Читать книгу "Из дневника Василия Трубкина, человека во всех отношениях порядочного и честного"

В воскресенье, после полудня Костя посмотрел на себя в зеркало, ужаснулся, принял на грудь двести грамм и решился. Другого выхода не было.

Лифты в соседнем, втором подъезде не работали. В одном из них кто-то застрял и матерился так громко и изощренно, что растрогал даже глуховатую консьержку.

– Третий час сидит, бедненький, – пожаловалась она Суматохину. – Сначала песни орал, а теперь душу очищает. Как бы головой не убился.

В лифте запели гимн России.

Костя взлетел на пятый этаж по черной лестнице. Вот и квартира №203. Решительно надавил на кнопку звонка.

Дверь почти сразу же распахнулась и в проеме появилась госпожа Бычкова. Такая же необъятная, в том же африканском балахоне. С бигудями на голове.

Суматохин всхлипнул и повалился на колени.

– Не погубите, мадам. Не могу больше. Обнищал весь. Спасите от Прокопа!

Бычкова Н. П. отступила на шаг и раскрыла рот, словно хотела проглотить страусиное яйцо.

– Каюсь, грешен, – тараторил Костя, – мое злодейство. Только я не по злобе, а по справедливости. Я ведь думал, что это запорожец мою Нюсю порезал. Что же мне теперь, квартиру Прокопу подарить? Я сам ваши дырки заклею. За свой счет. Они малюсенькие.

Похлопав себя по карманам, Костя достал швейцарский ножичек, надавил на кнопку. Лезвие вылетело с сухим, будто винтовочный выстрел, щелчком.

– Караул!!! – завопила госпожа Бычкова.

– Не кричите, – взмолился Суматохин, – умоляю, пусть останется все между нами. Мне скандал не нужен. Я творческий работник. Пером, можно сказать, на хлеб зарабатываю.

Дама с биологическим образованием заголосила пуще прежнего. Обо что-то споткнулась, повалилась навзничь. Двадцати двух этажный дом содрогнулся, как от прямого попадания бетонобойной бомбы.

Из глубины квартиры выскочил высокий кавказец в ромашковом фартуке и дымящейся сковородкой в руке. В жилище пахло чебуреками.

Решив прийти на помощь женщине, Костя резко выпрямился, шагнул вперед, но его лоб тут же встретился с горячей сковородой.

– Вах! – сказал кавказец. – Шайтан-майтан, а не Москва. Днем у себя дом, в квартир не пройдешь, слушай. Кругом головорез страшный.

Чугунная посудина еще раз звякнула, и Суматохин потерял сознание.

Разбирательство проходило долго и нудно. Дознаватель попался въедливый, а у Кости очень болела голова. Мадам Бычкова сначала требовала посадить Суматохина «лет на двадцать», но Костя так слезно рассказывал о своей покалеченной Нюсе, что женское сердце дрогнуло. Сошлись на возмещении материального и морального ущерба.

Косте пришлось продать компьютер и видеотехнику, а потом и квартиру. Жить в доме, где на тебя постоянно указывают пальцами, невозможно.

Прокоп на его горизонте больше не показывался. Только однажды, в метро, Косте, вроде бы, послышался знакомый голос, который нагло потребовал: «пожалуйте синенькую, вашебродь». Суматохин обернулся на голос, но увидел рыжего деда, читавшего газету. Передовица была озаглавлена – «Радикальное решение».

С новым счастьем или все там будем!

Больница гудела как линия электропередач в грозу. Врачи затаскивали зазевавшихся больных, пришедших на консультацию, в платный стационар, дабы срубить с них свои проценты еще до праздников. А тех, что все же удалось охмурить, заставляли сдавать мочу по пять раз на день, а кровь не только на СПИД, но и на бубонную чуму. Медсестры впаривали несчастным страдальцам просроченные лекарства, китайские презервативы, объясняя заботой о демографии, и даже открытки с видами Монмартра. Словом, больница активно готовилась к новогодним каникулам.

В кабинете консультанта – гастроэнтеролога послышалась ругань, а потом из дверей с табличкой «Н. К. Закрутка» выскочил красный, разобранный, как обглоданный рак гражданин. Он вытирал пот со лба желтой салфеткой, его изумленные глаза глядели в разные стороны.

– Если не ляжете в клинику прямо сейчас, умрете! – полетело ему в спину. – Новый год ему подавай, раньше надо было о селезенке думать!

Гражданин помчался к лестнице, но Гаврила Семенович успел расслышать оброненную им на ходу фразу: «Я не с селезенкой приходил, а с гастритом».

Каблуков сглотнул, испуганно заглянул в открытый кабинет. За столом сидела всклокоченная врачиха и грозно сверкала очками с мощными линзами.

– Ну, кто там еще? – капризно крикнула она, не отрываясь от записей в ученической тетради.

Гаврила Семенович откашлялся, робко вошел внутрь. Не смея дышать, застыл возле стула.

Наконец, гастроэнтеролог отодвинула от себя бумаги, глянула поверх диоптрических стекол.

– Вы кто?

Позабыв фамилию, Гаврила Семенович протянул направление из районной поликлиники.

– У меня вот тут болит, – ткнул он себя под правое ребро. – Уже полгода. Лекарства не помогают.

– Ага, – обрадовалась врачиха, лишь искоса глянув на направление. – Это хорошо, что не помогают. То есть, плохо. Надо в стационар ложиться.

– Вот я и решил, так сказать, проконсультироваться, посоветоваться с опытными врачами.

– Садитесь, – сразу подобрела Н. К. Закрутка.

Присев на краешек стула, Каблуков сразу же разбередил старую грыжу в копчике, поморщился.

– Только не надо изображать из себя умирающего лебедя, – сразу отреагировала на его физиономию гастроэнтеролог. – Вы в хорошей клинике, вам здесь помогут. Если ляжете до Нового года.

Ложиться в клинику на праздники в планы Каблукова не входило. Новый год он собирался встретить как всегда с женой и тещей, не при смерти же еще. К тому же Гаврила Семенович понимал, что лечащих врачей в выходные не будет, а от дежурных проку мало. Но высказать свои опасения вслух не посмел. Проблеял что-то невнятное, из которого можно было разобрать лишь —«я, понимаете ли…».

– Понимать нужно было раньше, – выдала, как отрезала врачиха, – а теперь поздно. Желчный пузырь надо удалять. Срочно.

Переборов робость, Каблуков решился возразить:

– Но УЗИ не показало камней, может можно как-то… иначе.

– Сегодня нет камней, завтра появятся, – махнула рукой с тяжелым янтарем Н.К.Закрутка. – А потом прибежите как предыдущий клиент и начнете плакать, что селезенка отваливается.

– Кажется, у «предыдущего» гастрит.

– Неважно. Сегодня гастрит, завтра – селезенка. А то и рак прямой кишки.

Боже! покрылся липким потом Каблуков.

– Только имейте в виду, – продолжала натиск врачиха. – Бесплатную палату придется ждать несколько месяцев. К тому времени у вас, ха-ха, разрыв мочевого пузыря может случиться.

– Желчного, – подсказал Гаврила Семенович.

– Какая разница! Сегодня желчный, завтра мочевой. Или наоборот. Так вот, бесплатных коек нет. Ложитесь в платную двухместную палату.

К расходам на коммерческую медицину Каблуков был не готов. Денег оставалось в обрез, а еще нужно было приобрести какие-никакие подарки жене и теще. Но жизнь Гавриле Семеновичу была, конечно, дороже. Черт с ними с деньгами, можно и занять. Но ложиться перед Новым годом…

– А можно сразу после праздников? – прикусил губу Каблуков.

– Нет! Вернее, конечно, можно, тут не тюрьма, но имейте в виду: абсцесс легких при пневмонии развивается так стремительно, что и глазом не успеете моргнуть, как будете беседовать с архангелами.

– У меня желчный. Стенки утолщены. Камней нет, только взвесь. Болит.

– Не важно, – не отступала от своего Н. К. Закрутка. – Нынче – желчный, завтра пневмония. И чего вы ломаетесь? Всего-то полторы тысячи в сутки. Нет, если вы не цените своего здоровья, я не настаиваю. Но имейте в виду…

Что на этот раз нужно было иметь в виду, Каблуков не расслышал. В голове зашумело. То ли от страха за себя, то ли от суммы, которую придется потратить.

– Понимаю, – вновь материализовался голос врачихи. – Новый год и все такое. Можем положить вас сначала на пять дней, до 31 —го, вернетесь на праздники домой, а потом снова к нам. Согласны? По глазам вижу что согласны. Сейчас пойдете в наш коммерческий отдел и оформитесь. Хотя…

Врачиха сняла трубка, набрала три цифры.

– Маша? У меня тут клиент на лечение рвется. Диагноз? Обширный цирроз печени. Что, значит, нет мест в гастроэнтерологии? А кишечное отделение? Тогда в хирургическое, все равно резать.

– У меня желчный, – проблеял Каблуков, но Н. К. Закрутка не обратила на протест никакого внимания.

– Меня в договор занеси, – продолжала она, – а то в прошлый раз не заплатили. Стараюсь, старюсь, а все дядя загребает. Ага, ладно.

Положив трубку, удивленно взглянула на Гаврилу Семеновича, как будто хотела спросить: а вы кто? Но не спросила, расплылась в улыбке:

– Вам повезло, вас будет вести профессор Серокочкин. Только не называйте его Серокучкиным, он обижается. Идите, оплачивайте двухместную палату. Две тысячи в день.

– Вы же говорили… Но у меня с собой нет таких денег.

– Можно частями. И на это не способны? Как же вы без денег ходите? Ай-ай-ай, а еще солидный человек. Ладно, завтра, когда ложиться будете оплатите, но только чтобы все сразу и до копейки. Маша квитанцию выпишет.

Наутро, за пять дней до Нового года Гаврила Семенович явился в больницу с вещами.

Палата оказалась просторной, но напоминала что-то среднее между подсобкой в прачечной и совхозной кухней. У окна валялись мешки с бельем, а в углу отдыхала сломанная посудомоечная машина. Гора тарелок и стаканов находилась в другом углу. Сосед попался тихий. Постоянно прятался под одеялом и время от времени распространял жуткое зловоние. Лица его Каблуков так никогда и не увидел.

Профессор Серокочкин появился в палате под вечер, когда взошла Луна. Долго сочувственно глядел на Каблукова, затем постучал молоточком по спине, колену, голове, констатировал гепатит С. На робкое замечание Каблукова о том, что у него болит желчный пузырь, спросил:

– Желтеете?

– Нет.

– Еще пожелтеете, – пообещал профессор и переменил диагноз на гепатит В. А, взглянув в предписание гастроэнтеролога Н. К. Закрутки, тяжело вздохнул и изрек:

– Все там будем.

Сказал и исчез. И больше Каблуков профессора не видел целых четыре дня. Но больничная медицина все это время не сидела, сложа руки. Гаврилу Семеновича усилено лечили. Капельницы с бромом и клизмы с касторкой. Вскоре Каблуков действительно пожелтел, а к Новому году стал пытаться есть в столовой из чужих тарелок, за что однажды был обсыпан перцем.

А в ночь на 31-е так напугал в коридоре своим видом альтернативщика – наркомана Эммануила Санькина, что тот сразу перешел с колес на героин.

Профессор Серокочкин вновь удостоил Каблукова своим визитом в канун Нового года. Опять долго таращился на Гаврилу Семеновича, потом присел на кровать вонючего соседа. Покачал головой:

– Да, человек ужасно живучая тварь.

На доктора тут же свалилась капельница с бромом. Серокочкин обиделся и ушел, предварительно споткнувшись о ящик с клизмами.

Робость из Каблукова улетучивалась вместе с силами из организма.

– А лечить-то когда будете? – спросил он.

– Не волнуйтесь, больной, – заглянула из коридора медсестра. – Вы получаете лечение в соответствии с утвержденными стандартами. Купите шарфик, китайский шелк, жене понравится.

– Я хотел бы квалифицированного обслуживания. Для чего я деньги платил?

– Непременно передам вашу просьбу профессору Серокочкину. Не хотите шарф, возьмите свечи от геморроя, здесь таких не выдают.

– Верните профессора! – вдруг закричал Гаврила Семенович, понявший, что в этом году он уже доктора не увидит.

Серокочкин нарисовался сразу, как будто прятался за спиной медсестры.

– Что вы так кричите? Новый год еще не наступил. Ой, у самого голова болит, думаю тоже перитонит с нарушением кардиопроводимости. Хорошо, раз вы настаиваете, сделаем вам магнитно-резонансную томографию почек и отпустим домой. А после праздника продолжим лечение. Сестра, дайте больному феназепама.

– Закончился, – ответила сестра, – все транквилизаторы больные съели. Не больница, а притон в Гарлеме.

– Тогда уколите его этим… как его…, ну, вы понимаете.

Обещание сделать МРТ Каблукова успокоило. А еще больше успокоил укол, который ему вкатила медсестра. Мир побелел, на все стало наплевать. Однако о главном Гаврила Семенович не забыл. Время шло, но за ним не приходили, а давно пора уже было топать домой. Хотя бы брелки у метро теще и жене купить.

Когда стемнело, появился альтернативщик Эммануил Санькин. По его физиономии было видно, что он приложил немало усилий, чтобы освободить больницу от феназепама. И не только.

– Вас просят, – сказал он, вцепившись в спинку кровати соседа. Ноги его подкосились, альтернативщик вместе с кроватью поехал к окну. Затормозил о мешки с бельем. Сосед закряхтел, отчаянно испортил воздух.

В коридоре на Каблукова набросилась медсестра:

– Остались белые японские сорочки и немецкая бижутерия, от дорогой не отличишь. Возьмете?

Гаврила Семенович пребывал в полупрострации, но оставшегося сознания хватило, чтобы послать сестру куда подальше. Она не обиделась:

– Может, еще надумаете, праздники длинные. Вам повезло, МРТ будут делать студенты профессора Серокочкина. Круглые отличники. Других-то специалистов все равно уже нет, все разбежались. А сами виноваты, зачем перед праздниками ложились?

Студенты вяло поинтересовались у Каблукова что у него болит, надели ему на голову наушники, вложили в правую руку сигнальную кнопку.

– Клаустрофобией страдаете? – спросили ученики профессора Серокочкина.

– Страдаю, – согласился Гаврила Семенович. – Всем страдаю.

– Не страдайте, – посоветовали студенты и задвинули его в капсулу томографа.

Перед носом вспыхнула красная лампочка, аппарат натужно загудел, завибрировал. Каблукову стало тепло и спокойно, а огонек ему показался маяком на сказочном тропическом острове, к которому он плывет на шикарной парусной шхуне с мордой горгульи…

Очнулся впотьмах, хоть глаз выколи. Протянул вперед руки – препятствие. И сверху и по бокам. Как в гробу. Заживо что ль похоронили? – пронзила ужасная мысль. Боже! Не дай дьявольскому промыслу случиться! Что же это?!

– Караул! – во всю мощь легких и своего больного желчного пузыря завопил Каблуков. – Помогите! Я еще живой! Ка-а-ра-аул! Да что же это в стране происходит, когда нормальных людей в землю закапывают!

Царапал невидимую стену до тех пор, пока не онемели пальцы. И уже когда разум вот-вот готов был помутиться, сверху что-то зашевелилось, поехало, а впереди показался свет.

Перед Каблуковым возник тощий доктор в треснутых очках.

– А этот дебил что тут делает? – глядел он непонятно на кого. – Ну, нажрался в Новый год, ладно, зачем же в томограф залезать?

– По личному указанию профессора Серокочкина, – раскачивался рядом Эммануил Санькин.

– Ну, де-е-ела, – испуганно протянул врач, – совсем Куча озверел.

И только тут Каблуков осознал, где находится. Он вспомнил все. Сердце отчаянно билось в горле, в голове стоял колокольный звон.

– А сегодня что, уже Новый год, первое число?

– С новым счастьем, больной!

Весь страх и отчаяние вдруг воплотились в ненависть. Гаврила Семенович уцепил доктора за грудки, притянул к себе, ударил в переносицу мокрым лбом. Тот отлетел к столу, заваленному бутылками, объедками и папиросными окурками. Опрокинул все это на себя. Каблуков соскочил с транспортера, схватил свернутые носилки, шмякнул ими наотмашь шевелящегося в мусоре доктора. Перевел взгляд на альтернативщика. Санькин попятился:

– Не надо, это не я, это студенты Серокочкина вас в томографе забыли.

– Я и тебя и студентов, и вашего Серокучкина сейчас с г… смешаю, – пообещал Каблуков. – Где эта профессорская гнида?! Я вам покажу либерализм в медицине!

Он носился по больнице чебаркульским метеором. Громил носилками все подряд. В одной из лабораторий ему повезло – среди хлама и кровавых пробирок Гаврила Семенович обнаружил профессора Серокочкина, мирно сопевшего в горе апельсиновой кожуры. Зачем будить спящую собаку? Носилки в считанные секунды превратили доктора в отбивной антрекот.

Досталось и охраннику на выходе, а потом случайному прохожему, торопившемуся за пивом. Так и несся Каблуков по городу с носилками в одних трусах и босиком. Хорошо хоть дом был не так далеко. Жена, открывшая дверь, разумеется, упала в обморок. А теща, выползшая с кухни на стук рухнувшего тела, казалась, ничему не удивилась, только прищурившись, сказала:

– Всегда знала, что ты крашеный альбинос.

Каблуков покосился на себя в зеркало и здесь силы покинули и его, свалился рядом с супругой. Он был седой, как пепел гаванской сигары. А вместо глаз – раскаленные штыри.

Гаврилу Семеновича повязали буквально через сорок минут, отвели в соседнее отделение. Носилки, как Христос свой крест, он нес сам. В силу того, что ни на какие вопросы он не отвечал, а все время требовал доставить к нему профессора Серокучкина, Каблукова отправили в Кащенко.

P.S. Чем закончилась эта история, неизвестно. Да и происходила ли она вообще, точно не скажет никто, ведь записана она была исключительно со слов наркомана – альтернативщика Эммануила Санькина. А наркоманам верить нельзя.

Я здесь ни при чем

Женщины никогда не покупают в газетных киосках газет. Они покупают какие-то глупые журналы типа «мода не для всех» или «вязание на деревянных спицах». Выбирают эту чепуху долго, при этом, не обращая внимания на очередь, которая за ними выстроилась. Потом так же долго ищут монеты или начинают дергать продавщиц на предмет того, что будет интересного в следующем номере. Очередь начинает волноваться, иногда ругаться, но с дам, как с гусыней вода. Они непрошибаемы.

Костя Сумароков знал, что каждый день начинается с маленьких удач или неудач. Если столкнешься с неудачей, типа безумной тетки в очереди к газетному киоску, все пиши – пропало, дальше эти неудачи так и пойдут чередой, одна за другой. И ничего уж с этим не поделаешь, хоть возвращайся домой и ложись на диван.

Так оно случилось и сегодня. Окошко киоска в подземном переходе, где он обычно брал «Комсомолку», облепили аж три дамы. Костя скрипнул зубами, зарычал, прошел было мимо, но неожиданно для себя пристроился за дамами. Зачем, непонятно, пресса не обещала никаких сенсаций, впрочем, время было. Женщины вели оживленную дискуссию с киоскершей. Встал у витрины, нагнувшись, принялся рассматривать дачные брошюры. Суетливая дама, что была ближе к нему, широко размахивала локтями, объясняя что-то продавщице. Два раза отстранился, улавливая ее движения боковым зрением, на третий не смог, дама заехала ему по уху. Не сильно, но неприятно. Резко выпрямился. Край его хлопкового шарфа зацепился за замок женской сумочки. Попытался шарф высвободить да сумка расстегнулась, из нее в слякоть посыпались всякий хлам и бумаги. Дама сразу это заметила, охнула, увидев край шарфа на замке сумки, перевела взгляд на Костю. Тот растерялся, пожал плечами:

– Я здесь ни при чем…

– Да вы что, – закричала на весь подземный переход женщина, – это же важные документы, я к нотариусу три часа в очереди стояла!

Сумароков видел, как «важные документы» усиленно впитывают грязь, становятся черными. И нет бы помочь бедной даме, выдернул шарф из замка ее сумочки, пробормотал еще раз «я здесь ни при чем», поспешил к входу в метро. Щеки его горели. Он с нетерпением ожидал на перроне прихода поезда, одновременно жутко опасаясь, что появится разгневанная дамочка в сопровождении полицейского. Когда подали состав, Костя влетел в вагон, забился в угол. С облегчением выдохнул лишь после того, как поезд тронулся. Бывает же такое, чепуха какая-то. Эта фраза так и вертелась у него в голове целых двадцать минут, пока он не доехал до кольца. А ведь хотел текст сюжета обдумать.

На станции Менделеевская, прошел в начало платформы, где было меньше народу, прислонился к мраморной колонне. Как только из противоположного туннеля появился поезд, за спиной раздалась оживленная нерусская речь. Обернулся, то ли таджики, то ли киргизы, не разберешь. Вся эта иноплеменная стая неожиданно вспорхнула, заметалась, бросилась к прибывающему составу. Облава, догадался Костя. Гастарбайтеры по всему метрокольцу устроили биржи труда, их гоняют, а все бестолку. Один из пробегавших мимо гостей столицы в красной ветровке споткнулся о его широко расставленные ноги и ласточкой полетел на рельсы, прямо под поезд. Толпа охнула, заголосила. Только Костя стоял как пень, переваривая то, что произошло.

– Я здесь ни при чем, – шептал он себе под нос.

Из поезда высадили всех пассажиров. Вместе с толпой Костя перешел на противоположную платформу, стал наблюдать. Довольно скоро милиционер уже вел под руки улыбающегося гастарбайтера в красной куртке, за ними семенили его сородичи. Живой, слава богу, но я здесь ни при чем. Бывает же такое…

День, разумеется, испорчен окончательно, но деваться некуда, нужно продолжать путь. Встреча с рекламодателем была назначена у выхода со станции метро Парк культуры. Время еще оставалось, поэтому решил выйти в город на Октябрьской. Пройтись по мосту, подышать свежим воздухом, привести нервы в порядок. Давно в этих местах не бывал. Чудные виды открываются с Крымского моста. С одной стороны Храм Христа Спасителя, памятник Петру I, с другой Парк Горького и Фрунзенская набережная.

Светило солнышко, на деревьях набухли почки, Москва-река местами уже вскрылась. Костя расстегнул пальто, убрал в портфель шарф. Когда ступил на Крымский мост, настроение улучшилось. Неприятные происшествия, конечно, свербели в мозгу, но ведь, в конце концов, все живы – здоровы и ладно, остальное мелочи.

По мосту шел медленно, с наслаждением вдыхая запахи весенней Москвы. Ближе к спуску на набережную стоял человек, заглядывая вниз через перила. Когда Сумароков с ним поравнялся, тот попросил прикурить. Нервно тыкал сигаретой без фильтра в огонек зажигалки и несколько раз его гасил. Разгоревшаяся, наконец, сигарета ударила в нос Косте ядовитым дымом. Человек несколько раз затянулся, спросил:

– Не знаете, какая высота этого моста?

– С пилонами метров тридцать.

– Нет, до сюда.

Костя пожал плечами:

– На глаз трудно определить.

– Ладно, – затоптал окурок мужчина, – придется проверить.

– А может не надо? – заволновался Сумароков.

– Надо, снизу никак не получится.

Он похлопал Костю по плечу и сиганул через перила. На Сумарокова словно вылили ведро воды. Стоял и не знал, что делать. Надо бы караул кричать, круг спасательный бросать, но он топтался на месте и повторял идущим навстречу людям:

– Я тут ни при чем….

А если бы сказал этому чудику, что 10 метров, может, и не сиганул бы? Опять я во всем виноват. Хотя и косвенно.

Разбился о воду или утоп? С содроганием перевесился через перила и увидел прямо перед собой крышу огромного фургона, а на ней того самого мужика. Живого – здорового. Только сейчас Костя понял, что стоит не над водой, а над проезжей частью, вернее, над тротуаром, на который левыми колесами забралась фура. Тьфу ты! Мужик помахал ему рукой, указал на люк в крыше фургона, открыл его, скрылся внутри. Зачем этому козлу через крышу понадобилось залезать? Лестницы что ли нет? Вот ведь люди, чуть аорта сердца не разорвалась. Ну и денек.

Как-то не рассчитал Костя время. Все равно до встречи с рекламодателем оставалось еще сорок минут. Топтаться у метро не имело смысла, решил пройтись по Садовому. Многие здания стояли в лесах, их приводили в порядок перед летом. За Домом книги свернул в Зубовский проезд, чтобы по переулкам снова выйти к метро. Здесь тоже все было в лесах. Рабочие мазали розовой краской старое двухэтажное здание. Маляры стояли на деревянном помосте, лениво окунали широкие кисти в ведра с краской, снизу ими руководил начальник. Проходя мимо, Костя бросил в урну окурок, но внезапный порыв ветра, подхватил его, покрутил в воздухе и направил прямо в глаз одному из маляров. Тот вскрикнул, схватился за глаз, опрокинул сразу два ведра с краской, которые низверглись розовым водопадом на начальника. Он моментально превратился в розовую статую. Когда ожил, заорал на рабочих, не выбирая выражений, но смысл их сводился к тому, что маляры уволены окончательно и бесповоротно. После чего пнул ногой помост. С него посыпались не только рабочие, но и банки с растворителями, кисти и еще одно ведро с краской. Как оказалось, краска в ней была зеленая, отчего начальник, на которого она тоже попала, стал похож на треснувший арбуз. На Сумарокова же не попало ни капли. Он замер, съежился, осознавая свою косвенную причастность к инциденту, машинально пробормотал:

– Я тут ни при чем…

Бывает же такое и все в один день! Косте, как правило, не везло по числам, оканчивающимся на единицу или четверку, сегодня же был обычный, вернее даже хороший день, 26-е. Шестерка – его любимая цифра.

Рекламодатель задержался на тридцать пять минут. Высокий, в синем пальто, благородная копна пепельных волос, маленькая серебряная серьга в ухе. Он подошел к Косте сам, ткнул в его крохотный значок с буквами TV на лацкане пиджака, грозно спросил:

– Телевидение?

Сумароков не имел никакого представления о том, как выглядит рекламодатель, по телефону продюсер Лёха описал заказчику внешность Кости.

– Так точно, – ответил по-военному Костя. – А вы, вероятно, рекламодатель?

– Я? Да, реклама двигатель прогресса.

Мало того, что рекламодатель задержался, он оказался пьяным. Именно пьяным, а не выпившим с утра. На ногах, конечно, держался, но нес полную околесицу. Предлагал заключить договор с телекомпанией, которую Костя в данный момент представлял, на невероятную даже для олигарха сумму. Настаивал на размещении в научно – познавательной передаче рекламного фильма о секретных ракетах с разделяющимися сенсорными боеголовками. Цифры называл такие, что у Кости перехватывало дух, но как только он бросал взгляд на красные, бешеные белки рекламодателя, вся эйфория пропадала. Кто этого чудака откопал? Кажется, линейный продюсер, вот сам бы с ним и встречался. Ну как вести серьезные переговоры с пьяным человеком? Впрочем, этот хоть и нетрезв, но что-то обещает, у других уже давно копейки не выпросишь, выжидают лучших времен. А когда они лучшие времена в нашей стране наступят? Никому не ведомо. Перейдя от боеголовок к лазерно-позитронному оружию, рекламодатель потребовал водки. Костя икнул. Посылать заказчика, куда подальше сразу не хотелось, равно, как и поить его из своего кармана. На бутылку, разумеется, хватит, но не в подворотне же ее распивать. Нужно вести партнера хоть в какую-нибудь забегаловку. А где они тут?

Костя давно не ходил по ресторанам и трактирам, не было не только денег, но и желания. Другое дело выпить дома, одному, никто не мешает, давно засохшие цветы в вазах распускаются…. А, главное, никаких последствий. Куда же вести?

– Со средствами проблема, – честно признался Сумароков.

– Фирма платит, на кону миллионы, а тут гроши, пошли в Поплавок, угощаю.

Это другое дело, раз угощаете, мысленно вздохнул Костя. Он знал, где на Фрунзенской набережной находился Поплавок. Перед самым рестораном ноги у рекламодателя начали отказывать, пришлось тащить его чуть ли не на себе. Швейцар еще сомневался – пускать – не пускать, но взглянув на удостоверение журналиста, которое Костя вынужден был продемонстрировать, враз смягчился:

– А, корреспонденты, тогда понятно, милости просим.

За столиком рекламодатель очухался. Заказал себе свиную рульку, графин водки, выпил и тут же запел. Не громко, однако противно. Костя, перехватывая укоризненные взгляды персонала, всем свои видом пытался показать – я здесь ни при чем…

Официантка, видя такое дело, несколько раз извинилась, попросила оплатить заказ сразу.

– Нет проблем, – заявил заказчик, не переставая петь, – похлопал себя по карманам и сказал, что, к сожалению, оставил кредитку в офисе. Но впереди у его фирмы и Костиной телекомпании великие дела, а потому нечего мелочиться, все будет потом учтено.

Пришлось раскошеливаться Косте, выдал наличные, банковскую карточку убрал поглубже в кошелек. Рекламодатель одобрительно встряхнул пепельной головой, расправил бакенбарды, завил, что вынужден на время оставить приятную компанию, чтобы сделать важный звонок. С поклоном удалился в туалетную комнату. Сумароков нервно барабанил пальцами по столу. Как-то все это неправильно, не так, впрочем, я здесь ни при чем. Вернувшийся, наконец, заказчик, опрокинул рюмку, снова запел.

Зазвонил телефон, продюсер Лёха кричал как резанный: «Сумароков, черт бы тебя побрал, где тебя носит?!» «С рекламодателем общаюсь». «С каким рекламодателем, он тебя по всему Парку культуры с фонарями ищет!» «А кто же рядом?» «Ты, что напился с утра? Откуда я знаю, кто у тебя под боком, заказчик сказал, если наш представитель не появится через пять минут, то он уезжает, потому как с необязательными компаниями дел вести нельзя».

Костя захлопнул крышку телефона, схватил пьяного в стельку мужика за плечо:

– Ты кто?

Но, так и не дождавшись ответа, вылетел на улицу. Поймал первую попавшуюся машину и через пять минут был уже у метро. Долго ходил между колонами станции, открыто демонстрируя прохожим свое лицо, но к нему так никто и не подошел. Черт знает что!

Набрал продюсера: «Где этот твой рекламодатель, час у метро околачиваюсь! Меня скоро менты повяжут. Как он хоть выглядит, знаешь?» «Я специально уточнил. Высокий, в синем пальто, седой и с бакенбардами». «Седой с бакенбардами.… В синем пальто… подожди, с серьгой в левом ухе?» «Точно, как я забыл! Особая примета – маленькая сережка. В каком ухе уж не знаю. Ну, у всех свои слабости. Будет приставать, терпи, ха-ха». «Я же его в Поплавке оставил, как он может быть у станции? Двойники маловероятны». «Не знаю я ни про какие поплавки. Степан Карлович позвонил, сказал, что устал ждать. Имей в виду, Сумароков, если мы этого заказчика упустим, зарплаты за весну нам не видать, это будет на твоей совести».

Ага, сейчас, сам бы приезжал сюда и ловил этого летучего голландца. Ничего не понимаю… В трубку же промямлил: «Я здесь ни при чем…»

Вдруг Костя ударил себя ладонью по лбу. Ну, голова дырявая, ну как же так можно, конечно, я даже не спросил, как зовут мужика! А продюсер, как попугай повторял в трубку по слогам: «зар-пла-ты не ви-дать».

Опять остановил машину, помчался в Поплавок. Рекламодатель или кто он там, хрен его знает, сидел за столом, свесив голову, что-то бубнил себе под нос, возможно, продолжал петь. На столе перед ним было полно закусок и еще один графин с водкой. «На какие шиши?» – сразу подумал Костя. К нему подошла официантка:

– Мы любым клиентам рады, но вы бы забрали своего приятеля, а то он здесь скоро разляжется.

Сумароков закашлялся:

– Я, собственно, здесь…

– Понятно, вы ни при чем, но и нас поймите, тут не гостиница.

Подошел сзади, постучал по плечу. Мужик с серьгой в ухе пьяно вскинул головой.

– Извините, как вас зовут? – осторожно поинтересовался Сумароков.

На Костю презрительно посмотрела официантка, мол, напьются с утра, друг друга не помнят.