одна такая же дверь. С правой стороны на стене был прикреплён стрелочный указатель с надписью:
«Проходи дальше!»
Прошли. Открыли дверь. Зажмурились: неведомая сила вытолкнула их на ярко освещённое пространство улицы, параллельной той, с которой они только что пришли.
Небольшая толпа зевак, таким же образом попавшаяся на чью-то удочку, весело загалдела и удовлетворённо-издевательски захлопала в ладошки.
– Мать моя героиня! – только и сумел воскликнуть Иван Абрамыч. – Объегорили, облапошили, к столбу позорному пришпандорили! У-у, авантюристы ушлые!
– Да-а, такие-то вот дела, что прошу не беспокоить! – добавил Манюня.
Они быстенько пересекли улицу и шмыгнули под своды какого-то магазина, подальше от улюлюканья и насмешек, и очутились перед прилавком, заполненным множеством разноцветных, надувных, резиновых шариков. Мужчина-продавец утопал в них, силясь надуть очередной шарик.
Перед прилавком стоял крутой бритоголовый – с чрезвычайно низким лбом, квадратным, скошенным подбородком и густыми, насупленными бровями, – с сынишкой лет шести. Дитя капризничало и желало какой-то особый шарик, но ни один из них не устраивал его. Отец требовал от продавца очередного надутия, показывая огромный кулачище из-под прилавка. Продавец хотел было выразить протест, но услышал:
– Дуй, козёл бубновый, не то моргалы повыкалываю! Понял?!
– Как вам не стыдно, гражданин? Что вы себе позволяете? – попыталась вступиться за продавца пожилая женщина. – Чему вы учите своего ребёнка?
– Без сопливых обойдёмся! – нисколько не задумываясь и не смущаясь, отпарировал папаша. – Ты кто такая?.. Тоже мне. Ишь, инфузория амёбная нашлась.
Женщина как открыла рот, так и не смогла его закрыть от возмущения. У неё перехватило дыхание.
Всё закончилось тем, что капризный бутуз мастерски проколол один за другим три шарика, схватил папашу за штаны и потащил его к выходу из магазина. Продавец упал в обморок, Вызвали «Скорую», констатировали: кислородное голодание и отвезли в больницу.
Тут же рядом, за перегородкой, во внутреннем дворе, располагалось торговое подразделение магазина под вывеской «Сукины дети», где продавались щенки смешанных пород от родителей с древними, шикарными родословными. Правда, глядя на этих недоношенных сукиных детей, почему-то закрадывались большие сомнения в справедливости подобных утверждений. А подтверждались они красочным проспектом с поясняющим текстом:
Только у нас и больше нигде!!!
Новейшие, суперсовременные
породы щенков!
Торопитесь приобрести,
иначе будет поздно!
Предлагаем:
боксёр + спаниель карликовый = кронцшпиль;
доберман-пинчер + пудель йоркширский = штеккербамс;
пети-блё-де-гасконь + чи-хау-хау = бубеншпиц;
сенбернар + болонка = ризеншнауцерблюм;
дог немецкий + чау-чау = шницельзон;
шпиц + бобтейль = чаттануга-чу-чу;
кинг-чарлз-спаниель + као-де агуа = ха-ха-ха;
фокстерьер жёсткошёрстный + муди = фейерверкбах;
такса + легавая = цупельшток.
Изнемогая от жары и голода, хватив на оставшиеся деньги по кружке кваса из автоцистерны, приятели принялись рассуждать, чем бы им заняться и куда направить стопы свои. Пока они терялись в догадках, мимо, сверкая чёрным лаком и блеском никеля, прошуршала «автопродлёнка» и остановилась подле парадных дверей ресторана «У самовара» отеля «Знай наших!». Швейцар в парадной ливрее, выросший словно из-под земли, услужливо отворил тяжеловесную дверку лимузина. Из утробы его молодцевато выскользнула низкорослая фигура старичка, одетого по последнему слову моды. Протянув руку в кабину, он извлёк на свет божий прекрасное изваяние в лице царственной молодой особы. Казалось, на голову её был выплеснут целый ушат драгоценностей. Она вся сверкала бриллиантами и светилась неоновым светом. Улыбка с ямочками на персиковых щеках не сходила с её лица.
Со стороны можно было предположить, что это дед с внучкой. Однако, это была пара, связанная любовными узами, в которой Бабэльмандебский узнал своего давнего друга Монблана Аристарховича Кочергина-Бомбзловского и примадонну городского театра Павлину Памперс-Лобызовскую. Ухажёр небрежно сунул в нагрудный карман ливреи вытянувшегося по стойке «смирно» швейцара бумажную ассигнацию неизвестного достоинства. Дама взяла его под ручку.
– Монбланушка! Ты ли это, старина?! – радостно воскликнул Иван Абрамыч, быстрой рысцой – переходящей в галоп, – приближаясь к вновь прибывшим с распростёртыми объятиями. – Вот так номер! Сколько лет, сколько зим! Обалдеть!
Тот, видимо, тоже признал в приближавшемся своего старого приятеля и выпростал вперёд руку для предстоящего мужского рукопожатия.
– Дай облобызать тебя, верный товарищ мой, друг сердешный! – и Иван Абрамыч на ходу заключил в ладони свои руку старца.
Но тут случился казус. Бабэльмандебский, по причине заплетения ног, споткнулся и, не выпуская руки Монблана Аристарховича, брякнулся оземь, потянув за собой и старца и спутницу, державшую его под руку. Завершающей сценкой встречи было мелькание в воздухе высоких, тонких каблучков чёрных, лакированных туфелек и вознесение небольшого облачка пыли над тремя – один на другом, – телами: Иван Абрамыч снизу, Павлина наверху.
– Фу, чёрт! – выругался Кочергин-Бомбзловский. – Ну, ты, брат, и скотина! Разве можно так обращаться с дамой?
А та, как ни в чём не бывало, уже стояла на обеих и делала вид, что созерцает что-то там, в небесах.
– Пардон, Павлина Викентьевна, пардон! Видит Бог, не хотел. Так уж получилось, – засуетился Иван Абрамович. – От великой радости всё это, что имею честь лицезреть вас и лишний раз убедиться в вашем полном здравии и благополучии. Обязан заметить, что цвет ваших туфелек прекрасно гармонирует с цветом ваших коленок. Вы – бриллиант на золотой россыпи жизни, и не ругайте меня почём зря. Давайте-ка я вас отряхну, – и он прошёлся рукой по тому её месту, на котором обычно сидят.
– Ой! – ойкнула та от неожиданности. – Вы всё такой же, как я посмотрю, шалунишка и баловник, Иван Абрамович, – мастерски уклоняясь от руки Бабэльмандебского, заметила Павлина и погрозила ему пальчиком.
Тот, поймав её ручку, прошёлся быстрыми, мелкими поцелуями от браслета до плеча. Павлина зарделась и, как говорится, вся растаяла, образовав под собой лужу. – Ну, полноте вам, старый проказник! – кокетливо прозвучало соловьиной песней. – Познакомьте же нас, наконец-то, с вашим приятелем.
Манюня Чубчик смиренно стоял в сторонке на расстоянии десяти локтей и носком ботинка смущённо ковырял асфальт.
– Оне стесняются, – пояснил Иван Абрамыч, и добавил: «Манюня! Подойди же сюда. С тобой познакомиться желают».
Тот скромно, но с достоинством, подошёл, представился.
– Наш отечественный Винсент ван Гог, Пабло Пикассо, Леонардо да Винчи, – последовало краткое пояснение. – Шедевров, равноценных «Ночному кафе», «Гернике», «Джоконде» или «Тайной вечере» создать ещё не успел, но уже где-то, я вам скажу, на подходе к истине. Так что прошу любить и жаловать, несмотря на наш непрезентабельный вид. Простота манер, скромность, отрешённость – наиболее характерные черты, свойственные молодым титанам изобразительного искусства и философическим, жизнеутверждающим натурам. А удел гения – прижизненная нищета и непризнание…
В воздухе повисла временная пауза, воспользовавшись которой Бабэльмандебский успел шепнуть на ухо Кочергину-Бомбзловскому:
– Послушай, Монблан Аристархович! Не откажи в любезности, одолжи, брат, на правах старой дружбы, пару сотенных: полное безденежье. При случае, верну.
– Изволь, Иван Абрамыч! Для лучшего друга – всегда. – Он извлёк откуда-то внушительных размеров портмоне, отсчитал пять сотенных и сунул их в руку просителя. – На! Вернёшь, когда посчитаешь нужным… Да, вот ещё что. Сегодня у меня в двадцать нуль-нуль намечается небольшая вечеринка. Собирается, так скть, местный бомонд. Приходи, батенька, и друга своего прихвати. Только уж приоденьтесь, приведите себя в божеский вид, а то смотреть на вас противно. Вот вам визитные карточки. Всё, пошёл, меня дама ждёт.
Иван Абрамыч стоял как вкопанный, с открытым ртом, и смотрел вслед удалявшемуся под своды увесилительного заведения – под-ручку с прекрасной особой, – старинному другу, до недавнего времени такому же бессребренику, как и он сам, а теперь, видимо, умело вписавшемуся в удачливейший зигзаг судьбы. Швейцар же удалился величественной походкой с горделиво поднятой головой, с подобающим достоинством захлопнув за собой парадные двери.
Понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя.
– Ну и дела-а! – стряхнув оцепенение, наконец-то выдавил из себя Бабэльмандебский. – Уму непостежимо! Монблан, в таких видах, при таких обстоятельствах и возможностях… Он ли это?
Иван Абрамыч отлично знавал и Павлину и Монблана Аристарховича ещё по работе в городском музыкально-драматическом театре, где когда-то служил театральным осветителем. Первая порхала балериной, числившейся в примах. Кочергин-Бомбзловский, прозябавший в артистах второй весовой категории, подвизался там же, на главных второстепенных ролях в амплуа третьих любовников. В спектаклях, «на стороне», ему любезно доверяли играть роль «колобка» и «ветра в поле». Но… когда это было! Монблан давно уже расстался с театром и года три-четыре пропадал неведомо где.
Павлина?.. А что – Павлина! Это она сейчас такая гладкая уважительно-предупредительная. С её уст, казалось, так и готова была сорваться фраза: «Мне так хорошо, что даже плохо!». Кстати, любимым её изречением было: «Испытываю необходимость питать пристрастие к отвращению!». А это ведь по её милости, его – Ивана Абрамовича Бабэльмандебского вытурили из театра: во время спектакля посветил, видите ли, не туда, куда надо. Павлина раскапризничалась, закатила истерику, симулировала обморок. Результат: его попёрли из храма Мельпомены и Терпсихоры в три шеи, без отпускных и выходного пособия.
В этом году у Павлины последний театральный сезон. Годы! Как-никак, тридцать пять стукнуло. Уже так не попрыгаешь-не поскачешь, не повертишься-не покрутишься. Но как бы там ни было, прощальным гастролям предстоит быть пышными: это он, Иван Абрамович Бабэльмандебский, обещает.
И всё же. Сцена – понятно! Но что их – Монблана и Павлину сблизило и объединило на жизненной стезе? Вот вопрос.
– Ну и женщина, Абрамыч! Эмансипэ! – восторженно произнёс Манюня Чубчик. – У неё совершенная конструкция. Создавал её, видимо, талантливый архитектор. Не зря ведь говорится – вернее я так думаю, – что хранители генеалогического древа, занимающиеся, в свободное время, воспроизводством потомства, муж – архитектор, жена – прораб.
– Да Бог с ней, Манюня! Главное, мы спасены, – потрясая в воздухе пачкой купюр, ликовал Бабэльмандебский. – …не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым…
Ну а этот, друг ваш, Монблан, – не унимался Чубчик. – Каков, а?
– Да-а. Джентльмены, к счастью, ещё не перевелись. Не то, что тот, крутой, в магазине со своим оболтусом. Ведь – быдло! Ты его ряди хоть в смокинги, хоть во френчи, да хоть и в тогу министра, а всё равно из них так и будет переть быдло, – рассуждал Иван Абрамович, будучи уже дома и приводя свой выходной костюм в порядок. – А джентльмен – его хоть в лохмотья дырявые ряди, – так его за версту видно: манеры, брат, обхождение, науки разные, мысли философические, и прочие причиндалии.
– Вот и я того же мнения о вашем друге.
– О Монблане что ли? Да как бы это тебе мягше выразиться: если в принципе, то он тоже – джентльмен, но какой-то вроде бы быдловатый что ли. Ты не находишь? К слову, запомни на будущее, – продолжал Иван Абрамыч. – Если у тебя вдруг, когда-нибудь, возникнет непреодолимое желание просочиться в ряды великосветского общества, повстречайся, как бы невзначай, с одним из его представителей, и спроси: «А не найдётся ли, уважаемый, в вашей домашней библиот (э) ке что-нибудь из Зигмунда Фрейда?». Или же: «А не читали ли вы случайно, батенька, Зигмунда Фрейда о причинности пространства и времени? Нет? Ну как же так можно?!.. Рекомендую, батенька, рекомендую. Непременно почитайте, не пожалеете». И этим всё будет сказано. Этого вполне достаточно, чтобы сузиться и вырасти в глазах истеблишмента на пятнадцать сантиметров в высоту…
За час до предстоящей вечеринки оба были уже готовы влиться в мирскую круговерть высшего общества. Заминка произошла лишь со штанами Манюни: они оказались ему слишком широкими, а лишнего ремня под руками не оказалось. Однако, он быстро нашёлся, прикрепив штаны с помощью верёвочки к пуговице пиджака, с внутренней его стороны. А в общем-то как представители порядочного общества выглядели они вполне достойно и убедительно.
– Послушайте, Абрамыч! У меня предложение: а не ублажить ли нам себя в ресторане, перед вечеринкой, лёгким ужином при свечах?
– Зачем?
– Порадуем посетителей.
– Да ну тебя, оболтуса. Вечно что-то придумаешь
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?