Текст книги "Trash. Роман"

Герман задумался и постучал Сашу по плечу:

– У Бога всего много! Лежать под забором или ехать счастливым на паровозе жизни решать нам! Единственный помощник в этом сложном деле – это наши желания!

Стало холодно и пусто внутри, и Маша опять завыла на Луну, которая ещё не появилась на минском небе, но в её душе уже была ночь. Она достала самогон и выпила полстакана – Нет, я вам всем ещё покажу – кто такая Маша!

Это были пустые угрозы – Маша это знала. Угрожать и сразу забывать – это распространённое свойство у людей, где просто невыгодно помнить плохое, а тем более мстить. Тут нет насилия по простой причине – из-за боязни нарушить закон, где можно попасть в тюрьму. Время деньги, господа!

Есть люди, которые предупреждают один раз, а потом сразу бьют. У них отличная память и даже через двадцать лет они могут сказать – А помнишь в пятом классе…?

Если мы слышим в тёмной подворотне неторопливое «а помнишь?», тогда наш лучший друг – это наши очень быстрые ноги, потому что уже всё давно проанализировано и ждёт своего воплощения.

У меня кто-то спрашивал – Почему одни люди стоят в очереди, а другие нахально лезут напролом? Ответ прост – принципиальность – это свойство, которое основано на боязни человека опозориться.

– Я бы тоже так сделал, но мне стыдно. Но, я же не могу сказать публично, что я завидую этому человеку. Ему все завидуют! Вот тут и появляется принципиальность как душевная импотенция. Я знаю, что так не смогу – у меня не получится, поэтому надо красиво всё упаковать, где дальнейшая рационализация уже выглядит монументально – Это ниже моего достоинства! Красивая пыль в глаза, не правда ли?

Её любимый Сашка вернулся утром – трезвый, счастливый, парфюмерно – манящий, но старый план Машки не сработал первый раз в жизни. Сашка смело и предусмотрительно поймал Машин кулак в коридоре возле своего лица. Потом он отпустил Машу и холодно врезал ей в глаз. Маша ойкнула и упала в открытый шкаф, где на неё очень кстати упали её любимые клетчатые плащи и куртки, накрыв побеждённое тело с головой. Маша отчётливо слышала из своей засады победоносный рык своего тракториста Сашки:

– Вот и сиди там, пока я тебе не разрешу оттуда вылазить, зараза!

Маша долго там сидела и не хотела оттуда выходить – так ей было здесь хорошо и безопасно. Впервые в жизни она почувствовала себя одинокой, беззащитной и никому не нужной, как в свои девятнадцать лет, когда у неё не было Сашки.

Откуда Маше было знать, что её муж никогда от неё не уйдёт, потому что они и есть природная пара. Можно по лишь одному свойству понять – твоё или чужое, когда знаешь куда смотреть.

Есть любители мордобоя на всех уровнях от жены до собственных детей – это носители букета свойств, где ценностью являются дом, семья, дети. И есть люди, которые не совершают насильственных действий в отношении других людей, где ценностью является собственный эгоизм во всём. Поэтому Маша уважала бессовестность своего мужа, потому что не могла быть настолько бесстыжей и продажной.

Это уважение было признано, потому что все блага от аморальности мужа текли к ней в дом, что было главным её приоритетом. Но, у обоих супругов была тонкая, исчезающая верхняя губа, что указывало напрямую на отсутствие моральных принципов. Маша просто давала своему Сашке простор для творчества, а если он не справлялся, то тогда доделывала сама неудачи мужа. Она ведь не зря пошла в торговлю, где быть коммерчески успешным уже означает кого-то поиметь. А торговать самогоном – это же очень опасно! Но, зато какие деньги! Будем рисковать!

Маша домчала свою проблему – Герман сейчас её имеет и это ей не нравилось как потеря прибыли. Если бы Маша знала, что её любимый Сашка тоже её имеет не только в спальне, а ещё и за её пределами, тогда бы эксцентричность Германа показалась бы ей детской шуткой.

Сашка много лет брал деньги в долг у других людей под проценты на всякие семейные нужды и всегда исправно возвращал обратно разные суммы. Это было тяжело для Маши – отдавать проценты, но так было надо.

Сашка давал Маше свои деньги, а на проценты Маши содержал любовниц. Ему нужно было много славы и внимания, что влекло за собой неизбежное Машкино участие в его личных эгоистичных интересах. Если бы надо было выбирать, кого принести в жертву – себя или жену, то тут выбора не было – конечно Машу. Схватил деньги, золото – и в путь! Врать, врать и играть в Мачо – без этого у Сашки солнце не всходило.

Сашка лежал на диване и понимал свой перебор. Он уже хотел попросить прощения у своей Машки за синяк под глазом, но вспомнил указания Германа – Пусть пару недель посветит своим фингалом по бульварам и подворотням в темноте! Пусть знает своё место, кобыла!

Сашка не был Германом, но под его влиянием совершил этот гадкий подвиг и врезал Машке. Сашка уже понимал свою ошибку, и ему осталось только принять чью-то сторону. Теперь, когда Германа не было, тогда, конечно, он за свою Машу! А за кого же ещё? Это же моя жена!

Сашка встал и пошёл вытаскивать свою жену Машу из уже своего кошмара.

Герман увидел Машу в ряду незаконной торговли с рук от скребка до детских подгузников, которая тянулась пёстрой змеёй от гастронома до проспекта Пушкина и задумался.

И Герман понял – почему он захотел её увидеть! Он понял своё желание! Герман должен был сравнить своё презрение к этому человеку сейчас и в прошлом. Только для этого!

Маша заметила Германа и сразу отвела взгляд. Герман закурил сигарету, и теперь её пепел падал в зелёную траву газона – ничего нарушено не было!

– Ничего и раньше не было нарушено, болван! – сказал Герману внутренний голос. – Это ты был кривой и пытался доказать людям, что ты лучше, чем они!

И Герману пришлось лишь добавить – «Не мешать другому человеку прожить свою жизнь – это и есть то, что мне нужно было сегодня понять»

Герман улыбнулся, купил укроп с петрушкой у бабушки с платочком и пошёл обратно к машине с помятым боком.

– Кстати, помятый бок твоей машины, Герман, – это первое предупреждение! – засмеялся внутренний голос.

21. «Реактор»

Герману позвонил Дима как раз в тот момент, когда он проезжал мимо «Реактора». Есть в Минске такой ночной клуб возле красивого бульвара Шевченко.

Герман остановился, вышел из машины и сел на лавочку.

Дима бодрым голосом докладывал Герману о своих успехах в своём новом бизнес – плане, который, вопреки всем его ожиданиям, быстро сдвинулся с места. Он уже нашёл помещение для приюта и даже его рассмотрел – это было здание бывшей конторы строительного управления. Двухэтажный старый кирпичный дом находился в районе Больницы скорой помощи и имел приличный вид. Все коммуникации работали исправно, и там нужен был лишь косметический ремонт. Кровати, мебель и всякая кухонная утварь необходимая для проживания отсутствовали, но зато остались офисные старые столы, стулья, шкафы. Там было восемь комнат и два туалета, что вполне соответствовало проживанию небольшой группы людей.

Герман пытался остановить лавину всяких точных и незначительных описаний, но Дима не слышал Германа – его несло и штормило от охватившего его счастья.

В исполкоме его приняли радушно и назвали в шутку «Человеком года», когда услышали его конечную цель – помогать людям. Особенно их сразила наповал отрывок из речи Димы – «…нужно и им тоже помочь…», которую Герман ему предоставил в качестве тарана.

В кабинет сбежались люди в галстуках и склонили головы перед новым меценатом. В конце встречи у Димы уже были кучи визиток, и телефонные звонки влиятельных людей к не менее влиятельным нужным людям повели новоявленного человеколюбца по узким коридорам власти, которая теперь была на его стороне.

Дима был бизнесменом и лучше Германа оценивал новые возможности, где всё работает и пахнет процветанием. Так мало и так много – всего лишь один простой, но мудрый совет. Дима трезво оценивал Германа как гарантию своей неприкосновенности.

Герман остановил Диму и спросил про финал. Дима через паузу ответил – к зиме. Герман спросил у Димы про хоккей. Дима замялся и ответил – Да, я люблю хоккей! – Отлично! Значит, пора подумать про хоккейную команду на высоком уровне! Мы живём в мире связей, а не денег. Это наш менталитет! Действуй!

Герман избавился от Димы, который начал меняться под воздействием частично уравновешенной биохимии головного мозга, что было заметно в колебаниях звуковых волн. Но, Герман знал, что заданные от Природы свойства нельзя изменить – их можно только улучшить. А Дима – это «подлец обыкновенный», в психологии есть такой тип личности. Получится у него или нет – это его дорога.

Герман закурил и, глядя на чёрные стёкла ночного клуба, опять вспомнил про Машу и Сашу. Теперь «Реактор» носил метафорический подтекст и выглядел как художественный образ беды и горя двадцатого века.

Когда фингал под глазом у Маши исчез – они помирились и Саша избрал новую тактику поведения со своей женой. Теперь Саша не мог жить без новых приключений, которые ему предоставлял Герман. Даже не так – не надо было ничего самому придумывать, потому что у Германа сама жизнь – это уже приключение. Надо было просто быть рядом. А быть рядом – значит надо беспробудно врать Маше, а он уже столько наврал, что ничего приемлемого не лезло в голову.

Маша уже второй месяц бесилась от ревности, когда её Саша опять куда-то пропадал. Дошло до того, что он мог с ней разговаривать из Гомеля, где они с Германам очутились случайно по делам.

Герман знал, что Саша использует его как прикрытие и даже был этому рад – пусть бесится.

К тому времени Герман уже свёл Сашу с их общей подругой молодости Ольгой, которая была вдова и приняла Сашку в свои нежные объятия. Саша когда-то в школе завязал пионерский галстук Ольге на торжественной линейке. Саша на волне любви подарил ей микроволновую печь в знак своих чувств. Он наслаждался своей новой свободой и даже собирался бросить Машу. Ольга сама предложила Саша такой план – мол, она сама поговорит с Машей и всё ей объяснит как женщина.

Испуганный Саша приехал к Герману и забился в угол от страха. Герман долго смеялся от такого поворота дел и предложил Саше бросить Ольгу вероломным образом.

Саша сразу принял предложение Германа уладить дела мирным путём. Он достал пятьсот долларов и протянул их Герману.

Герман опять засмеялся и сказал:

– Это не по-пацански, брат! За неустойку я заберу у неё микроволновку обратно!

Саша обмяк и выдавил:

– Я не знал, Гера, что ты хуже меня! Пожалуйста, не надо!

Герман знал, что нужно говорить дамам в таких ситуациях и всё закончилось адекватно.

Но, Герман однажды вспомнил эту фразу Саши – «Я не знал, что ты хуже меня, Герман!» в очень безобидной ситуации.

Герман и Саша стояли в сквере на улице Харьковской возле гастронома на первом этаже пятиэтажного дома, где Маша продавала свои молочные продукты.

Мимо них медленно шла очень пьяная и очень красивая девушка. Было видно, что она слегка заблудилась в своих фантазиях в этом мире, но от этого выглядела ещё более ошеломляюще. Она держала в пальцах длинную коричневую сигарету, которая не горела. Девушка шла, как губернатор Минской области, и от неё веяло страстью, властью и дорогой в светлое будущее, что делало её очаровательно желанной.

Сашка встрепенулся и посмотрел на Германа вопросительным взглядом, чтобы получить толчок к своим действиям.

Герман понял намёк и продолжал молчать, потому что хотел посмотреть на Сашу в реальном бою жизни за своё счастье.

Девушка уходила в сторону остановки, чтобы поймать такси. Оставалось не более минуты времени для размышления на любые предложения – рыба уплывёт. Но, очень кстати, она остановилась и опёрлась на дерево, чтобы передохнуть.

Такую Даму любой мужчина завезёт домой без денег из-за одной её красоты. Но, Герман приехал на метро – и Саша знал это. Однако девушка была на полголовы выше Саши, что накладывало определённый дискомфорт в их отношения изначально.

Герман терпеливо ждал и Саша не выдержал.

– Так, надо срочно к ней подъехать на машине и предложить помощь!

– Ну, ты же можешь просто подойти к ней и поговорить. Видишь, она остановилась и ждёт тебя! – сказал театрально Герман.

– Нет, надо сразу в машину её садить и в лес! Там по-быстрому её поиметь и сразу свалить!

– Ты так можешь сделать?

– Я так всегда и делаю! Надо всегда пользоваться моментом! Раз – и на матрас! А ты что не так разве делаешь, Герман?

– Нет, я так никогда не делаю!

– А почему?

– Не знаю. Ты меня в детстве учил воровать. Сколько мы с тобой всего украли! Но, потом я отказался от воровства. Я не могу красть у других – мне потом противно!

– А причём тут детство?

– Потому что ты до сих пор воруешь, Саша!

– Что я ворую и где?

– Ты не поймёшь!

Герман медленно пошёл в сторону девушки.

Саша стоял и завидовал Герману, который взял девушку под руку и повёл на дорогу. Потом он остановил машину, помог сесть девушке на заднее сидение и сам сел рядом с ней. Машина тронулась и увезла Сашкину упущенную выгоду в неизвестном направлении.

В начале своей гастрольной деятельности по городам и сёлам нашей прекрасной страны, как раз в то время, когда уже второй фингал под другим Машкиным глазом достиг своего фиолетового апогея, тогда Сашка первый раз в жизни услышал настоящий хэви метал.

В Минск приехала «Сепультура» и Герман быстро вырвал Сашу из жаркой постели новой любовницы.

Они купили билеты и пошли в гардероб Дворца спорта, чтобы сдать верхнюю одежду. С Германом были его приятели по салу, хлебу и металлу, которые видели Сашу впервые. Когда они сдали одежду, то гардеробщица сообщила вопиющую новость лично для Сашки. Это новость звучала очень убедительно и резко, как дерзкий метал рифф, где оценку ставила сама реальность.

– Эй, мужчина, вы случайно не ошиблись заведением?

Все переглянулись, но старая женщина показывала пальцем на испуганного Сашку.

– Это вы мне говорите? – выдавил Сашка.

– А кому же ещё, конечно, тебе! Сегодня тут Кобзона не будет! Ты явно тут что-то перепутал, гражданин!

Друзья – металюги рухнули на пол от смеха – ржали даже железные шторы на окнах. Герман тоже ржал как конь.

Один Сашка опустил голову и кусал губы от такой несправедливости.

Мои друзья спросили у старушки:

– А как ты догадалась, Мать?

– Я десять лет тут работаю – и сразу вижу! Валидол дать с собой?

Сашка пришёл в себя только после третьей песни и сразу въехал в такую бразильскую легированную сталь. Хотелось бы отметить про эрекцию шерсти на теле – она стояла насмерть, что и является показателем настоящего драйва! «Сепультура» – это круто!

На следующий день Саша приехал к Герману домой, и они пошли в подземную «Столицу».

Через два часа Сашу было не узнать – прокаченный по стилю чувак без страха и упрёка с запахом от кутюр на рыжих ботах Кэмел.

Саша уже всё посчитал – пятьсот долларов, которые он сэкономил на Ольге, очень удачно украсили его внешний вид. Халява! И поэтому он не выдержал и сказал Герману:

– Знаешь, Гера, мне с тобой очень выгодно дружить!

– Ты это к чему? Какая выгода может быть у дружбы? Это, наверное, тебя Маша твоя научила такому мракобесию – выгодная дружба!

– Поэтому, я хочу сделать тебе подарок – выбери себе, что захочешь, а я заплачу!

– Это другое дело!

Герман выбрал себе чёрную майку и пожал от всей души Саше руку в знак благодарности.

Потом были и другие концерты. Но, однажды Саша сделал Герману одно очень непристойное предложение.

– Гера, у меня к тебе просьба – давай Машу с собой возьмём на концерт, а то она не верит, что мы именно туда ходим. Достала уже! Она же моя жена, Гера!

– Саша, нет проблем! В субботу в «Реакторе» в 19.00. Билеты я куплю! Святое дело – другу помочь!

Герман купил столик на втором этаже, чтобы всё выглядело пристойно, и Маша чувствовала себя уютно. Они сели и к ним подошла официантка. Герман заказал себе кофе и минеральную воду, потому что Маша наотрез отказалась от любой еды. Саша принял её сторону.

Герман пил кофе и с жалостью незаметно поглядывал на Машу и Сашу. Они были особенные люди и очень подходили друг другу, но Маше сегодня не повезло, потому что на сцену выйдут «Эллион» и другие минские сталевары. Зал уже начинал гудеть как ядерный реактор, и повсюду мелькали цепи, черепа и кости на чёрных майках продвинутой публики. Герман сам был в майке «Айрон Мэйден» с косами наперевес и железным крестом на шее.

Маша в своей серой кофте и юбке из шинели утонула в этом незнакомом мире безобразия и неведомой ей свободы. Она сникла, сжалась и замолчала. Саша испуганно смотрел на Машу, потом на Германа и не знал – куда приземлить свой взгляд.

«Эллион» зарычал и тронул паровоз анархии в благодарном зале. «Козы» от Дио показали свои рога над косматыми головами – зал вздрогнул и ритмично задвигался. Потом пошёл слэм, трэш, блэк, дэт и хард эн хеви!

Новокаиновая Маша вжалась, и её глаза вылезли из орбит. Второй этаж тоже накрыл адреналин метала, где всё вокруг задвигалось и затрепетало от душевных наслаждений.

Герман встал и ушёл вниз, чтобы стать возле динамиков и не мешать Машиному горю.

Внизу был настоящий Сталинград – под сценой ловят только своих! Это я про тех, кто приехал в первый раз потолкаться и прыгнуть со сцены в бурлящий танцпол. Прыжок – и тебя никто не ловит! Тело падает на пол и по майке с белым черепом льётся собственная кровь, а вокруг льётся сталь и работают мартены! Красота и память на всю жизнь! Вот для чего ходят в «Реактор», хотя бы один раз! Сразу подбегают охранники и оттаскивают в сторону пацана в нокдауне, где могут ещё добавить по печени, если что-то пойдёт не так. Это трэш, Детка!

Герман ловил восторг от «солярки» гитариста и вспомнил про первый концерт «Эксепт», где ему тогда сломали два ребра и он даже этого не заметил, потому что был «на рогах» у Вельзевула.

Менты держали железный забор у сцены, который изгибался под бурлящие волны «Принцессы утренней зари», а Герман закинул к ногам Удо свой очень дорогой галстук от Бриони и не разу не пожалел об этом.

В те времена в конце двадцатого века такую «сталь» впервые начал привозить в Минск его приятель Гена Шульман, за что ему огромное «МЕРСИ» от тысяч поклонников тяжёлого рока.

А потом он вспомнил, что Дима – его дружок по приюту для бездомных, когда работал следователем, то допрашивал Гену Шульмана, потому что на него завели уголовное дело.

Жаль, что так случилось, потому что наша страна на некоторое время была лишена хорошей музыки.

В перерыве Герман поднялся на второй этаж и спросил у Маши про её впечатления.

– Тут адные придурки пасабиралися! – вот такой был ответ.

Потом Маша достала из своей сумки нарезанное сало, хлеб, лук и они стали есть с Сашей заранее приготовленный ужин. Саша кивнул Герману – тот мягко отказался.

Подошла официантка и хотела что-то спросить, глядя на нарезанное сало с луком, но Герман нежно взял её за локоть и незаметно отвел в сторону. – Это мои гости из Таймыра! – Она мило улыбнулась и ушла.

Герман вернулся и сказал Саше, что его ждут внизу его приятели и ушёл от греха подальше.

Потом было много других концертов, где Маши уже никогда не было. А потом «Реактор» перестал быть центром тяжёлой музыки и Герман со своими друзьями стал ездить в «Ре-Паблик» на Притыцкого, где недалеко от клуба жили Саша и Маша.

Но, Саша однажды блокировал дружбу с Германом без объявления войны. Так бывает часто, когда в силу вступает хорошая русская поговорка – «Если дружба закончилась сразу, то дружбой она никогда и не была»

Саше, наверное, стало невыгодно дружить с Германом, а если невыгодно, тогда зачем тратить время – «Время – деньги», не правда ли?

22. «Фиолетовая Роза»

Герман смотрел на свою фотографию в «Одноклассниках», где он стоит рядом с бюстом Ивана Мележа в Глинищах лет десять назад.

Кино из прошлого оживало – маленький Гера, который дал пацанскую клятву, что продолжит дело, которое живёт в тайнах полесских болот.

Но, болот уже давно не было – их осушили, и людей тоже не было – их выселили. Тогда Герман решил написать феерическую историю про исход – «духовную смерть» людей, которых уехали из родной земли навсегда по желанию Вселенной.

Смерть носит в себе миллионы оттенков и выглядит по-разному. Одной из таких граней может быть тоска по маленькой родине, где прошли самые лучшие годы жизни.

Герман вспомнил стихотворение Роберта Рождественского «Таёжные цветы», которое он читал на вступительном экзамене в институте культуры, где речь идёт как раз об этом.

Феерия «Фиолетовая Роза»

«… и они не поймут никогда, что вода из под крана – это тоже вода» Роберт Рождественский «Таёжные цветы»

Форма спал в своей маленькой квартире на втором этаже полуразрушенного двухэтажного дома без соседей и уже слышал сквозь цветную пелену сна крики и тревожный топот на площади за своими окнами. Он медленно открыл глаза и прислушался – звуки суматохи, и возгласы возбуждённых людей успокоили его.

Обычный шум утреннего города на базарной площади скоро исчезнет и уступит место жаркому, как воздух из духовки, тугому мареву – желе, которое будут пересекать только жирные сонные мухи и бабочки с огромными фиолетовыми крыльями. Глаза этих удивительных бархатных красавиц сбивали с мысли, что перед тобой летает насекомое.

Однажды на ресницы Формы села огромная мохнатая бабочка с яркой жёлтой полосой по краю изогнутого крыла и медленно методично замахала своими парусами. Нежные прикосновения сладко щекотали глаза Формы, его ресницы замерли, но, к его удивлению, как обычно бывает в такой ситуации, слёзы не выступили.

Он холодно поймал себя на мысли, что остроты жизни не было в таком очевидном, известном каждому взаимодействии. Очень странным показалось ему тогда такое частично неполноценное удовольствие.

Форма аккуратно подставил палец – фиолетовая королева взошла на его вершину, как на трон, и уставилась на него своими тёмными глазами – витринами. Форма не увидел своего отражения в огромных идеально блестящих линзах бабочки. Он автоматически от страха резко дёрнул рукой – фиолетовое одиночество безразлично вылетело через открытую на балкон дверь на освещённую солнечным светом городскую площадь, оставляя за собой в насыщенном испарениями воздухе еле заметный шлейф.

Незавершённость, нет, наоборот, исключительная законченность, вот, что резало глаз, отсутствие эмоций и не присущая обычной жизни изысканность и, как нехитрый вывод, ненужность.

«Красота бесполезна!» – Форма вспомнил известную фразу одного мрачного философа.

В этом городе теперь уже многое казалось ему странным и непонятым до конца. Какое ему собственно дело до безобидных причуд этих странных жителей, да и что может случиться в этом безмятежном царстве усталого времени?

Форма встал с постели, почесал ногу и медленно подошёл к открытому окну без занавесок, которое выходило на небольшую главную квадратную площадь города Х.. Он удивлённо мотнул головой, и ещё раз впился своими карими глазами в огромную фигуру спящего посреди площади Незнакомца.

Его волосатая рука повисла на фонарном столбе, который согнулся под её огромной тяжестью, коснувшись асфальта. Золотой перстень с рубином на пальце Незнакомца сверкал миллионами искр на утреннем солнце. Незнакомец лежал на животе, его вытянутая нога упиралась в дверь подъезда под балконом Формы.

Форма немедленно вышел на балкон и нервно иронично хихикнул, никого не обнаружив на площади. Ни единого звука, все жители города предательски странно исчезли.

Единственное, что не устраивало Форму в этой ситуации, даже больше, чем это нелепое появление странного великана – Форма не мог вспомнить, как он сам оказался в этом странном городке Х., и, самое печальное, что он вообще не помнил где и кем был раньше.

Формой его назвали местные жители. Он тоже, как и этот Незнакомец, однажды лежал на площади в форме железнодорожника, которую никто никогда из местных жителей не видел. В то утро на пустой площади на него смотрела удивлённая толпа местных жителей и какой-то идиот, показав на него пальцем, сказал лишь одно слово – форма. С тех пор его все зовут Форма. Странное прозвище, не правда ли?

Всё, что умел делать Форма – это писать. Он любил писать, писал много и бессмысленно, ему нравилось оставлять на белой бумаге свои надписи. Местные жители иногда приходили к нему с просьбами написать письма Богу. Форма пожимал плечами и выполнял их смешные просьбы. Они вместе долго сочиняли красивые слова.

Форма старался блеснуть перед своими немногочисленными зрителями остроумием и многообразием словосочетаний, но у него получалось не очень славно, и часто смысл пустых красивых фраз не трогал души редких заказчиков.

Форма не знал одной понятной всем истины – кто такой Бог, поэтому и не мог написать ему проникновенное письмо. Дело не в том, что Форма не слышал о Боге, нет, а в том, что он не мог его себе представить в каком-то конкретном зримом образе, отчего связь оставалась односторонней, монофонической, что ли. Форма как не пытался себе вообразить монументальную фигуру в облаках, но кроме больших безупречно белоснежных развевающихся на ветру простыней ничего дальше не приходило на ум.

Однажды на очередной упрёк со стороны одной продвинутой в этом деликатном направлении дамы Форма рассказал ей про свои огромные простыни среди облаков, и сразу пожалел об этом. Дама встрепенулась, как испуганная птица, и по городу разошёлся слух о странных фантазиях Формы.

У всех остальных с этим, так сказать, недоступным для Формы представлением Бога было всё в порядке. Все жители чётко видели конкретную картинку, живой образ и наотрез отказывались делиться с Формой своими глубоко интимными ассоциациями.

По известной теперь уже причине все местные жители считали Форму формой несовершенной, мягко говоря, ущербной, убогой. Это обстоятельство ещё больше давало ему право писать письма Богу, так как именно он имеет, как они говорили ему, единственное и самое главное преимущество перед всеми ними – быть услышанным Творцом наверняка из-за своей врождённой природной ущербности духовного мира.

Все облегчённо вздохнули, когда подобное решение было принято всеобщим голосованием. Подобную кандидатуру невозможно было выбрать давно ввиду разных моральных причин. Форма очень подходил на роль посредника – проводника, который излагает пожелания, просьбы и устремления местных праведников на бумаге.

Случись что-то не так, тогда им можно, и пожертвовать, мол, не мы, он виноват, всё исказил. Страдать тут нечего, его простит Всемогущий, ведь он убогий, неполноценный.

Плюс, его можно было мгновенно лишить всех городских привилегий, которыми он пользовался – квартиры, например, или заставить его работать в конторе, городском парке, где он мог ухаживать за дикими животными.

Обстоятельство, что он ничего больше в этом городе не делал, пользы, так сказать, за исключением писем, от него не было никакой. Форма был безродный чужак – это тоже опускало его значимость в карьерном росте и имело немаловажное значение. Этакий чужак – писака, образованный босяк, который намеренно не помнил своего прошлого.

Правда, один неглупый старик – парикмахер однажды высказал вслух мысль о том, что этот невежественный подкидыш может быть агентом какой—то службы или заброшен сюда для исправления психики, мировоззрения, так сказать, что налицо, и поэтому ему стёрли память.

Такая смелая мысль не нашла поддержки в городском собрании. Старик – парикмахер был очень стар и поэтому забыл про случай с его правнучкой Розой.

Однажды к Форме домой отправили самую красивую девушку города на свидание, проверить, так сказать, его мужскую бдительность, но всё прошло неважно.

Из объяснений оскорблённой первой красавицы города стало ясно, что Форма точно избранный, он дефективный и в главном вопросе природы. Он – грубый невежда – выродок.

Когда Роза прильнула к нему скромно своей гибкой талией, Форма сказал лишь одну фразу, которая заставила бедную девушку страдать всю ночь и долгое утро.

Эта незнакомая фраза зазвучала пугающе для всех – ведь выбирали первую красавицу все жители, а тут даже чужак замечает нечто, что их всех, молча, интуитивно и оскорбительно приводит к ошибочным выводам в отношении гармонии и красоты в частности. Непонятные выводы Формы через паузу восприняли как ещё одно доказательство их правильного вывода в отношении диагноза их писаря.

Кто-то вырвал застывшую толпу из оцепенения, сказав, что мол, а чего вы собственно ждали?

Все выдохнули и заулыбались, кроме Розы, которая ушла в уборную и долго на себя испуганно смотрела в зеркало. Что-то очень холодное заныло внутри её искусственного тела. Она хотела заплакать, даже топнула ногой, но не могла прогнать эту дерзкую фразу: У вас нет самого главного, мадам Роза, – сострадания!

Форма вплотную подошёл к Розе и обнял её за талию, их взгляды встретились. Форма тщетно всматривался в тёмные огромные блестящие глаза ароматной красавицы и не увидел своего отражения.

Его отшатнуло от идеальной гармонии, он устало сел на кровать и закрыл лицо руками.

Роза от неожиданности такого отказа и грубого поворота дел превратилась в застывшее желе.

Форма поднял свои полные печали глаза и засмеялся, смех брызнул звонким водопадом звуков, симфонией тысяч утренних птиц перед восходом солнца.

Испуганная Роза испустила истошный вопль, и её пурпурное прозрачное платье всколыхнулось от невидимого прикосновения. Вопреки земному притяжению она приподнялась над полом и легко полетела по кругу. Платье под рукой невидимого мастера превратилось в бархатные огромные крылья, лицо Розы приняло облик милой и безобидной бабочки.

Окна и двери балкона широко распахнулись и тысячи фиолетовых бабочек залетели в зал и заполнили всё пространство.

Форма, как зачарованный, в неизвестном ранее блаженстве замер, глядя, как тысячи мотыльков подняли свою Королеву и плавно вынесли через балконную дверь на улицу.

Роза улыбалась Форме, повернув свою получеловеческую голову, её огромные тёмные томные глаза смотрели на него похотливо и бесстыдно. Миллионы крыльев взмыли над площадью и унеслись вглубь городского парка.

Форма вышел из оцепенения и выбежал на балкон – фиолетовый шлейф плавно исчез среди огромных зелёных деревьев.

Незнакомец зашевелился и поднял огромную голову выше крыш двухэтажных домов на площади. Затем он сел на асфальт и заметил пристальный взгляд Формы.

Незнакомец махнул ему рукой и улыбнулся. Его загорелое красивое строгое лицо озарила улыбка, белые ровные зубы выдавали здоровую породу, скорее, нетронутую дегенеративностью генетику хищника.

Незнакомец заметил фонтан и незамедлительно согнулся к нему лицом и одним глотком выпил всю воду в бутафорском блюдце. Довольный он достал из кармана пыльного плаща огромную сигару и чиркнул спичкой по крыше дома. Огромный шрам на покрашенной жести крыши закончился яркой вспышкой неистового пламени на конце спички – бревна. Незнакомец улыбался, глядя на Форму, и, подкурив сигару, выплюнул откушенный кусок в поле где-то за городом. Он втянул дым и закрыл от удовольствия глаза.