Текст книги "ГенАцид"
![](/books_files/covers/thumbs_240/genacid-231143.jpg)
Автор книги: Всеволод Бенигсен
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Всеволод Бенигсен
генАцид
Посвящается моим
родителям, а также Д., которая
в буквальном смысле проспала написание
романа, мужественно засыпая под стук моей
компьютерной клавиатуры.
1
О трагических событиях, что легли в основу этого рассказа, сейчас мало кто помнит. В свое время некоторые газеты, правда, не поленились и отвели несколько колонок случаю в Больших Ущерах, но всё как-то сухо, скомканно, а ведь словосочетание «большеущерский синдром» могло бы легко наряду со «стокгольмским» войти в журналистский лексикон. Один известный телеканал, впрочем, тоже посвятил происшествию в маленькой деревне на юге России получасовое ток-шоу, но в нем принимали участие сплошь умные политологи, именитые психоаналитики и ни одного реального свидетеля тех событий. А когда ведущий начал спрашивать мнение у каждого из присутствующих, оказалось, что все что-то подобное предвидели, все что-то предчувствовали, и вообще все всё знали. Однако никто из этих всезнаек так и не смог ответить на главный вопрос – почему произошла большеущерская трагедия. И почему никто из предвидевших столь печальный финал не попытался предотвратить его. И как случилось, что расследование, начатое по горячим следам, через месяц зашло в полный тупик, а заведенное уголовное дело, распухнув до нескольких увесистых канцелярских папок, развалилось и растаяло, как будто и не существовало вовсе…
Жизнь, конечно, продолжается и, в конце концов, не все ли равно, будут даны ответы на вышеуказанные вопросы или нет, но, может, все-таки стоит взглянуть на события в Больших Ущерах более пристально. И не говорите, что большое видится только на расстоянии, а Большие Ущеры слишком малы, чтоб через них смотреть на бескрайние просторы нашей Родины. Иной фрагмент может поведать об общей картине гораздо больше, нежели самое необъятное живописное полотно.
2
В воскресенье Антон Пахомов, 34-летний заведующий библиотекой, проснулся от сверлящей головной боли. Проснулся не сразу, а, как это всегда бывает, когда просыпаешься от головной боли, после долгого и мучительного барахтанья на зыбкой поверхности сна, то выныривая в хмурую утреннюю действительность, то погружаясь в мутную жижу забытья. Наконец реальность вместе с болью окончательно вырвали сопротивляющееся сознание Пахомова из слабеющих объятий Морфея, и он открыл глаза. С трудом преодолевая земное притяжение, Пахомов приподнялся на локте, облизал пересохшие губы, расцепил слипшиеся от долгого сна ресницы и, отодвинув занавеску, выглянул в окно.
Над Большими Ущерами плыл матовый диск зимнего солнца. Дома и деревья стояли запорошенные первым снегом. Дрожал в желтых лучах солнечного света морозный воздух. Белели не пойми откуда взявшиеся за ночь сугробы. И вообще, было приятное ощущение начала чего-то хорошего. Это ощущение передалось Пахомову, и он попытался сделать глубокий вдох, чтобы удержать его, но поморщился. Боль! Боль циркулярной пилой вгрызалась в измученный мозг, и из-под ее зубцов летели опилки брошенных накануне фраз о смысле бытия, щепки признаний в крепкой мужской дружбе, а также прочая дребедень, липнущая по обыкновению на язык во время посиделок за бутылкой.
Пахомов со стоном откинулся на подушку. Алкоголь явно не успел за время сна полностью покинуть его организм и теперь, подобно случайному туристу в незнакомом микрорайоне, хаотично бродил по венам. Присутствие алкоголя чувствовалось и в подступающей к горлу тошноте, и в отвратительной нестабильности предметов, попадавших в поле зрения заведующего библиотекой. Стараясь избегать визуального контакта с окружающим миром, он повернулся лицом к стене, накрыл голову подушкой и закрыл глаза. Но как только ему стало казаться, что все поправимо и он ускользнет из лап неумолимо надвигающейся действительности, раздался страшный звук. Он был тем страшен, что удачно дополнял и без того невыносимый рев циркулярной пилы в голове у библиотекаря. Это был звук работающего пылесоса. «Мать твою!» – завопил Пахомов и, закрывая ладонями уши, как ошпаренный выскочил из-под одеяла и вылетел в коридор в чем мать родила. В коридоре, слегка наклонившись и неспешно продвигаясь по направлению к кухне, елозила по протертому ковру длинной металлической трубкой пылесоса жена Пахомова Нина. Сам пылесос, похожий на домашнее животное, покорно семенил за хозяйкой на скрипучих колесиках и лишь иногда испуганно заваливался набок, когда хозяйка слишком резко подтягивала его за хобот-шланг.
– Ты что, озверела?! – заверещал Пахомов.
От неожиданности та вздрогнула и, оступившись, чуть не потеряла равновесие. Рука с хоботом-шлангом взметнулась вверх. Животное испуганно завалилось набок.
– Фу ты! Тоша! – охнула Нина. – Напугал, черт голый!
– Тебя напугаешь! Обо мне б подумала! Другого времени, что ли, не могла найти? Блин! – хриплой скороговоркой прокричал Пахомов.
– А вот не могла! На тебя попробуй угадай!
Пахомов с досадой махнул рукой, быстро определил направление шнура и в два прыжка очутился у розетки. Там он выдернул штепсель пылесоса, и тот, хрюкнув на прощание, затих.
– Не видишь, что ли, что мне плохо? – спросил Пахомов и, не дожидаясь ответа на риторический вопрос, вернулся в спальню, хлопнув для усиления эффекта ни в чем не повинной дверью.
Там он забрался в еще теплую постель. Ноги подобрал к животу. Одеяло натянул по самый лоб. Но, согревшись, высунул голову наружу. «Ноги в тепле, голова в холоде», – вспомнил Пахомов знаменитую мудрость Петра Первого, который, как известно, после тяжелого похмелья любил разгуливать по нетопленому дворцу в валенках. И надо же – действительно слегка полегчало. Мысль о Петре и физическая встряска организма разбудили дремавшие до сей поры нейроны пахомовского мозга, и те забегали, засуетились. Пахомов в ужасе попыталась прикрыть дверь своего сознания, дабы не хлынул туда мутный поток информационного мусора, который беспрестанно грозил наводнением. Но дверь не выдержала напора, и плотину прорвало: полезли беспорядочные мысли о недоделанной работе, нерешенных проблемах, неотданных долгах и, уж совсем не к месту, о политической ситуации в стране. Среди всего этого разнообразия особняком стоял лишь вчерашний тост «За Пушкина!». «Ох, не к добру», – подумалось тогда библиотекарю. За классиков русской литературы в деревне Большие Ущеры отродясь не пили, но, может, именно оттого тост, предложенный инженером Климовым, пришелся по душе сидящим за столом. «Точно! Пушкин – наш весь!» – закричал тракторист Валера, фамилию которого Пахомов не помнил. «Наше всё», – невозмутимо поправил его фельдшер Зимин. И они выпили. Пахомов уже не хотел пить, но застолье явно двигалось к финалу, а покидать компанию первым было неудобно. И он тоже выпил за Пушкина. «Ай-да-сукин-сын! За него-то теперь и страдаю», – думал Пахомов, лежа в постели. Поток мыслей все рос и ширился. Его бурные воды, разливаясь и затапливая берега, постепенно теряли свою силу и замедляли бег. Его поверхность разглаживалась. И когда он, наконец, превратился в море, Пахомов неожиданно для себя уснул. На этот раз глубоко и надолго, пока его не разбудил звонок телефона. К тому моменту голова уже не болела, и Пахомов чувствовал себя умеренно скверно, то есть хорошо.
– Алло, – сказал он натужно бодрым голосом, какой бывает у всякого, кто хочет избежать лишних вопросов вроде «а не разбудил ли я тебя?».
– Здорово, Антон, – хрюкнул в трубке знакомый мужской бас. – Не разбудил? Черепицын, участковый, беспокоит. Дело крайней важности. Так что одевайся и дуй ко мне. Жду. Алло, ты слышишь меня?
«Эх, – подумал Антон. – Как чувствовал! Не надо было пить за Пушкина».
И, промычав что-то утвердительное в ответ, начал одеваться.
3
Почтальонша Катька спала этой ночью отлично. Перед сном почитала какой-то детектив, но ей быстро надоело, ибо это был один из тех плохих детективов, где понять, кто убийца, было хоть и сложно, но совершенно не интересно. В таких детективах преступление не стоит выеденного яйца, а круг подозреваемых настолько широк, что стать им может любой неожиданно всплывший на страницах книги персонаж, например, консьержка из соседнего дома, хотя о ней до этого было сказано два слова, да и то вскользь. Бестолковая сложность подобных сюжетов обычно погружает не в сон, а в какое-то злое бодрствование, и потому Катька быстро бросила бесполезное чтение и прибегла к универсальному средству, а именно посмотрела по телевизору новости. Они действовали на нее успокоительно. Чем тревожней и страшней были вести со всяких там международных саммитов и мест военных действий, чем свирепее и непримиримее звучали угрозы наложить вето, ввести эмбарго, вынести вотум недоверия, объявить кого-то персоной нон-грата и признать что-то нелегитимным, как де-юре, так и де-факто, тем глубже и безмятежнее был Катькин сон. Мир, где всем заправляли непонятные латинские слова, казался почтальонше таким далеким, что и сообщения оттуда она воспринимала, как сообщения с другой планеты, где, ясен пень, все не по-людски. Большие Ущеры на этом кровожадном фоне очень выигрывали в ее глазах. Единственное, что Катьку тревожило, так это ее стремительно развивающаяся беременность и вяло-равнодушное отношение к этому процессу отца будущего ребенка Мити Климова, сына инженера Климова. Митя упорно обходил тему женитьбы стороной, а на прямые вопросы отвечал уклончиво и почему-то во множественном числе, например «Поглядим, как будут развиваться события» или «Будет надо – поженимся», как будто Катька требовала, чтоб на ней женилась вся деревня. Впрочем, Катька (сама детдомовская) хорошо знала Климова-старшего, и инженер уже пообещал ей поговорить с сыном по-мужски. Так что и этот вопрос можно было считать почти решенным. К тому же завтра воскресенье, и Катька еще с начала недели запланировала смотаться с Танькой в райцентр, в магазин для новобрачных, чтобы посмотреть, что да как. Танька, которая хоть и работала продавщицей в местном продуктовом ларьке, изредка за полставки помогала Катьке в письменосном деле. Теперь она обещала заскочить в одиннадцать часов. Так что проспала эту ночь Катька с блаженной улыбкой на симпатичном веснушчатом лице. И проснулась она, как и было оговорено, от стука в окно. Там стояла Танька. Только на часах было не одиннадцать, а начало девятого, и подружка выглядела совсем не празднично.
– Вставай, Кать, – через стекло Танькин голос звучал приглушенно, как из-под воды.
– Ты что, спятила? – зашипела Катька. – Мы ж на одиннадцать договаривались!
– Это не я, это кто-то другой спятил. Меня саму Громиха разбудила. Позвонила, сказала, чтоб мы обе пулей на почту летели, у них там какое-то срочное дело, предписание, в общем, хрень какая-то.
– В воскресенье?!
– А хрень только по воскресеньям и случается. Да не волнуйся, она обещала, что даст нам в другой день отоспаться. Давай одевайся, я тебя здесь подожду.
– А почему тебе?
– А у тебя телефон не отвечает.
– Вот блин!
Телефон у Катьки и вправду барахлил третьи сутки.
С трудом скинув ноги на холодный пол, почтальонша села на край кровати, пытаясь представить, за каким чертом потребовалось открывать почту в воскресный день да еще и поднимать ни свет ни заря ее работников. Но срочно значит срочно. Через десять минут подружки уже неслись на почту и под скрип свежевыпавшего снега делились соображениями насчет срочного вызова.
– Может, закрывают вашу почту? – спрашивала Танька.
– Чего это?
– Ну вишь, больницу-то закрыли.
– Так это когда было, лет уж поди восемь назад.
– И школу.
– А это вообще до нашего рождения.
– И что? Может, теперь черед почты и пришел.
– Сплюнь три раза.
– Что у тебя, кстати, с Митькой-то? – резко сменила быстро надоевшую тему Танька. – Упирается?
– А то. Как баран.
– Зря ты его летом в Москву отпускала.
– Ну ты даешь, Танька! Я ж тогда еще даже не знала, что залетела. А потом, кто я ему, чтоб на вступительные в институт не отпускать? Смешно даже. Тем более, вернулся.
– Брось, Катюха. Вернулся, потому что провалился. Только это ничего не меняет. Тот, кто в Москву один раз смотался, уже, считай, весь там.
– Да нет. Теперь ему до следующего лета здесь торчать, а до того я его уломаю.
– Флаг в руки. Но я тебе точно говорю, Москва как наркотик, один раз попробовал – подсел. У Нюрки из обувного в райцентре хахаль в Москву по делам смотался, а как вернулся, так всю дорогу какой-то странный. Она его и так и сяк, он – ноль внимания. Потом оказалось, какую-то бабу там подцепил, и так она ему в душу запала, что он мучался, мучался, а потом плюнул и сбежал от Нюрки. Обратно в Москву.
– Да ну тебя. Митька ж не такой.
– Ну, это да. Он же страшненький, кто там в Москве на него вешаться будет?
– Чего это он страшненький? – обиделась Катька.
– Ой, ну извини. Может, для тебя он, конечно, и красавец, но я бы с ним только под наркозом. Ладно, ладно, шучу. А в постели-то он как? – толкнула Танька на бегу Катьку в бок. – Может, я не в курсе? Может, он ураган?
– Не знаю, – пожала плечами Катька.
– Вот те раз! А кто же знает?
Катька задумалась. Она спала с Митей всего один раз (этого для беременности, впрочем, хватило), но никому о том, что больше ничего не было, не говорила, а многозначительно молчала, давая понять, что у них все серьезно. К тому же Митя был ее первым и единственным мужчиной, так что сравнительный анализ был физически невозможен. Ту самую ночь она помнила плохо, так как слегка выпила для храбрости. Помнила только легкую боль внизу живота и сосредоточенно сопящее лицо Мити. Продолжалось это недолго, удовольствия было не больше, чем от шоколадной конфеты, но и его хватило, чтоб втрескаться в Митю по самые уши. «Надо бы сказать, что ураган», – подумала Катька. Но решила не продолжать бесполезный спор, тем более что они уже добрались до здания почты.
Там их встретила хмурая и невыспавшаяся начальница почтового отделения Зинаида Громова.
– Что так долго-то? Через Москву, что ли, бежали?
Она сурово посмотрела на раскрасневшихся от бега подружек, но, вспомнив, что Катька на пятом месяце, сменила гнев на милость.
– Ладно. Хорошо, что вообще прибежали. Теперь к делу. Мне ночью позвонили, сказали, президент наш какой-то указ вчера выпустил. Коробку видите? – Громиха показала на небольшую коробку на стуле у стены. – В семь утра Бузунько привез. Там извещения для всех нас.
– Че за извещения? – поинтересовалась Танька.
– Получишь – узнаешь, – мрачно пошутила Громиха. – Надо, чтоб эти извещения к полудню были у всех жителей на руках. Желательно без почтовых ящиков, а как заказные. Постучали – отдали. В приказе написано «под расписку». Ну, у нас, слава богу, народу не так уж много, отдаленных хуторов нет – думаю, до всех информация дойдет. Обойдемся без бюрократии.
– А если дома никого? – снова поинтересовалась въедливая Танька.
– Если никого, бросай в ящик. А лучше гвоздем к двери приколоти. Шутка. Но для начала надо эти извещения заполнить. Смотрите и запоминайте.
Она положила на стол одно из извещений:
«Сегодня в___ часов___ минут в___________ состоится общее собрание всех совершеннолетних жителей нашего района, деревни, поселка (нужное подчеркнуть). Явка обязательна. Те, кто по состоянию здоровья или же по иным уважительным причинам не могут присутствовать на собрании, обязаны сообщить об этом по телефону_________ или известить каким-либо иным способом». Пробелы в извещении видим?
– Видим, – утвердительно кивнули подружки.
– Пробелы заполняем таким образом. Время указываем: 19.00, место – клуб. Там, где подчеркнуть, подчеркиваем «деревня». Где телефон, указываем телефон нашего отделения милиции. Они, если надо, районную администрацию, сами известят. Все ясно?
– А что случилось-то? – вдруг занервничала Катька.
– На собрании узнаешь. А ежели не терпится, то можешь, вон, – Громиха мотнула головой в сторону туго перетянутой пачки газет, лежащей на полке для корреспонденции, – газетку, спецвыпуск прочитать. Но это только для вашего ознакомления. С собой не брать, никому ничего пока не показывать и не рассказывать.
Катька с Танькой испуганно переглянулись.
– Оставшиеся извещения не выкидывать – еще пригодятся, вишь, сколько их тут привезли – на Маланьину свадьбу. Заполнили извещения – разнесли. Быстрее управитесь, быстрее домой пойдете или куда вы там собирались. И про себя не забудьте. В смысле, в клуб к семи придите. Всё. Еще вопросы будут?
И Громиха, слегка опустив голову, многозначительно посмотрела на Катьку. Она казалась ей более достойным собеседником. Танька громко чихнула и быстро отрапортовала:
– Нет, Зинаида Павловна.
– Мда, – задумчиво произнесла Громиха, то ли имея в виду чих Тани, то ли что-то еще.
И, повернувшись, вышла.
Девчонки какое-то время потоптались для вежливости, переглядываясь и пожимая плечами. Потом поставили коробку с извещениями на стол и достали оттуда несколько пачек.
– Чего это их так много? – удивилась Катька. – Вот людям бумаги не жалко.
– Много – не мало. Давай уж начнем быстрее – раньше отмучаемся.
– А что там в газете-то?
– Да какая разница?
– Вот ты, блин, странная. А может, война?
– Типун тебе на язык!
– Ладно, дай-ка я гляну, а то прямо не по себе. Катька достала с полки кипу газет и, разрезав ножницами серую бумажную веревку, развернула один из номеров.
– Ну, чего там? – вопросительно вскинула голову Танька.
– Да ничего – много тут всего. Вон землетрясение в Анголе.
– А нам-то что?
– Ой! – вскрикнула Катька. – Вот оно.
– Да что?
– Да президента обращение.
– Ты меня только не пугай! Давай вслух читай, а я пока начну заполнять извещения.
– Ладно.
И Катька начала читать вслух специальное обращение президента.
4
Дежурство у местного участкового Черепицына с самого начала не задалось. Сначала ему по телефону трепала нервы жена, которая то язвительно называла его зарплату нищенской, то требовала купить новую стиральную машину, явно не понимая, что первое вступает в логическое противоречие со вторым. Потом был какой-то идиотский вызов по факту избиения инженером Климовым своего сына. В довершение ко всему с воспалением легких слег сержант Везунцов из райцентра, который во время отсутствия Черепицына в деревне его заменял, а это означало только одно – перенос долгожданного отпуска на неопределенный срок. В общем, картина складывалась мерзопакостная. К тому же (видимо, чтобы окончательно добить Черепицына) ночью выпал снег. Снег говорил о приближении Нового года, а Новый год всегда действовало на участкового угнетающе. Продвижения по службе не предвидится. Любовных приключений, похоже, тоже. Мотоцикл так и стоит непочиненный в сарае. Полная безысходность. Возможно, даже стагнация бытия. (Черепицыну нравилось слово «стагнация».) Но судьба имела на этот счет свое мнение – внезапно в кабинет участкового резкими шагами вошел майор Бузунько. Черепицын от неожиданности вздрогнул. Майор в основном пропадал в райцентре и в Большие Ущеры наведывался редко. И то лишь по особой нужде. У Черепицына сжалось сердце в предчувствии непоправимого. Например, задержки зарплаты.
– Работаешь?
– Так точно, товарищ майор! – вскочил Черепицын.
– Да сиди уж, – поморщился Бузунько, беря стул и присаживаясь к столу. – Что нового?
– Докладываю. Происшествий за время дежурства…
– Да сядь, говорю.
Черепицын осекся и грустно сел на место.
– Прессу читаешь?
Майор положил перед Черепицыным газету.
– Никак нет, товарищ майор. Не имею привычки.
– А зря, сержант. Много интересного пишут. Вот специальный воскресный выпуск. С собой из райцентра привез. Свеженький. Почитай, что пишут.
– Вслух?
– Ну можешь вслух, – пожал плечами майор и почему-то потрогал свою щеку пальцем.
Черепицын развернул газету и начал искать глазами то, что надо было прочитать. Не найдя ничего подходящего (курс доллара, телепрограмма на неделю, сплетни шоубизнеса), он осторожно выглянул из-за газеты и тихо спросил:
– Всё, что ли, читать?
– Ты что, сержант, белены объелся?! – с плохой скрываемой досадой по поводу черепицынской непонятливости, рявкнул майор. – Зачем мне всё? Ты на первую страницу, вверху, погляди. Обращение президента видишь?
– Вижу.
– Ну и читай, коли видишь.
Черепицын откашлялся в пропахший табаком кулак и начал.
«Уважаемые россияне, вчера мною, Президентом Российской Федерации, был подписан указ за номером 1458 о мерах по обеспечению безопасности российского литературного наследия».
Черепицын на секунду замер, попытавшись осознать прочитанное. Не получилось.
– Ну что встал-то? – одернул его майор. – Читай дальше.
– «Предвидя возможные вопросы относительно вышеупомянутого указа, я решил обратиться к вам через средства массовой информации не только как ваш президент, но и просто как ваш соотечественник и друг.
В последнее время в связи с растущей опасностью дестабилизации обстановки в нашей стране, как изнутри, так и извне, возросла потребность общества в консолидации вокруг общенациональной идеи. Идеи, которая могла бы не только примирить различные политические силы, существующие на данный момент на территории нашей страны, но и объединить всех и каждого, вне зависимости от его социального статуса, семейного положения, возраста или политических предпочтений. Вместе с тем эта идея не должна быть связана с поисками внешних или внутренних врагов, как это бывало в годы военных или иных противостояний. Она должна носить созидательный, позитивный и, – тут Черепицын резко сбавил скорость, – культуроориентированный характер, ведь мы живем в стране, которая умеет гордиться, а главное, дорожить своим культурным достоянием. И такой идеей, на наш взгляд, могла бы стать идея по сохранению и поддержанию культурного (а конкретно литературного) наследия нашей Родины. Вчера на заседании правительства я принял указ, из которого следует, что все совершеннолетние граждане Российской Федерации обязаны в трехнедельный срок, проявляя выдержку и самообладание, взять на себя охрану литературного наследия России. В связи с чем предлагаю: распределить вышеуказанное литературное наследие между всеми гражданами нашей страны и добиться того, чтобы каждый житель нашей необъятной Родины в трехнедельный срок, то есть к 31 декабря сего года, выучил отведенный ему отрывок литературного текста (или же целое произведение, в зависимости от объема) с последующим тестом на знание оного. Тест проводится на обязательной основе. Проверка знаний проводится исполнительными органами на местах (городскими и поселковыми советами, отделениями милиции или иными органами, в зависимости от решения местных властей).
Назначенная министерством культуры группа компетентных литературоведов и историков уже выбрала из всего литературного наследия России основополагающие и, на их профессиональный взгляд, действительно ценные произведения. Список авторов и их работ, предлагаемый для изучения и выучивания, будет в наикратчайший срок разослан по соответствующим инстанциям, которые обязуются на местах распределить произведения отобранных авторов между всеми гражданами РФ старше 16 лет. Все книгохранилища, от городских до деревенских библиотек, обязаны оказать помощь в выдаче и распределении материала.
Ответственность за проведение указа в жизнь считаю необходимым возложить на исполнительные органы, начиная от губернаторов края и кончая начальниками тех органов, которые будут непосредственно заниматься соблюдением указа на местах.
Президент Российской Федерации.
Текст президентского указа за номером 1458 публикуется ниже».
Черепицын замолчал.
«Белиберда какая-то», – подумал он, но вслух ничего не сказал, а только осторожно спросил, выглянув из-за газеты:
– Указ читать?
Майор хотел ответить, но только отрицательно мотнул головой. Его язык в этот момент активно ощупывал прохудившуюся пломбу в верхней полости рта. Там уже с утра надоедливо ныло, и Бузунько с тревогой ощупывал образовавшуюся пещеру, прикидывая, во сколько ему обойдется очередной визит к зубному врачу. Он снова дотронулся пальцем до щеки и вздохнул, переведя взгляд на пейзаж за окном.
– Так, значит, это всё? – снова поинтересовался Черепицын.
– А тебе мало? – раздраженно спросил в ответ майор. – Или ты думаешь, я из райцентра приехал, чтобы послушать, как ты читаешь. Ну тут, брат, извини – чтец из тебя так себе. Только это далеко не всё, сержант, а лишь начало… гммм… банкета… А вот продолжение я тебе сейчас организую.
И как фокусник, извлек непонятно откуда взявшийся сложенный пополам лист бумаги.
– Сейчас я тебе еще кое-что интересное прочту, – зловеще произнес он.
Он развернул лист и начал читать, продолжая держать палец на щеке.
– Приказ за номером 17, от такого-то числа… ну, дальше обычная канцелярщина. Тааак. А, вот! В рамках ГЕНАЦИДа…
– В рамках чего? – изумился Черепицын.
– ГЕНАЦИДа. Государственной Единой Национальной Идеи. Что не понятно?
– Все понятно, товарищ майор, – испуганно дал задний ход сержант.
– Значит, вот… в рамках ГЕНАЦИДа и в соответствии с указом Президента РФ № 1458 приказываю распределить нижеуказанные материалы между всеми гражданами Российской Федерации, проживающими на территории, далее от руки прочерк и вписано: «деревни Большие Ущеры».
В. Хлебников (стихотворения «Перевертень», «Жизнь», «Ладомир»),
А. Пушкин («Моцарт и Сальери», 6 и 7 глава «Евгения Онегина),
М. Салтыков-Щедрин («История одного города», главы.), ну тут дальше, значит, какие главы, потом А. Платонов «Котлован» главы такие-то… рассказы… ну и дальше еще несколько имен. В общем, работы хватит. Что тут еще? А! 31-го декабря сего года будет проведен общероссийский тест на знание выданного материала. Число, подпись. Всё. Вот так! – торжественно заключил Бузунько.
– Что за тест?
– Проверять нас будут, как мы всё это выучили. Так что будем стихи учить.
– А может, пронесет? – встревоженно спросил Черепицын. Он попытался представить Бузунько декламирующим стихи, но не смог.
– Держи карман шире! За такое «пронесение», между прочим, административные штрафы полагаются.
– Неужто? – испугался Черепицын.
– Вот тебе и «неужто». Мне Митрохин ночью звонил, так он прямо сказал: «Шутки в сторону, Михалыч, такая каша заварилась, что проще ее расхлебать, нежели рожу кривить. Так что не ссы против танка – козленочком станешь».
У Черепицына окончательно испортилось настроение и нестерпимо захотелось выпить.
– А есть? – неожиданно прочитал его мысли Бузунько. Оторопев от телепатического таланта майора, Черепицын молча кивнул и достал из ящика стола початую бутылку водки. На столе стоял лишь один стакан, и он заозирался в поисках второго.
– Ай, брось, сержант, мне только глоток, по-простому.
Майор взял бутылку водки, налил немного в стакан Черепицыну, а сам, поморщившись, хлебнул прямо из горлышка. Догоняя начальство, участковый судорожно опрокинул в рот свою порцию. Водка, как назло, пошла криво, и он закашлялся до слез.
Бузунько, казалось, даже не заметил неудачи сержанта. Он глядел в окно. За окном шел равнодушный к его заботам снег.
– Ладно, – хлопнул себя ладонью по колену майор и встал.
Черепицын тоже вскочил.
– Займемся раздачей слонов, – рявкнул Бузунько.
– Чего раздачей?
– Литературы, литературы, конечно. Слоны – это так, для образности. Вот тебе список произведений. Вызывай библиотекаря, Пахомова значит. Составляйте список всех ваших, наших деревенских, благо, не в Москве живете, народу не много. Потом топайте в библиотеку. И каждому по отрывку выделяйте. Чтоб все население было охвачено, так сказать. Ну и чтоб ничего лишнего из списка не болталось. До последней буквы раздать. Ну, себя не забудь, конечно.
– А как раздавать-то, товарищ майор? Повестки, что ли, всем разослать?
– Какие повестки?
– Ну, там, «явиться в отделение милиции»
– Сдурел, что ли? – возмутился майор. – Ты б еще приказ об аресте всем разослал. Не волнуйся, оповещение – не твоя забота. Копии оповещений из райцентра прислали, целую пачку, так что хоть на бумагу не будем тратиться. С утра вон Катька с подружкой по деревне носятся. Сегодня в семь вечера в клубе полный сбор. Так что у тебя с библиотекарем на всё про всё. – Бузунько глянул на часы, – 8 часов. Дал бы я тебе Везунцова из райцентра, да заболел гад – по закону не имею права его дергать. Но, я думаю, вдвоем с Пахомовым вы и так справитесь. У нас ведь человек девяносто проживает, не больше?
– Девяносто семь. Это если с детьми. А так… чуток поменьше.
– Ну вот.
– А кто экзамен принимать будет?
– Какой? А-а, этот. Комиссия из города приедет. Аккурат 31-го.
– Ясно.
– Еще вопросы есть?
– Никак нет, товарищ майор. Вру. Есть. А что, ежели кто хворый там, или уехал?
– Чтоб никаких хворых или уехавших. Хворые пусть учат дома, уехавшие будут учить по месту пребывания. А кто у нас уехал?
Черепицын пожал плечами:
– Да никто, вроде, я так спросил, на всякий случай.
– Ну, никто, и слава богу. Всё. Выполнять приказ.
И майор намеренно твердым шагом направился к двери, но на полпути обернулся и, слегка понизив голос, добавил:
– Кроме Пахомова об указе пока никому не говорить. До собрания. Это приказ.
– Слушаюсь, – так же понизив голос, ответил Черепицын. – А Поребрикову можно?
– Кому? А-а, узнику твоему. Ему можно. И майор вышел из кабинета.
Надо было начинать действовать. Сержант подтянул телефон, полистал служебную записную книжку и набрал Пахомова.
Библиотекарь, слава богу, оказался дома.
После звонка Пахомову Черепицын посидел какое-то время, держа телефонную трубку в правой руке и прикидывая дальнейший план действий. Затем положил трубку и пододвинул список писателей и их произведений поближе.
Большинство авторов было ему незнакомо. Большинство произведений не вызывали в душе положительно никакого отклика. «Черт-те что, – подумал Черепицын. – А ведь и вправду учить придется и как в школе у доски отвечать». Именно этот факт волновал сержанта больше всего. Еще в школе, в классе пятом, читая вслух басню Крылова про волка и ягненка, он допустил глупейшую оговорку, прочитав вместо «как смеешь ты, наглец, нечистым рылом здесь чистое мутить питье мое» – «как смеешь ты своим нечистым рылом здесь чистое мутье питить мое». Оговорка была нелепой и бессодержательной, но весь класс так и рухнул от смеха. С тех пор Черепицыну время от времени снилось, что он снова стоит у доски. И что ему снова надо читать эту проклятую басню. И твердо зная, как правильно надо произнести строчку про питье, он каждый раз, приближаясь к ней, путался и в итоге читал неправильно. И снова: грохот парт, дебильные рожи ржущих одноклассников и покрасневшая учительница, с трудом сдерживающая свой смех. Теперь сон, прикидывающийся реальностью, угрожал превратиться в эту самую реальность. Черепицын быстро проглядел список, но басен там не было, и это его немного успокоило. Затем, чтоб не терять время в ожидании Пахомова, он взял чистый лист бумаги и начал наугад делить выданные произведения на количество жителей деревни Большие Ущеры. В среднем выходило не так уж и много. К тому же Черепицын рассчитывал, что местная интеллигенция, например библиотекарь Пахомов и, допустим, фельдшер Зимин из медпункта, возьмут на себя чуть больше, чем среднестатистический большеущерец. Помимо этого сержант вспомнил, что у него в обезьяннике третьи сутки томится Поребриков. Это был тоже явный кандидат на получение сверхнормы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?