Текст книги "Граждане неба. Рассказы о монахах и монастырях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/grazhdane-neba-rasskazy-o-monahah-i-monastyryah-84459.jpg)
Автор книги: Владимир Зоберн
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Монастырские впечатления
Время шло незаметно.
Утомленный долгими хождениями по обширной и живописной территории монастыря, подошел я к морю.
Уже наступил чудесный южный вечер, и на западе тихо угасала багрово-золотая полоска зари. А из-за афонских горных массивов и робко выплывала полная луна, с каждою минутой набиравшая большой силы и уверенности. Вскоре она как бы окончательно оправилась от смущения и залила кротким и мягким светом и небо, и землю.
![](_46.jpg)
М. В. Нестеров. Воскресение. 1890.
Ликует земля вместе с небом, радуясь о Воскресшем Спасителе
В эти минуты я случайно посмотрел в сторону хребта и пика Святой Горы – и тут же замер от удивления и восторга. Картина, представившаяся моим глазам, была поистине фантастической. Иссиня-темная, исполненная тайны и святости, возвышалась Афонская Гора над целым царством сверкающего, зеркально гладкого простора, каким являлось все море, не волнуемое ни единым движением воздуха, ни единым порывом ветерка. Ни один пароход, ни одна лодка не нарушали в эти дивные минуты Божественного покоя этого прекрасного уголка Вселенной. И только изредка долетало до слуха едва заметное и полное нежности плескание морских вод о каменистый берег.
Незабываемое настроение навевают на человека эти вечерние морские всплески… таинственные, редкие и в то же время упорно-неизбежные, безгранично свободные от всего того, что порождено мирскою суетой. И еще глубже, еще ощутимее становится тайна этих всплесков, когда тихий шепот моря начинает смешиваться с тихими, редкими ударами колоколов обители, призывающими к Всенощному бдению.
Прошло уже много лет с тех пор, как я, охваченный трепетом, долго стоял, глядя на величественную Святую Гору, обрамленную блеском моря и лунного света. Но и сейчас эта дивная картина встает передо мною, как наяву, вместе с морскими всплесками и редкими ударами колокола святого Пантелеимона. И, о Боже, как благоговейно замирает тогда сердце и как неудержимо тянет снова туда, к чудесным красотам Афона и его святыням!
И как прискорбно, что эта единственная и величайшая твердыня православия так труднодостижима для большинства из нас – обездоленных и усталых людей, чающих душевного покоя, укрепления в вере и Божией помощи.
В тот вечер по возвращении в гостиницу я быстро уснул. Но в полночь был разбужен плавной, певучей мелодией, которая звучала точно райское пение. Проснулся, привстал и в первую минуту со сна вообще не мог вспомнить, где я, что это. Приоткрыл дверь и понял, что это идет полунощница в соседнем параклисе.
Я быстро оделся, прошел коридором и в полутемном храме простоял всю службу. Затем снова улегся и тотчас же заснул как убитый, чтобы наутро пробудиться полным бодрости и самого радужного и благоговейного настроения.
Уже благовестили к воскресной обедне. И за открытыми окнами моего номера снова ярким золотом играли купола монастырских церквей. Горели купола собора целителя Пантелеимона и храма во имя Покрова Пресвятой Богородицы, куда я и поспешил направить свои стопы.
Признаюсь: я получил величайшее духовное удовлетворение.
Воскресное богослужение в Покровском соборе совершалось с умилительною торжественностью и благоговейностью и производило очень сильное впечатление. Чудесно пел монашеский хор, или, вернее, два больших хора на обоих клиросах, из песнопений которых особенным очарованием отличалось «Тебе поем», по напеву представлявшее нечто редчайшее и нигде ранее мною не слышанное. Это напев самобытный, афонский. Сами монахи сочинили это «Тебе поем», а когда и в чье владычество? Господь его ведает. Может, лет пятьсот тому назад: ведь здесь нет земного времени.
После окончания литургии в Покровском храме мой внимательный проводник, по-видимому, ни на минуту не упускавший меня из поля зрения за все время службы, с поклоном подошел ко мне и сказал:
– Теперь милости просим пройти в свой номерок и напиться чайку после литургии. А потом отец наместник просил вас пожаловать на общую трапезу.
![](_47.jpg)
Святой великомученик Пантелеимон. Икона. Фото В. Сибиркова.
В трапезной
В урочный час особый колокольный звон возвестил о созыве иноков на монастырский обед.
Я немедленно оставил гостиницу и в сопровождении фондаричного, отца Паисия, направился к трапезной. Туда со всех сторон огромной обители уже стекались десятки людей в черных рясах и клобуках.
Вскоре я очутился в большой и очень высокой трапезной, стены и потолки которой были расписаны живописью духовного содержания. Трапезная вмещала – в одной только половине – огромное число иноков всех монашеских степеней, не говоря о послушниках в подрясниках и скуфейках. Длинные и узкие столы тянулись от одного конца трапезной до другого, приятно лаская глаз чистотой и симметрично расставленными скромными монашескими приборами, старинными кувшинами и массивными чашками.
Провожатый привел меня в самый отдаленный конец трапезной, к головному столу, где сидят наместник, игумен и наиболее заслуженные старцы.
– Отец наместник просит вас сесть здесь, по его левую руку, – пояснили мне любезно старцы. – Сейчас батюшка и сам выйдет к братии.
Все иноки тем временем уже стояли у своих мест, занимая их во всю длину громадных столов. Не было слышно ни единого слова: все чинно безмолвствовали, ожидая прихода отца наместника и, конечно, не позволяя себе в эти минуты прикасаться к столу и пище.
Прошла еще минута-другая, и вдруг все монахи почтительно устремили глаза к широко раскрытым входным дверям: вошел отец наместник Иоанникий в мантии, в клобуке и с длинным двурогим посохом в руке. И едва он дошел до своего места, по левую сторону которого в смущении стоял я, как мощный хор, составленный из голосов всех присутствовавших в трапезной, грянул «Отче наш» и славословие. Вслед за тем отец наместник благословил «ястие и питие», давая возможность всем собравшимся приступить к еде.
И в тот же миг на высокую кафедру, стоявшую слева от входа в трапезную, взошел дежурный инок и по звонку отца наместника приступил к чтению Житий святых – обычная традиция во всех православных общежитийных обителях, включая, в первую очередь, наши русские монастыри.
За трапезой на первое был подан борщ, а на второе – подобие соуса из различных овощей.
В течение всего трапезования за столами царило глубокое молчание, и не только младшие иноки, но и седобородые старцы, сидевшие по соседству с отцом наместником в головной части стола, не позволяли себе разговаривать. Только один раз, в середине трапезы, монотонное чтение Жития прервал колокольчик отца наместника: сидящие за столами набожно осенили себя крестным знамением и потянулись за кружками с водой.
Наконец, по звону того же наместнического колокольчика все иноки покорно поднялись для всеобщего участия в так называемом чине Панагии.
Чин Панагии – древнейший православный обряд, в давние времена соблюдавшийся и в монастырях России, но впоследствии почему-то забытый. Сохранился он только на Афоне, пройдя через века до наших дней без изменений и сокращений. Это – особое краткое богослужение, совершаемое над лежащей на блюде обыкновенною просфорой, при всеобщем пении «Достойно есть» и колебании над нею воздуха несколькими старцами-иеромонахами.
![](_48.jpg)
Монастырская трапеза на Афоне.
Все чинно безмолствовали, ожидая прихода отца-наместника
Напева «Достойно есть», подобного тому, какой мне пришлось слышать при Панагии в святом Пантелеимоновом монастыре, – тоже я не слыхал ранее нигде. Слушая его впервые, я был восхищен и поражен торжественностью и своеобразною красотой этого песнопения. И опять я узнал об афонской его самобытности: создали это «Достойно…» сами афонские иноки, ушедшие от мира к подножию Святой Горы и давно не имевшие ничего общего со светскими песнями.
И мне стало понятным, что только здесь и могут рождаться такие напевы, ибо ни один, даже самый лучший, духовный композитор не сможет создать того, что постепенно создавали какие-нибудь пять или шесть безвестных и смиренных певунов-иноков, долгие годы не слышавшие ничего, кроме того же церковного пения, чередовавшегося с колокольным звоном или шумом моря.
Пение «Достойно есть» при обряде Панагии продолжается достаточно долго, значительно дольше того, как иеромонахи, колеблющие над просфорою воздух, закончат священнодействие. Не прекращается пение и тогда, когда после окончания освящения просфоры она разламывается на части дежурными экклезиархами, а затем – в сопровождении диаконов со звенящими кадильницами – разносится на блюде по рядам братии. Каждый инок, отделив от просфоры-панагии незначительную частицу, благоговейно ее съедает, предварительно подержав над курящейся кадильницей, несомой другим экклезиархом.
Таков этот строго иноческий и бесконечно древний обряд старого Афона[15]15
В настоящее время чин панагии восстановлен.
[Закрыть], от которого так и веет церковной историей.
Трапеза окончилась.
Получив благословение отца наместника, я стал пробираться к выходу, затерявшись в густой толпе черных клобуков, мантий и простых послушнических подрясников.
Так же, как и во время трапезы, все иноки двигались молча, не переговариваясь и не окликая друг друга. Пребывая в их толпе, я еще за несколько шагов до выхода заметил, как каждый инок, покидая трапезную с полупоклоном, обходил кого-то, по-видимому, лежащего на полу. А через несколько секунд и я увидел тех, кого так бережно обходили монахи. Это были лежавшие ниц перед выходившими из трапезной повар, трапезарь и чтец, просившие таким образом, смиренно, прощения у каждого монаха за какую-нибудь оплошность, допущенную во время обеда или приготовления пищи.
О таком прощении эти иноки-работники согласно древнему афонскому обычаю ежедневно просят своих братьев в знак монашеского смирения, которым проникнута вся жизнь афонских подвижников из русского монастыря святого Пантелеимона. Устав его строг до чрезвычайности. Настолько строг, что некоторые из добровольно испытуемых при всем желании остаться не выдерживали тяжести монашеского уклада монастыря и уходили в другие обители или попросту покидали Святую Гору Афон.
– Сколько же теперь всего братии у святого Пантелеимона? – спросил я после трапезы у своего любезного проводника и приятеля, очутившись с ним на залитом солнцем монастырском дворе.
– Теперь, конечно, значительно меньше, чем было ранее, особенно до смуты на родине. Господи Милостивый, сколько тогда братии было у целителя, и какая братия… какие труженики!.. Более двух тысяч человек тогда пребывало здесь, все храмы были переполнены иноками. Теперь же нас здесь не более двухсот. Далеко не все мастерские открыты, и не все работы выполняются… Что делать: нет старой и благочестивой России. Наказание Господне и нас коснулось. Все мы одинаково прогневили Господа – вот и терпим втуне. Ведь до смуты редкий благочестивый человек не знал в России о святом Пантелеимоне на Афоне. Сколько у нас своих подворий было с храмами: в Москве и Санкт-Петербурге, в Одессе и Таганроге… Сколько паломников ехало, какою милостью пользовался монастырь от самого царя… А теперь кто же будет нам покровительствовать и помогать из безбожной державы?! Прогневили, прогневили мы Господа!
![](_49.jpg)
За трапезой на первое был подан борщ, а на второе – подобие соуса из различных овощей
– Быть может, и снимет Господь со всех нас Свое попущение, – сказал я успокоительно. – Недаром у русского народа есть пословица: «Бог не без милости». Не будет же вечно так в России, как теперь.
– Беспременно будет иначе… беспременно кончится зло и соблазн. Яко исчезает дым, да исчезнут враги Божии, яко тает воск от лица огня… Так и будет, конечно… Только когда будет – нам неведомо: ведь у Господа Создателя сто лет – единый человеческий миг, да и пути Господни неисповедимы… Разве нам дано знать? А святая наша Русь опять возродится и будет, будет – как же иначе! О Господи милосерд!
И, произнеся с легким вздохом последнее обращение, мой спутник-инок просто и искренне перекрестился, устремив взгляд на горевший от солнечных лучей крест Покровского собора.
После этого он обратился ко мне уже чисто деловым тоном:
![](_50.jpg)
Панагия с образом Богоматери «Знамение». Москва. 1899. Фото shakko.
Панагия – небольшой образ Богоматери, носимый архиереями на груди. Первоначально панагией называлась часть из просфоры, изъятая на проскомидии в честь Божией Матери
– А я уже имею от отца наместника благословение снарядить вас в Старый Русик. У меня уже проводник и мулашки для этого приготовлены. Можете и двигаться с Божией помощью.
Пройдя к себе в номер на фондарике, я быстро собрал необходимые вещи и, закинув за плечи походный мешок и захватив фотоаппарат, спустился с милейшим отцом Паисием на нижнюю площадку. Там меня уже дожидались молодой инок-карпаторосс, отец Иллиодор, и трое мулашек.
В Карее
Солнце светило нам прямо в глаза, рассекая ослепительными лучами легкий туман от лесной сырости. И мы медленно продвигались вперед, спускаясь в глубину Карейской долины.
Стезя наша вилась по самым живописным местам. Было тихо в природе и на душе. Вдруг до нас стали долетать звуки радостного перезвона русского святого Андреевского скита и греческого унылого благовеста карейского. Он созывал к Божественной Литургии население единственного в своем роде монашеского городка – Кареи, столицы замечательного монашеского царства.
Уже со склонов горы, по которой сбегает тропинка в Карею, открывается прекрасный вид на эту старую лавру Афонскую – лавру келий. Это удивительный и оригинальный городок, равный которому – по характеру населения и своеобразности быта – вряд ли найдется во всем мире.
Прежде всего, Карея – город мужчин. Согласно многовековой традиции, в него не допускается ни одна женщина. За этим строго следят все афонцы, не разрешая ни одной представительнице слабого пола даже высаживаться на берег, когда прибывают пароходы с паломниками на Афон.
![](_51.jpg)
Панагиар. Мастер Иван. 1435. Софийский собор Великого Новгорода. Фото shakko.
Единственный афонский городок и административный центр единственного в мире монашеского царства – Кареи – живописно расположен в северо-восточной части Святой Горы, в трех часах пути от пристани Дафны. В нем сосредоточено все светское и духовное управление этого царства монахов, при весьма небольшом числе светских лиц: греческого губернатора, почтовых чиновников, полицейских и необходимых всему этому светскому контингенту торговцев и ремесленников. Но, подобно афонским инокам, все эти случайные обыватели Кареи живут в безбрачии или имеют семьи «за морем».
Весь городок – дома, кельи и монастырские кунаки[16]16
Кунаки – здесь «большие дома».
[Закрыть] – существует и обслуживается без малейшего прикосновения женских рук, не появлявшихся здесь в течение многих столетий.
В Карее всего одна улица (если можно ее так назвать) и несколько узких, кривых переулков.
В центре стоит старинный Успенский собор, низкий и ветхий, с плоской крышей. А близ него, в старой усадьбе, находится здание Протата. Это высшее управление Святой Горы, главный и единственный орган, являющийся административным и правовым центром всего Афона. Здесь разбираются все дела, касающиеся собственности, святых обителей, монашеских жалоб, споров, а также сношений с Вселенской Патриархией и греческим правительством.
Спустившись с горы и въехав в городок, я сошел с мулашки, по древней афонской традиции – из уважения к святыням Кареи. Продвигаясь теперь по городу, я встречал исключительно монашеские фигуры, видневшиеся всюду: в узких, кривых переулках, в лавках, у почты, во дворах монастырских кунаков. Всюду безмолвно появлялись и смиренно удалялись скромные иноческие фигуры. А людей светских, одетых в штатское платье, я почти не видел: все население Кареи как бы облачено в одну черную монашескую рясу и клобук с наметкой.
Зато каким контрастом являлись на всем этом черном монашеском фоне стройные, красивые и яркие фигуры сардаров – охранников Протата. В большинстве это седые, но крепкие, сильные старики, облаченные в живописный национальный костюм: богато расшитая золотом безрукавка, белая рубаха с пышными рукавами, белые гамаши при синих шароварах и низенькая шапочка с отвисающей кистью.
Отец Иллиодор доставил меня в карейский кунак их святого Пантелеимоновского монастыря, прямо к архимандриту отцу Сергию.
Гостеприимный старик встретил меня с большим радушием.
Здесь я умылся, переоделся и отдохнул. А затем, за чашкою чая, долго наслаждался интересной беседой с отцом Сергием, который оказался на редкость умным культурным человеком. Его мудрые суждения, его поучительные наставления и сердечные утешения на всю жизнь остались в моей душе, наполнив ее благодарностью к этому прекрасному человеку и примерному монаху.
Главною целью моего первого путешествия в Карею являлось выполнение всех формальностей церковного и гражданского управления Святой Горы, необходимых для каждого иностранца-паломника, прибывающего на Афон.
![](_52.jpg)
Андреевский скит. Монастырь Святого Пантелеимона. Афон. Фото Aroche.
Вдруг до нас стали долетать звуки радостного перезвона русского святого Андреевского скита
В полицейском управлении, куда я направился в сопровождении любезного отца Сергия, меня задержали недолго. Зарегистрировавшись у вежливого греческого чиновника, я тотчас же отправился к властям духовным.
Вслед за моим любезным спутником я прошел сначала через небольшой, солнечный дворик, поднялся по старой узенькой лестнице и очутился в светлой, сплошь застекленной галерейке. Не без смущения прошел я через открытую дверь в небольшой чистенький зал, где вдоль стен стояли низенькие турецкие диваны. На диванах чинно и восседали несколько почтенных и важных иноков с седыми бородами, один из них имел золотой наперсный крест на черной рясе.
Как я узнал от своего спутника, отца Сергия, все эти важные монахи являлись членами Священной Эпистасии, а у стены на особом троне восседал председатель этой редкой коллегии – протоэпистат, протоигумен отец Панкратий, представитель греческого монастыря Ватопед.
Отец Сергий кивком предложил мне следовать за ним. Но я еще ранее получил от него соответствующие указания и теперь точно знал, что мне надлежало делать согласно ритуалу, веками установленному на Святой Горе.
Подойдя к восседавшему на троне протоэпистату, я попросил у этого почтенного инока благословение, поцеловал благословившую меня десницу, а затем направился приветствовать всех остальных эпистатов, сидевших вдоль стен. Но благословение у этих седовласых и важных старцев я уже не просил и десниц их не целовал, следуя ранее полученным указаниям отца Сергия. Я только, почтительно склонившись, пожал руку каждого из них, а затем, отвесив общий поклон, скромно отошел в сторону, ожидая продолжения своеобразного и традиционного приема.
Протоэпистат по-гречески сказал несколько слов сидевшим у стен собратьям и, получив их согласие, любезно пригласил меня сесть. Сопровождавший меня архимандрит отец Сергий вручил стоявшему тут же секретарю привезенный мной пакет с рекомендацией Вселенского Патриарха. Это своего рода благословенная грамота, ознакомление с которой членов Священной Эпистасии производится в обстановке особой торжественности. Секретарь приложил деревянный нож к краю патриаршего конверта и затем почтительно передал последний, вместе с ножом, протоэпистату. Тот торжественно разрезал конверт, вынул из него послание Патриарха и передал секретарю для прочтения во всеуслышание. Последний выполнил это поручение с не меньшей торжественностью.
![](_53.jpg)
Здание светской администрации в Карее. Афон. Фото Michalis Famelis.
Прослушав патриаршее послание, эпистаты сначала вполголоса о чем-то посовещались между собою, причем я отлично понимал, что это делалось лишь для выполнения традиции. Было ясно, что все эти полные благолепной важности старцы питают наилучшие чувства к новому пришельцу, каковым являлся я, не без смущения ожидавший окончания церемонии. Спустя минуту-другую протоэпистат, преподав указания секретарю, направил его в канцелярию для составления соответствующей бумаги. Мне же старцы один за другим в весьма корректной форме начали задавать разнообразные вопросы, касавшиеся моей личности, деятельности и тех мест, откуда я прибыл на Афон.
![](_54.jpg)
Монастырь Святого Пантелеимона. Афон. Фото Georgid.
Во время этой приятной беседы передо мною неожиданно выросла живописная фигура человека, принесшего мне традиционное восточное угощение: ароматный кофе.
Не прошло и четверти часа, как секретарь возвратился, принеся какую-то бумагу, которую он тотчас же вполголоса прочел членам высокого собрания. Старцы одобрительно закивали, очевидно, вполне соглашаясь с содержанием прочитанного им документа.
Затем последовало нечто еще более интересное. Почтенные эпистаты, вынув из недр своих монашеских ряс какие-то маленькие предметы, важно вручили их секретарю: это были четыре части большой печати, прилагаемой к бумагам, исходящим из Протата. Секретарь ловко сложил поданные ему четвертушки и, образовав из них целую печать, приложил ее к принесенному документу. Затем он вновь разобрал печать, и ее части были возвращены старцам. А бумагу секретарь вручил игумену отцу Панкратию, после чего подошел ко мне для последней формальности: я должен был вручить ему сто драхм протатского налога, взимаемого со всех паломников на Святую Гору.
Сидевший на троне протоэпистат торжественно вручил мне документ с печатью, оказавшейся грамотой Протата, адресованной ко всем афонским обителям. В ней предлагалось всем настоятелям иноческих поселений Святой Горы принимать меня как желанного гостя, рекомендованного Вселенским Патриархом и Элладским митрополитом, и оказывать мне всяческое содействие при моих паломничествах и научных работах.
Поклонившись высокому собранию благочестивых старцев, я поблагодарил их, испросив разрешение сфотографировать почтенное собрание. Затем, приняв благословение от протоэпистата и распрощавшись с остальными старцами и секретарем, я не без торжественности покинул зал в сопровождении любезного отца Сергия и живописного старика-секретаря.
Теперь, уже на законном основании, я начинал паломничество по обителям чудесного Афона, будучи снабжен столь прочной рекомендацией, как грамота Протата, скрепленная старинной складной печатью.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?