Читать книгу "Из дневника Василия Трубкина, человека во всех отношениях порядочного и честного"

Экспромт

Солнечные лучи толстым слоем намазались на воды Медведицы. Сливочный рассвет придал Ване вдохновения. Абрикосов впал в меланхолию, в нормальное творческое состояние. Поэтом Ваня себя не считал, но иногда тискал в газету, где работал, свои стишки, хотя и числился в новостном отделе. Главный редактор Иван Аркадьевич крутил над Ваниными ямбами и хореями мясистым носом, чесался и, как правило, говорил: «Стихоплет из тебя, Абрикос, как из змея-Горыныча пожарник». Однако стихи печатал, потому что сам когда-то переболел «поэтической ветрянкой». К тому же, отдельные строчки задевали его циничную журналистскую душу. Одна пуля в десятку – уже успех.

Ваня перезабросил поплавок в зеленую августовскую воду. В отражении его лица покачивались белые кувшинки, оседланные толстобокими стрекозами. Ровесники динозавров, а изменились только в размерах, стали меньше. Вот и я такой же, – грустил Абрикосов, – никакого творческого роста.

За ручьем, на высоком дереве что-то не поделили вороны. У Вани родился экспромт: «Сосны вбили в облака вековые кроны. На поломанных ветвях подрались вороны».

Ну, подрались и подрались, с кем не бывает? Чепуха все это.

Поплавок не подавал никаких признаков жизни. Хоть застрелись. Забросил ближе к ручью. Дернуло. С крючка снял траву, уруть мутовчатую по-научному.

Кругом одна уруть зеленая. А кому-то и везет, вон чайки веселятся. Снова осенило. «Стая чаек из реки окуней ворует. Под кувшинками лещи чмокая, жируют».

Так себе. Ваня подтянул поплавок к самому мостку. Без толку. Ха, везет не только чайкам. Птицы, кстати, прямые потомки динозавров.

Посредине реки, перед осоковой бровкой трое мужиков в лодке вытаскивали сети. Рыбы было много. Она билась, сверкала серебряной кольчугой.

А это кто? Старый знакомый, бобер Васька. Живет в хатке у дальнего ручья. Местные мужики, какой год грозятся пустить его на шапку, однако не трогают. «Аккуратно, не спеша, бобр плывет по делу. Браконьеры тянут сеть нагло и умело».

Конечно браконьеры, кто же еще? Рыбнадзора на них нет. Поплавок некуда забросить. Кругом сети. А рыбка бы не помешала. Что там у них, щука? Закоптить бы такую рыбешку к приезду Бабочкина.

Феликс Бабочкин, коллега из криминального отдела, обещал прибыть вечером на теплоходе «Москва». На Медведице он еще ни разу не был. Абрикосов купил дом в полузаброшенной деревне на живописной реке лет пять назад, но после развода с женой, приезжал сюда один. От столицы не близко, но природа перечеркивала все минусы, превращая в плюсы.

Наконец, клюнуло. Потащило под воду, будто потянуло рукой. Ваня ловил часто, но ловить не умел. Прикусил губу, сгруппировался. Подсечка! Дернул вверх. Река закипела, забурлила, взметнулась водяным столбом. В каскаде брызг – коричневое, лоснящееся туловище. Васька! Да еще с окунем в зубах. От окуня тянулась леска.

Бобер много раз проплывал рядом с Ваниным поплавком, неожиданно выныривая в двух метрах, но на крючок еще не попадался. Со страху Абрикосов выпустил удочку, поскользнулся на кривом мостке. Сел на гвоздь. От боли разозлился.

– Отдай рыбу, крысёныш!

Сделав плавный круг, Васька хлопнул по воде хвостом, еще раз обрызгав Абрикосова, нырнул. Леска натянулась, потом ослабла. На поверхности появился окунь с обгрызенным хвостом.

На всю реку заржали браконьеры.

Неприятно показаться смешным, тем более перед незнакомыми людьми. Свои-то тебя давно знают, не порисуешься. Потер уколотый зад. Неожиданно сочинил: «Тучей вьется над водой суетная мошка. Я присяду у воды, отдохну немножко».

Мошка, хороша мошка. Чуть сердце не оборвалось. А вы посмейтесь. Номер лодки хорошо виден. Завтра позвоню в Рыбнадзор.

Ваня знал, что никуда звонить не будет. Могут и дом спалить. А так хочется, чтобы все соблюдали законы!

Да, мы, русские мыслим, как европейцы, а поступаем, как азиаты. Потому и на гербе две головы – обе в разные стороны.

Пусть смеются. Разделся, прыгнул воду, поймал скользкого окуня. Не сазан, конечно, но Бабочкину и такого хватит. Тоже дамский угодник, после развода одной китайской лапшой питается. Кажется, прикусил окушка бобрик. Как бы заразу не занес. Ничего. Иммунитет крепче будет.

Больше не клевало. Да и какой клев, когда солнце почти в зените. Пошел к соседу Борьке Моргунову, купил пару увесистых лещей. Борька тоже браконьерил, но ночью, маскируясь. Выплывал на байдарке. Однажды, под луной, столкнулся с рыбинспекторами. Финскую «трехстенку» проверить еще не успел.

«Сети сдавайте, – без предисловий потребовали инспекторы, – протокол будем составлять». «Спортом занимаюсь!» – засветился в ночи от праведного гнева Моргунов. «В вашем возрасте только за кладбищенские команды выступать, почему тогда в плавсредстве рыба, чем ловили?»

Боря совсем забыл про судака, которого собирался отнести сожительнице в соседнюю деревню. И спиннинга для отвода глаз не взял.

«Удочкой».

«Предъявите снасти и документы на байдарку заодно».

Хитер был Боря и отчаян. Недаром служил на Балтфлоте. Встал, широко, демонстративно перекрестился и упал головой в воду. Вынырнул, заорал на всю реку: «Тону, помогите, плавники сводит!»

Инспекторы Моргунова, разумеется, вытащили. Тот сразу же заявил: «Скажу, вы меня утопить хотели, не отвертитесь. Синяки на руках сейчас в травмпункте зафиксирую».

До ближайшей больницы было верст сорок, но инспекторы озадачились. Сплюнули, оттолкнули байдарку, что та чуть не перевернулась, убрались восвояси.

До приезда Феликса оставалось несколько часов. Ваня натер лещей крупной солью, приправой, перцем. Через час опустил в подсоленную уксусную воду, добавил в рассол пару пучков укропа, лист сельдерея. То, что надо. Замочил ольховую щепу. Обычно подготовка к таинству копчения доставляла ему неизъяснимое удовольствие. Сегодня же он делал все на автопилоте. Меланхолия. К тому же браконьеры разозлили.

Теплоход «Москва» задержался. Когда все же подошел к ржавому причалу, ухнул, покачнулся, будто сел на дно, издал протяжный гудок, похожий на стон. На корме засуетились бабки с сумками, по-деловому загомонили мужики, радостно запрыгали дети. Матросы бросили трап прямо на песчаный берег. Одно название – причал. Десяток ржавых труб в разные стороны и железный лист между ними.

За ситцевым старушечьим платком улыбался Феликс. Вдруг, за его плечом выросла хмурая физиономия Димы Менделеева. Ваня его не приглашал, но был рад. На Димином лице трудно было когда-либо встретить улыбку и если знакомые приставали с вопросом «что случилось», всегда отвечал одно и то же: «с рождения такой».

«Дурак, – советовал Ваня, – говори – ум порождает печаль».

Феликс ткнул большим пальцем в нос Менделееву:

– Увязался за мной аки банный лист. Не трепещи, мы кумулятивных снарядов не брали. Да сдержит слово сказавший!

С недавних пор вся редакция перешла на легкие напитки. После четырех «телег» из вытрезвителей и огромного штрафа за разбитое антикварное зеркало во время корпоративной вечеринки, Иван Аркадьевич собрал всю «труппу», ударил кулаком по столу: «Или я или водка». Сотрудники почесали языком о небо, но присоединились к многоголосой здравице в адрес Главного. «Ну, так вот, – подбоченился Иван Аркадьевич, от которого несло этанолом, – все напишут расписки, что крепче пива ничего в рот не возьмут. И в ограниченных количествах! Нарушивший клятву будет морально уничтожен. Дело не только в чести, но и в совести. Да сдержит слово сказавший!»

Феликс полез обниматься, будто не виделись со времен всемирного потопа. Сдержанный Дима изобразил что-то наподобие улыбки, протянул сверток.

– День рождения зажал, а коллектив о тебе помнит. Потом развернешь.

Аромат коптившейся рыбы разливался по всей деревне. На участке вообще пахло как рыбозаводе.

Не дожидаясь разрешения, Феликс поднял крышку коптильни, подавился едким дымом.

– Кх, думал, друзей стерлядкой встретишь.

– Осетровые у браконьеров, лещами обойдетесь.

Пива было много, но как всегда его оказалось мало. Пришлось Ване лезть в погреб за самогонкой. «Сдержит слово сказавший!» На прошлой неделе выменял у Борьки пару бутылок сивухи на старое удилище.

– Не упоминай Аркадьевича всуе.

– Почему такой грустный, Ваня, – захмелел неулыбчивый Дима, – творческий червяк точит? Прижми его, все равно не прокормишь.

– С утра мучает, – Абрикосов забросил в калиновые кусты рыбий хвост. Поперхнулся очередной неожиданной рифмой: «Жизнь кипит, повсюду смысл, целеустремленность. Никого не тяготит на душе никчемность».

– Это серьезно, – поморщился Феликс. – Видимо, проблемы на личном фронте. Кстати, у тебя в деревне девушки есть?

– Зачем тебе девушки! – съязвил Менделеев, – В твоем возрасте вполне хватает тех, что приходят в эротических снах.

Феликсу недавно стукнуло тридцать, Дима был всего на год его моложе.

Обглодав спинку леща, Ваня скрипнул зубами:

– Браконьеры настроение испортили.

Под вторую бутылку рассказал про свой утренний пассаж. Сотрудник криминального отдела газеты щелкнул суставом указательного пальца.

– Правильно сказал премьер, вешать нужно коррупционеров и всяких иных расхитителей социалистической собственности.

– «Не наш метод», – продолжил цитату Дима и уже от себя продолжил, – вещать утомительно. Нужно стрелять на месте, как бешеных ежиков.

– Ежики почти все бешеные, – заметил Абрикосов, – патронов не напасешься.

– Ничего, в «совке» живем, этого добра на всех хватит. Кстати, взгляни на подарочек.

Ваня развернул тяжелый сверток, вынул коробку, на которой был изображен револьвер. Содержимое соответствовало рисунку. В руке вороненой сталью заиграл револьвер системы «Наган» образца 1895-го года. На березе каркнула ворона, сверкнув не менее черным глазом.

– Вещь! – обрадовался Ваня. – 1937 год. Еще с заводским номером. Жаль, что сигнальный.

– Дай тебе настоящий, ни одного браконьера не останется.

Абрикосов вставил в каморы барабана золотистые патрончики – капсюли. Но тишину нарушать не хотелось.

– Пошли на Мельничный ручей окуней ловить.

До Мельничного залива было километра полтора. Можно добраться и по реке, но старая резиновая лодка давно прохудилась, поэтому Ваня не доставал ее из сарая уже года два. На Мельничном нерестилась возможная рыба, ловить там разрешалось только на один крючок. Сам залив или, как говорили местные, «ручей», густо порос камышом. Подойти к нему с берега, не зная тропы, было тяжело. Ване эту тропинку показал местный лесник Валька, с которым он нещадно лечил водкой нервы в процессе развода с женой. До и после тоже.

Накопали червей, взяли удочки. Абрикосов засунул револьвер за пояс. «Там проверим».

Пробираясь сквозь камыши, подняли тучи термоядерных комаров. Они кусали словно осы, а побрызгаться репеллентами забыли.

Бережок оказался мизерным, троим явно не развернуться. Дима засучил джинсы, чертыхаясь, прямо в сандалиях, по колено в воде, полез куда-то в сторону. Скрылся за зарослями.

– Здесь хатка бобровая! – радостно крикнул он через минуту. – Рядом ловить буду.

– Смотри, чтобы бобер твои причиндалы с рыбьими не перепутал, – отозвался Феликс. – Гляди-ка.

На противоположной стороне, ближе к реке, мужики забрасывали с лодки сети.

– Те же, – вздохнул Ваня, – и сюда добрались. – Пугнуть что ли?

Вынул «Наган», лихо раскрутил барабан.

– Спрятаться надо, эффектнее будет, – одобрил идею Феликс. – Горсть камней в реку кину, а ты стреляй, получится, будто настоящими патронами.

Затаились в камышах, только невидимый за растительностью Дима что-то бубнил, плескал о воду удочкой.

Иван взвел тяжелый курок, прицелился сквозь стебли как из боевого Нагана. Феликс швырнул камни. Заткнул уши.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Даже слабый звук по тихой реке разносится на многие километры. Жевело в сигнальном револьвере хлопало так, что, казалось, палят из Большой Берты. Рядом взметнулись цапли, в лесу захрюкало, затрубил охотничий рожок. За кустами послышался Димин вскрик, что-то тяжелое упало в воду.

– В Димона попал! – в шутку или всерьез заорал Бабочкин.

Выскочили на берег, ломонулись через камыши.

Рядом с бобровой хаткой вяло барахтался Менделеев. Голова его находилась под водой, правую ногу густо обвивала черная уруть. Показалось улыбающееся лицо.

– Предупреждать надо. Споткнулся с испугу.

– Добавь-ка ему еще, – посоветовал Феликс, – всю рыбу распугал.

Повторять дважды не пришлось. Весь день Абрикосова терзали экспромты. Направил ствол на коллегу.

Ба-бах! Ба-бах!

– Теперь тони, сволочь.

– О! – произнес страдальчески Дима, пошел ко дну.

– И я хочу, жарко, – обрадовался Феликс.

Ваня быстро перезарядил револьвер.

– Вставай к хатке.

– За браконьерство и нарушение корпоративной клятвы!

На Бабочкина Ваня не пожалел четыре патрона. Феликс взмахнул руками и вслед за приятелем погрузился в пучину. Падая, за доли секунды успел подумать: почему Димка так долго не всплывает?

Вода в Мельничном заливе глубока и прозрачна. Увидел на дне Димку с надутыми щеками, выпученными, как у жареного карася глазами. Менделеев дергал правой ногой, не мог высвободить ее из основания бобровой хатки. Ни туда – ни сюда.

Зацепился, Ихтиандр, – мысленно сплюнул Бабочкин. Сам он плавал неплохо, но дайвингом, конечно, не увлекался.

Оттолкнулся руками, поднырнул. Дернул за Димину ногу. Из приятеля пошли мощные пузыри. Видимо, ругался. В коряге застрял Менделеевский штиблет. Попытался расстегнуть пряжку. Не поддалась. Ногу что ли ему перекусить? Будет как Маресьев на протезах.

И тут из подводной арки показалась огромная, страшная морда. Раскрыла пасть, обнажила гигантские передние резцы. Саданула хвостом по переплетенным стволам и веткам.

Оба «подводника» закричали в голос. Феликс вылетел на берег первым, налегке, Дима с обломком коряги на ноге.

Их спокойно поджидал, раздевшийся до трусов Ваня. По-прежнему с револьвером. Дулом указал на быстро удаляющуюся по реке лодку. Брошенные впопыхах браконьерами сети, переплелись поплавками. Покачивались на волнах бесформенной, серой массой.

– Хороший экспромт, – дунул на край ствола Ваня, пропел: «Только пуля казака во степи догонит…»

– Даже выстрел холостой дурака прогонит, – добавил Феликс. – Корягу с Димки сними. Еще немного и с этой палкой его хоронить бы пришлось.

Услышав про бобра, Ваня рассмеялся:

– Совсем забыл, что Васька здесь квартирует. Это он, точно.

Из воды показалась широкая звериная физиономия, поводила носом, презрительно фыркнула.

– Ну и друзья у вас, – наконец отдышался Менделеев, – пошли лучше водку пить.

Один в один

Медицина – все же чудесная вещь. У Коли Упряжкина ничего не болело, до тех пор, пока ему не сделали УЗИ и не обнаружили маленький кальцинат в правой почке. Кальцинат как кальцинат, сидит себе никого не трогает, таких миллиарды в почках граждан и ничего. Нет, надо было выписать Коле мочегонные средства. С тех пор и пошло и поехало.

Сначала заныла оккупированная кальцинатом почка, потом забарахлила поджелудочная, ее поддержал желчный пузырь, наотрез отказавшись сокращаться, как положено, а уж там свое веское слово сказала и печень, взяла и увеличилась до неприличных размеров, изменив внутреннюю структуру. И уже через год Упряжкин таскался в районную поликлинику почти каждый месяц.

Реальной помощи, конечно, не получал, но нужно же человеку куда-нибудь пойти, когда у него болит то там, то здесь. Посещал и частные клиники, однако быстро понял – плати не плати нашим медикам – результат один, разве что за деньги вежливо разговаривают. Хотя тоже, как с идиотом.

В очередной раз заболело в боку. На этот раз в правом. Лечащая врач ушла в отпуск, пришлось записаться к терапевту, у которой был полгода назад.

Ярко крашеная пожилая блондинка тучного вида, откинулась на спинку стула, уставилась на Упряжкина, будто он был голый.

Ирина Евсеевна Горная была похожа на вулкан, готовый в любую секунду выплеснуться раскаленной лавой.

– Куда же вы пропали, Сиракузов? Я вас уже два месяца жду. Сдали анализы, и растворились.

Коля поерзал на стуле, откашлялся:

– Видите ли, Ирина Евсеевна, я не Сиракузов. Моя фамилия Упряжкин, был у вас как-то. Забыли?

– Да как не Сиракузов?! – возмущенно сняла с носа золотые очки врач. – Я же не страдаю склерозом. Вы Сиракузов и есть, точно.

Она тяжело оторвалась от стула, полезла в шкаф, долго рылась в карточках.

– Вот, – хлопнула Горная по одной из них, – результаты анализов: пиелонефрит обеих почек, гипертрофия надпочечников и левого желудочка, в крови повышен билирубин. Нужно срочно принимать меры, а вас нет.

Тяжело сглотнув и помяв больной бок, Коля вежливо повторил, что он никакой ни Сиракузов, а левый желудочек у него в полном порядке, ЭКГ делал в начале месяца.

Терапевт засопела широким носом, из которого пробивались черные кустики, сузила шоколадные глаза.

– Да? – недоверчиво спросила она. – Но вы же Сиракузов?

– Ну не Сиракузов я! – не сдержался Коля и тут же сбавил тон – так с врачами нельзя, обидятся, вообще лечить перестанут. – Вы, вероятно, ошиблись.

– Не Сиракузов, странно. А один в один. Вы, наверное, его брат. Ну, конечно, иначе и быть не может.

– У меня нет братьев.

– Как же нет, когда вы тут и словно сиамский близнец.

Упряжкин пожалел, что пришел к Горной. Стал невольно соображать, уж не утаила ли от него чего мама. Да нет, матушка была вполне порядочной женщиной. Сказала бы. Сестра есть, в хоре поет, а никакого брата никогда в глаза не видел.

– У меня феноменальная зрительная память, – сказала, как отрезала Горная, – кого увижу, никогда не забываю, каждую морщинку на лице помню.

Да уж, попал. Может, согласиться, что есть брат, тогда отстанет?

– Ну, не знаю, – с трудом выдавил из себя Коля, идя наперерез самому себе. – Немного странно… так воспринимать. Но, возможно, и есть брат. Все мы братья. Ученые говорят, что вообще все люди – родственники в восьмом колене.

– А, ну вот, обрадовалась Ирина Евсеевна. – Брат. Вижу, что одно лицо, а вы мне рассказываете. И тоже там служите?

– Где? – сглотнул тяжелую слюну Упряжкин.

– На Лубянке.

Сглотнул опять, и резко пронзило слюнную железу. Этот придурок Сиракузов с обвисшими почками служит в ФСБ, а ходит в районную поликлинику. Ему что ведомственных эскулапов мало? Но Горская ответила на его вопрос.

– Говорит, только вам доверяю. То есть, мне, – гордо выпятила она живот. – Буду, говорит, ранен в засаде и то к вам приползу, потому как вы, говорит, врач от бога. Во как! А я из последних сил выбиваюсь. Знаете, сколько в день пациентов принимаю? Тьму печенежскую. И все настырные, все норовят голову заморочить. А зарплата мизерная. Значит, вместе с братом и на Лубянке. Династия.

Можно, конечно, сказать «да», размышлял Упряжкин, этим дело и закончится, но вдруг вскроется обман? От фээсбешников не спрячешься. По подвалам затаскают. Нет, ну их в баню и Ирину Евсеевну туда же. Дождусь своей врачихи.

Выбитой из колеи Коля даже не догадался показать медицинскую карту со своей фамилией, которую держал под мышкой.

– Знаете, я лучше пойду, – начал подниматься Упряжкин, но в дверь кабинета так громко и настойчиво постучали, что он невольно опустился на место.

Не дожидаясь приглашения, внутрь ввалился круглый и масляный, как жареный блин дядя с несимметричной, конусообразной головой. Был он кривоног и плешив. Упряжкину его череп напомнил перезревшее куриное яйцо, с которого счистили не всю скорлупу.

– Я за анализами, Ирина Евсеевна, – выпалил мужик. – В очереди, сами понимаете, дожидаться не могу, служба.

Горная всплеснула руками:

– Ну, вот и главный Сиракузов! Я же говорю, одно лицо.

У Коли задергалась икроножная мышца. Куда попал? Сходство между мной и этим куриным выкидышем, как между космическим кораблем и арбузной коркой. Врачихе к психиатру надо.

– А мы тут с вашим братом мило беседуем, – извергала Ирина Евсеевна засахарившимся вдруг голосом. – Как и вы неугомонный, на службу заторопился. И что с вами делать, контрразведчиками? Ох, жизнь.

И пропела тяжелым басом: «Наша служба и опасна и трудна…»

– С братом? – начал на глазах терять последнюю скорлупу Сиракузов. Съежился, ноги согнулись поврежденным колесом. – А-а-а, – то ли выдохнул, то ли произнес мужик и вылетел из кабинета.

– Надо же, – почесала под мышкой Горная. – Братья, а на людях друг друга не признают. Вот служба, не позавидуешь.

Выйдя из кабинета, Упряжкин не оглядываясь, заспешил к выходу. Ну, учреждение, Белые столбы отдыхают.

На улице, у газетного киоска нос к носу столкнулся с Сиракузовым. Тот тер ржавой ладонью мокрую шею, от него пахло прогорклым маслом.

– Слышь, товарищ, – выкатывал слезливые глаза фээсбэшник. – Я не хотел обидеть вашу контору, ей богу. Как Горная сказала, что вы мой брат, сразу понял, что за мной пришли. Не надо меня забирать, я не со зла, готов дать признательные показания. Добровольно. Ну, переборщил, с кем не бывает. Ну, рассказал врачихе, что лично обменивал Луиса Корвалана на этого, как его, хулигана Быковского, что в мае всю резидентуру английскую в Москве накрыл. Она же дура, ничего не понимает, а мне лечиться надо. У меня пиелонефрит и сердце болит. А кто в районной поликлинике с простым человеком возиться будет? Отпустите домой, пожалуйста, я больше не буду. Честное слово.

Ах, вот оно что, братец, подумал Упряжкин. А заход неплохой. Мне и в голову не приходило представиться каким-нибудь спецагентом или научным светилой сверхсекретного института. Хорошая мысль. Спасибо за науку. А Горная действительно полная дура, надо на нее главному врачу нажаловаться. Или не стоит, может, пригодится раз такое дело?

– Что же ты у врачихи два месяца не был? – строго спросил Коля.

– Запой, обычный бытовой запой. Больше не буду.

– Ладно, иди, хрен с тобой. Погоди, а как врач эта Горная, способная?

– Талант, как есть природный талант. Если бы не она, давно помер.

– Пить меньше надо.

– Понял, больше не буду.

На следующее утро Упряжкин даже стучать в кабинет Ирины Евсеевны не стал. Ввалился, расправил грудь, еле заметно кивнул:

– Привет, я на службу опаздываю, мне ждать некогда. Мероприятие серьезное намечается, возможно, с тяжелыми последствиями.

Горная тут же прогнала перепеченую жизнью и возрастом бабку, взглянула преданными глазами:

– Понимаю. А я вас сразу узнала. Вы Козырёчкин, Афанасий Афанасьевич. У меня память феноменальная.

О, боже! вздохнул Упряжкин, ну а этот-то тип в кого себя записал?