Читать книгу "Воспоминания"

Владимир Владимирович Маяковский

Он начал брюзжать на молодежь и выставлять напоказ былые свои заслуги: это было уже верным признаком старости. Он стал оплакивать «доброе старое время», скорбеть о забытых заветах, жаловаться на упадок идеалов:

«С молотка литература пущена. Где вы, сеятели правды или звезд сеятели? Лишь в четыре этажа халтурщина… Нынче стала зелень веток в редкость, Гол Литературы ствол.»

От общих рассуждений о падении «нынешней литературы» Маяковский пытался переходить в наступление, высмеивая и объявляя бездарностями более молодых поэтов. Доставалось Казину, Радимову, Уткину, Безыменскому – всем, кого выдвигала советская критика и в ком Маяковский видел своих соперников. И наконец, – верный, последний признак непочтенной старости: заигрывание с молодежью: «Я кажусь вам академиком с большим задом?» – спрашивает Маяковский – и тут же заискивающе предлагает: «Оставим распределение орденов и наградных, бросим, товарищи, наклеивать ярлычки».

Уже с той поры было ясно, что Маяковский кончен. Даже то немногое, хоть и шумное, что в свое время он умел давать, стало делом далекого прошлого. Скромный запас его возможностей был исчерпан. Всего за пятнадцать лет литературной работы он успел превратиться в развалину. Неукротимый новатор исписался вдребезги и с натугой перепевал сам себя. Конечно, было бы слишком легко все это задним числом угадывать и предсказывать теперь, когда литературная и жизненная судьба Маяковского совершилась. Но я два с половиной года тому назад писал о нем в «Возрождении»: «Лошадиною поступью прошел он по русской литературе – и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет – лошадиный век».

* * *

«ВСЕМ!

В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите-это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля – люби меня.

Товарищ правительство, моя семья это – Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если Ты устроишь им сносную жизнь-спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

 
Как говорят —
«Инцидент исперчен»,
Любовная лодка
Разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете
И не к чему перечень
Взаимных болей,
Бед
И обид.
 

Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский. 12.IV 30 г.

Товарищи вапповцы-не считайте меня малодушным.

Серьезно – ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль – снял лозунг, надо бы доругаться. В.М.

В столе у меня 2.000 руб., внесите в налог. Остальное получите с ГИЗ. В.М.»

Это писано 12-го, а он умер 14-го. Значит, два дня носил в кармане это длинное, мелочное письмо, с плохими стихами, с грошовыми шуточками, с советским говорком, с подчеркиванием советской благонамеренности, с многим еще таким, о чем говорить не хочется.

Отчего именно он покончил с собой – не все ли равно? «Любовная лодка разбилась о быт». Он просит на эту тему «не сплетничать» – уважим его последнюю волю.

Не будем, однако же, думать, будто конец Маяковского в чем-нибудь, кроме внешности, схож с концом Сергея Есенина. Там было большое, подлинное мучение души заблудшей, исковерканной, но в глубине – благородной, чистой и поэтической. Ни благородства, ни чистоты, ни поэзии нет во всем облике Маяковского. Есенин умер с ненавистью к обманщикам и мучителям России – Маяковский, расшаркавшись, пожелал им «счастливо оставаться».

Париж, 1930

О смерти Горького

Действительно ли Максим Горький и его сын могли быть убиты участниками последнего московского процесса? Кому и зачем могла быть нужна их смерть? Каковы были отношения Горького со Сталиным и Ягодой? Кто такой Крючков? С такими вопросами многие обращались ко мне в последние дни. К сожалению, ответить на них я могу только предположительно, потому что непосредственная связь с Горьким, его семьей и его окружением окончательно порвалась у меня еще летом 1925 года. Сведения, полученные впоследствии, шли уже из вторых и третьих рук. Однако мне кажется, что обстановка московских событий мне более или менее знакома, а потому я вправе высказать о них свое мнение: отнюдь, разумеется, не свидетельство.

* * *

Повторяю, мои высказывания могут быть только предположительны, главным образом еще и потому, что я принужден отчасти пользоваться данными московского процесса, в котором правда и ложь могут быть разделены и выяснены разве лишь будущим историком – и то при условии, что до него сохранятся необходимые и неоспоримые документы.

Во всем этом деле самое фантастическое и самое затруднительное обстоятельство – то, что мы не можем доверять признаниям обвиняемых. Некоторые из них, можно сказать, стоят выше обвинений, которые они сами на себя возводят. Таковы проф. Плетнев и доктор Левин. Оба – старики, прожившие долгую и ничем не запятнанную жизнь. Второго из них, Льва Григорьевича Левина, я хорошо знаю. В газетах были о нем напечатаны сведения слишком неточные. По тому, что сообщалось о Левине, читатель мог заключить, что это – какой-то мелкий провинциальный врач, раздобытый большевиками для темных дел. В действительности Левин долгие годы практиковал в Москве. Его специальностью были детские и внутренние болезни. Он был домашним врачом своего коллеги – проф. Ф.Е. Рыбакова, заведовавшего психиатрической клиникой Московского университета. Кажется, именно через Рыбакова он стал одним из популярнейших врачей в среде писателей и артистов. Я сам и многие мои родственники были его постоянными пациентами с 1911 года, но еще в 1897 году, еще совсем молодым врачом, он спас одного из моих братьев от очень серьезной болезни. К политике он не имел никакого отношения, и к больному Ленину был приглашен по причине своей врачебной репутации. К «лаборатории» ГПУ он, разумеется, не имел никакого отношения: на процессе выяснилось, что во главе «лаборатории» стоял Казаков, которого он уличал в шарлатанстве. И вот, когда он признается, что ускорил смерть Горького, – все существо мое отказывается верить ему, как и Плетневу. Но и он, и Плетнев объявляют, что действовали под страшным давлением Ягоды, грозившего расправиться с их семьями, – я уже не знаю, что думать.

Зачем Ягоде была нужна смерть Горького?

Горький и врач Л.Г. Левин.

Сорренто, 1931

Думаю, что могла быть нужна. В 1921–1928 годах Горького смущало и тяготило полуопальное положение буревестника революции, принужденного жить за границей на положении чуть ли не эмигрантском. Ему хотелось быть там, где творится пролетарская революция. Сталин, расправившийся с его недругом Зиновьевым (имею в виду не казнь Зиновьева, а его предварительную опалу), дал Горькому возможность вернуться и занять то высокое положение арбитра по культурным вопросам, которого Горький не мог добиться даже при Ленине. Сама личность Сталина, конечно, ему в высшей степени импонировала: в глубине горьковской души всегда жило восхищение силою, властью, ее внешними атрибутами, которые презирал Ленин. Надо было послушать, с каким восторгом рассказывал Горький о пребывании императора Александра III в Нижнем Новгороде. Несомненно, он льстил Сталину не только в официальных речах и писаниях. Вполне допускаю, что в некоторых вопросах, второстепенного и бытового характера, Сталин со своей стороны прислушивался к его мнению. Не раз мне казалось, что некоторые уступки на религиозном «фронте», знаменитая реабилитация елок, не менее знаменитый призыв к зажиточности-все это происходило не без горьковского влияния. Словом, Сталин и Горький могли быть довольны друг другом. Тем не менее, зная Горького, не приходится сомневаться, что далеко не все в советской России было ему по душе. Как прежде, при Ленине, так и теперь, при Сталине, он официально восхищался «нашими достижениями» и проявлял оптимизм, но в частном порядке ворчал и критиковал. По доходившим до меня сведениям, он и от Сталина и Ягоды, как прежде от Ленина и Дзержинского, пытался кое-кого защищать, отстаивать. И опять, как перед его отъездом за границу, многие смотрели на него как на заступника, как на человека, с которым можно хотя бы отвести душу. Следовательно, и сталинская оппозиция, как бывало-зиновьевская, могла ему в известной степени доверяться, и если не все, то многие ее тайны должны были быть ему ведомы. И если, скажем, Рыкову или Бухарину не приходило в голову, что Горький способен их выдать, то Ягода, плохо знающий Горького и мерящий людей на свой аршин, вполне мог мечтать об устранении его как потенциального доносчика. Именно всем этим и приходится объяснять тот факт, что Ягода приставил к нему своего соглядатая – Крючкова. Подозревать Горького в обыкновенной «контрреволюции» не могло прийти в голову и самому Ягоде. И если Крючков все-таки был приставлен, то его наблюдения должны были идти по двум линиям: во-первых, по линии слежки за посетителями, собеседниками и корреспондентами Горького, во-вторых-по линии слежки за сношениями самого Горького со Сталиным.

Генрих Григорьевич Ягода

Петр Петрович Крючков

Должен заметить, впрочем, что, когда дело идет о Крючкове, выражение «приставлен» не совсем точно. Надо было сказать – «заагентурен», потому что тесная связь Горького с этим человеком началась задолго до того, как Ягода стал во главе ГПУ.

Петр Петрович Крючков, Алексей Максимович Горький, Генрих Григорьевич Ягода

Петр Петрович Крючков (или Пе-Пе-Ка, как иногда называли его в доме Горького) некогда был помощником присяжного поверенного, но практикой не занимался. По словам Максима, сына Горького от первого брака, он служил в петербургском градоначальстве. Не знаю, когда и при каких обстоятельствах он познакомился с Марией Федоровной Андреевой, второй женой Горького. Во всяком случае, в 1920 году (а может быть, и раньше) он уже состоял ее секретарем по управлению петербургскими театрами, жил на ее половине в квартире Горького и, не смущаясь разницею возрастов (Мария Федоровна значительно старше его), старался всем показать, что его ценят не только как секретаря. Он был недурен собой, хорошо одевался, имел пристрастие к шелковым чулкам, которые не всегда добывались легально. Когда в 1921 году Горький под давлением Зиновьева принужден был уехать за границу, Мария Федоровна вскоре последовала за ним в целях надзора за его политическим поведением и тратою денег. Разумеется, она взяла с собой Крючкова, с которым и поселилась в Берлине, тогда как сам Горький с сыном и невесткою жил за городом. За границей Мария Федоровна ничего не делала, но Крючкову устроила отличное место: пользуясь своими связями (которые в ту пору были сильнее горьковских), она добилась того, что Крючков был поставлен во главе советского книготоргового и издательского предприятия «Международная книга». Пост был как нельзя более подходящий: Крючков почти автоматически становился издателем Горького и посредником в сношениях Алексея Максимовича с внутрироссийскими журналами и издательствами. Таким образом, Крючков сделался не секретарем Горького и даже не «министром финансов», а больше того: главным источником и надзирателем его денежных средств, – что и требовалось.

Крючковской опекой Горький не тяготился, потому что на приход и уход денег всегда смотрел сквозь пальцы. Кроме того, он должен был быть благодарен Крючкову за то, что тот избавил его от Андреевой. Несколько иначе смотрел на дело Максим, перенесший на Крючкова свою нелюбовь к мачехе. О роли Крючкова при Марии Федоровне отзывался он в нецензурных выражениях и всякий раз, когда заходила речь о Крючкове, принимался мяукать, изображать кота и приговаривать: «Кис-кис-кис». Горький хмурился и обрывал его. Впрочем, была у Максима еще причина недолюбливать Крючкова: будучи крайне легкомыслен и склонен сорить деньгами, он сам претендовал на роль «министра финансов» при отце. Крючков был ему помехою и мешал транжирить.

Вернувшись в советскую Россию и нуждаясь в секретаре (его бывшая секретарша осталась за границей), Горький, естественно, обратился за помощью к Крючкову, тем более что Крючков уже расстался с Андреевой и даже, по слухам, женился. Первое время, по-видимому, все шло прилично, но затем люди, приезжавшие из России, стали рассказывать, что Горький «в плену» у Крючкова, который контролирует каждый его шаг, по-своему распоряжается его временем, присутствует при всех его разговорах с посетителями, даже с ближайшими друзьями, и т. д. Очевидно, Крючков обнаглел и стал действовать прямо во вред Горькому потому, что уже был заагентурен Ягодой. Об этом прямо и говорили уже примерно лет шесть тому назад. Вполне возможно, что Горький сам догадывался в чем дело. Но зная его характер, можно быть уверенным, что он старался об этом не думать, потому что больше всего на свете любил иллюзии. Меж тем, как это ни тяжело вымолвить, очередным героем его воображения в ту пору сделался сам Ягода. Конечно, ему было неприятно думать, что этот милый Ягода, строитель великого Беломорского канала, чудесный «перековыватель душ», превращавший воров и проституток в героев социалистического труда, приставил сыщика к нему, к искреннему своему почитателю. И он старался этого не замечать.

Алексей Максимович Горький с сыном Максимом

Есть основания предполагать, что сближению Горького с Ягодой способствовал сам Максим. Некогда на страницах «Возрождения» И.Д. Сургучев дал прекрасный портрет Максима-ребенка. К несчастью, он остался ребенком на всю жизнь. В тридцать лет с лишним его больше всего занимали ковбои, сыщики, клоуны, гангстерские фильмы, коллекция марок. Еще в 1918–1919 годах, будучи от природы добрым мальчиком, единственно по склонности к пинкертонизму, он принимал некоторое участие в деятельности Чека. Я поздно узнал об этом, только уже в 1925 году, когда одно лицо, приезжавшее в Сорренто, передало Максиму предложение Дзержинского вернуться в Москву и вновь поступить на службу. Максим колебался: с одной стороны, ему не хотелось возвращаться в Россию, с другой – ему там обещали подарить автомобиль. Горький был против всей этой комбинации: понимал, что Максим – только веревочка, за которую хотят притянуть в Москву его самого. Кроме того, он боялся за сына. Говорил: «Когда у них там начнется склока, его прикончат вместе с другими, – а мне этого дурака жалко». Эти слова оказались пророческими.

Жена Максима Надежда Алексеевна Пешкова

Разоблачившееся прошлое Максима было одной из главных причин моего разрыва с Горьким. Дело не в том, однако. Важно, что по возвращении Горького в Москву, уже при Ягоде, Максим все-таки связался с ГПУ. Этим объясняется и то, что он, захватив жену, организовал знаменитую поездку отца на Соловки, а затем, в сопровождении самого Ягоды, – по Беломорскому каналу. Несомненно Максим сделал Ягоду своим человеком в доме, и это обстоятельство имело роковые последствия для него самого.

Жена Максима, Надежда Алексеевна, по домашнему прозвищу Тимоша, была очень хороша собой. Ягода обратил на нее внимание. Не знаю, когда именно она уступила его домогательствам. В ту пору, когда я наблюдал ее каждодневно, ее поведение было совершенно безупречно. Можно думать, что и в Москве оно оставалось таким же, и, следовательно, Ягоде, чтобы добиться ее благосклонности, приходилось мечтать об устранении Максима. И в самом деле, о ее связи с начальником ГПУ я узнал уже только после того, как Максим скончался.

Содействовать убийству Максима Крючков имел и личные основания – помимо «служебных». Как уже сказано, еще в заграничную пору Максим сопротивлялся крючковскому хозяйничанью в делах Горького. В СССР, когда средства Горького значительно увеличились, это сопротивление должно было возрасти, жадность Крючкова – тоже. Крючкову нетрудно было сообразить, что в случае смерти Максима он совершенно завладеет Горьким, воля которого будет сломлена горем (ибо Алексей Максимович в сыне буквально души не чаял, хотя и частенько звал его ослом, идиотом и т. д.). В случае же смерти и самого Горького перед Крючковым открывалась перспектива широчайшего и бесконтрольного ворочания делами беспомощных, частью малолетних наследников. Поэтому к показаниям Крючкова об его соучастии в убийстве Максима можно отнестись с полным доверием.

Другое дело – роль Ягоды, Крючкова и всех врачей в смерти самого Горького. Не следует забывать, что за сорок лет до смерти Горький был серьезно болен туберкулезом, возникшим на почве покушения на самоубийство, когда он прострелил себе легкое. Туберкулез был залечен, но постоянно давал о себе знать бронхитами, плевритами и т. д.

Шестидесятивосьмилетний возраст и огорчение по поводу смерти Максима, несомненно, сильно расшатали здоровье Горького в последнее время. Любая очередная простуда легко могла вызвать смертельный исход. По-видимому, так и случилось. Показания самого Крючкова и врачей о том, как они содействовали смерти Горького, очень смутны, лишены конкретности, особенно по сравнению с их рассказами о том, как были вызваны болезнь и смерть Максима.

В.П. Ефанов. У постели больного А.М. Горького

Мне кажется, это можно объяснить тем, что о смерти Максима они говорили правду, о смерти же Горького возводили на себя небылицу, продиктованную им в тюрьме. Иными словами, я думаю, что Горький умер естественной смертью: Ягода за ним следил, мог ему не доверять, но не имел веских оснований его ликвидировать. «Пришить» его смерть убийцам Максима, нужно думать, было решено свыше, по соображениям политическим и демагогическим. Ведь, с какой стороны ни взгляни, убийство Максима есть всего только обыкновенное уголовное преступление, совершенное Ягодой на романтической почве, а Крючковым – на денежной. Политической цели и политического значения оно иметь не могло и, следовательно, – не могло отяготить политический «пассив» Ягоды. Обвинение же в убийстве самого Горького, разумеется, сразу ставило дело на политическую почву, придавало ему тот смысл, ради которого был задуман и проведен весь этот процесс, представляющий собой отнюдь не сплошной вымысел, а сложнейший сплав вымысла с правдой.

Париж, 1938

Комментарии[28]28
  Текст воспоминаний В. Ходасевича печатается в соответствии с современной орфографией; имена и названия даны в авторском написании.


[Закрыть]

Некрополь

Конец Ренаты

Впервые очерк был напечатан в газете «Возрождение» (Париж) в 1928 г.

С. 13. Петровская Нина Ивановна (1884–1928) – писательница, переводчица, поэтесса и мемуаристка. В первые годы XX века жена владельца издательства «Гриф» С.А. Соколова. Прототип Ренаты в романе Брюсова «Огненный ангел».

С. 14. Дурнов Модест Александрович (1868–1928) – художник-акварелист, график, архитектор. Писал стихи. Оформлял многие издания издательства «Гриф».

С. 15. «Скорпион» и «Гриф»… – московские издательства символистов «Скорпион» (1899–1916) и «Гриф» (1903–1913).

С. 16. «Истекаю клюквенным соком!» – цитата из драмы А. Блока «Балаганчик» (1906).

С. 19…она – предвестница Жены, облаченной в Солнце – речь идет о Любови Дмитриевне Менделеевой.

С. 22. Львова Надежда Григорьевна (1891–1913) – поэтесса.

Брюсов

Впервые – в журнале «Современные записки» (Париж), 1925, кн. 23.

С. 25. «Новости дня» – ежедневная московская газета, издававшаяся с 1883 по 1906 гг.

«Chefs d’oeuvre» («Шедевры») – первый сборник стихотворений Брюсова, вышел в Москве в 1895 г.

С. 26 «Ребус» – еженедельный журнал, до 1904 г. выходил в Петербурге, а затем в Москве.

С. 28. «Скорпион» и «Весы» – московские журналы символистов, основанные Брюсовым.

Шестеркин Михаил Иванович (1866–1908) – художник.

Брунеллески (Брунеллеско Филиппо; 1377–1446) – итальянский архитектор, скульптор и ученый.

Феофилактов Николай Петрович (1878–1941) – живописец, график.

Чима да Конельяно Джованни Баттиста (ок. 1459–1517 или 1518) – итальянский живописец.

С. 28. Соловьев Сергей Михайлович (1885–1942) – поэт, богослов, литературный критик и переводчик; племянник философа Вл. С. Соловьева.

С. 30. «Искусство» (1905) и «Перевал» (1906–1907) – московские модернистские журналы, которые редактировал С.А. Соколов (Кречетов).

С. 32. Тиняков Александр Иванович (Одинокий) (1886–1934) – поэт, журналист, критик.

С.33. Коневский Иван Иванович (настоящая фамилия Ореус; 1877–1901) – поэт.

Добролюбов Александр Михайлович (1876–1945) – поэт-символист.

Борис Садовской (1881–1952) – поэт, беллетрист, критик.

С. 39. Шервинский Сергей Васильевич (1892–1991) – поэт, переводчик, историк литературы.

С. 40. Шершеневич Вадим Габриэлевич (1893–1942) – поэт, литературный критик.

С.42. Киссин Самуил Викторович (псевдоним Муни; 1885–1916) – поэт, друг Ходасевича.

С. 45. «Русская мысль» – ежемесячное литературно-политическое издание. С 1911 г. его издателем был Петр Бернгардович Струве (1870–1944) – политический деятель, экономист, философ.

С. 46. Липскеров Константин Абрамович (1889–1954) – поэт, переводчик.

С. 47. Лито – здесь: Литературный отдел Наркомата просвещения.

Андрей Белый

В основу очерка легли два очерка об А. Белом в газете «Возрождение» (Париж) 1934, 28 июня, 5 июля и 1938, 27 мая.

С. 51. Профессор Бугаев – ученый-математик Николай Васильевич Бугаев (1837–1903), отец поэта Андрея Белого.

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836–1921) – писатель.

С. 56. «Золотое руно» – московский художественный, литературный и критический журнал (1906–1909).

С. 57. В 1904 г. Белый познакомился с молодым поэтом… – это был Александр Александрович Блок (1880–1921).

С. 61…с убийством студента Иванова – член возглавляемого С.Г. Нечаевым тайного общества «Народная расправа», которого заподозрили в провокаторстве и казнили.

…о семье Соловьевых… – Соловьев Михаил Сергеевич (1862–1903) – педагог, переводчик, брат философа Вл. С. Соловьева (1853–1900). Он жил с женой Ольгой Михайловной (1852–1903) и сыном Сергеем Михайловичем (1885–1942) в одном доме с Андреем Белым (ул. Арбат, 55).

С. 63. «Мусагет» – московское издательство символистов (1909–1917).

Станевич Вера Оскаровна (1890–1967) – писательница.

Рудольф Штейнер (1861–1925) – немецкий теософ; основатель (1913) и руководитель антропософского общества.

С. 65. Бердяев Николай Александрович (1874–1948) – русский религиозный философ.

С. 67. Театральный отдел (ТЕО) Наркомата просвещения. Белый в 1918 г. был председателем педагогической секции Наркомата просвещения.

С. 68. Иванов-Разумник (настоящее имя Разумник Васильевич Иванов; 1878–1946) – публицист, критик, литературовед.

С. 69…к Рапалльскому договору… – советско-германский договор о восстановлении дипломатических отношений, взаимном отказе от претензий, торгово-экономических связях, подписанный 16 апреля 1922 г.

С. 71. Лурье Вера Осиповна (1901–1998) – поэтесса, литературный критик.

С. 72…он пять раз повторял мне одну историю… – речь идет об истории взаимоотношений Белого с женой Блока Любовью Дмитриевной.

Васильева Клавдия Николаевна (урожденная Алексеева; 1886–1970) – вторая жена Белого.

Муни

Впервые – в газете «Последние новости» (Париж), 1926, 30 сентября.

С. 78. «Зори» – московский еженедельный журнал литературы и искусства, выходивший с 11 февраля по 19 мая 1906 г.

С. 82. Ахрамович Витольд Францевич (Ашмарин; 1882–1930) – литератор, секретарь издательства «Мусагет» (1912); впоследствии деятель советской кинематографии.

С. 83. Зайцев Борис Константинович (1881–1972) – писатель. Сергей Сергеевич Голоушев (псевдоним С. Глаголь; 1855–1920) – журналист, литературный и театральный критик. Поярков Николай Ефимович (1877–1918) – поэт.

С. 87. Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928) – литературный критик, публицист.

Гумилев и Блок

Впервые – в газете «Дни» (Париж), 1926, 1, 8 августа.

С. 92…тощенький бледный мальчик, такой же длиннолицый как Гумилев… – сын Гумилева и Анны Ахматовой, Лев Николаевич Гумилев (1912–1992) – впоследствии ученый, историк, этнограф, автор многочисленных трудов по истории.

Кони Анатолий Федорович (1844–1927) – юрист, литератор, академик.

С. 94. Котляревский Нестор Александрович (1863–1925) – литературовед, академик, директор Пушкинского Дома. Кузмин Михаил Алексеевич (1872–1936) – поэт.

Волковыский Николай Моисеевич (1881 – после 1939), Харитон Борис Осипович (Иосифович) (1875 – после 1941), Ирецкий Виктор Яковлевич (Гликман; 1882–1936) – литераторы.

Щеголев Павел Елисеевич (1877–1931) – историк, пушкинист.

С. 99. Нельдихен-Ауслендер Сергей Евгеньевич (1893–1942) – поэт.

С. 105. Икскуль фон Гилленбанд Варвара Ивановна (1851–1928) – общественная деятельница, писательница, переводчица и издательница, благотворительница. В дореволюционные годы в ее доме был литературный салон.

С. 106. Павлович Надежда Яковлевна (1895–1980) – поэтесса.

Гершензон

Впервые – в журнале «Современные записки» (Париж), 1925. Кн. 25.

С. 110…зачислен не вольнослушателем, а прямо студентом. – Гершензон учился на историко-филологическом факультете Московского университета, который окончил в 1894 г.

С. 111. Книжная лавка писателей… – подробнее о ней в автобиографическом очерке «О себе».

С. 114. Бобров Сергей Павлович (1889–1971) – поэт, прозаик, критик.

«Земщина» (СПб., 1909–1917) и «Русская земля» (1906–1915) – черносотенные газеты.

С. 116. Сологуб Федор Кузьмич (настоящая фамилия Тетерников; 1863–1927) – поэт, прозаик, драматург.

Сологуб

Впервые – в журнале «Современные записки» (Париж), 1928. Кн. 34.

С. 119. «Жемчужные светила» – сборник стихотворений, которые Сологуб посвятил своей жене.

С. 126…с утраченной и вечно искомой Лилит… – согласно одному из преданий, Лилит была первой женой Адама.

Есенин

Впервые – в журнале «Современные записки» (Париж), 1925. Кн. 23.

С. 133. Гржебин Зиновий Исаевич (1869–1929) – художник, издатель.

С. 155. Граф Мирбах Вильгельм (1871–1919) – германский дипломат, убит левым эсером Я.Г. Блюмкиным.

С. 161. Отто Вейнингер (1880–1903) – австрийский философ, автор книги «Пол и характер. Принципиальное исследование», очень популярной в начале XX века.

«Ключи счастья» – роман Анастасии Алексеевны Вербицкой (1861–1928), вышедший в 1909 г. и посвященный положению женщины в обществе. Роман стал настоящим бестселлером, много раз переиздавался и был экранизирован в 1913 году (режиссеры В. Гордин и Я. Протазанов).

Горький

Впервые – в журнале «Современные записки» (Париж), 1937. Кн. 63.

С. 167…дал адрес моей племянницы… – речь идет о Валетнине Михайловне Ходасевич (1894–1970) – дочери М.Ф. Ходасевича.

С. 168. Красин Леонид Борисович (1870–1926) – партийный работник, дипломат.

Андреева Мария Федоровна (урожденная Юрковская; в замужестве Желябужская; 1868–1953) – вторая жена Горького; драматическая актриса и общественная деятельница.

Крючков Петр Петрович (1889–1938) – секретарь М.Ф. Андреевой и позднее Горького.

Балтрушайтис Юргис Казимирович (1883–1944) – поэт-символист, переводчик.

С. 170. Бенкендорф Мария Игнатьевна – впоследствии баронесса Будберг (Мара), урожденная Закревская (1892–1974), секретарь Горького.

Ракицкий Иван Николаевич (1883–1942) – художник.

С. 171. Лашевич, Ионов, Зорин – Аашевич Михаил Михайлович (1884–1928) – советский государственный и военный деятель. Ионов Илья Ионович (настоящая фамилия Бернштейн; 1887–1942) – издательский работник; заведующий Петроградским отделением ГИЗа. Зорин Сергей Семенович (1892–1937) – советский партийный и государственный деятель.

С. 175. Яблоновский Александр Александрович (1870–1934) – писатель, редактор, беллетрист.

С. 177. Пешкова Екатерина Павловна (1876–1965) – первая жена А.М. Горького.

Муратов Павел Павлович (1881–1950) – историк искусства, писатель. Редактор московского журнала «София» (1914). В 1922 г. эмигрировал. Жил в Париже, где сотрудничал в журнале «Современные записки» и газете «Возрождение».

…по домашнему прозванию Тимошей… – речь идет о жене Максима Алексеевича Пешкова Надежде Алексеевне Пешковой (урожденной Введенской).

С. 189. Кускова Екатерина Дмитриевна (1869–1958) – публицистка и издательница, принимала активное участие в либеральных и революционных движениях. В 1922 г. вместе с мужем экономистом С. Прокоповичем была выслана из России.

С. 198. «Руль» – русская газета, выходившая в Берлине с 1920 по 1931 г.

«Современные записки» – эмигрантский общественно-политический литературный журнал (Париж, 1920–1940 г.).