Читать книгу "Ничья земля. Книга 2"

Шел рядом Вадим, и его огромные уши смешно оттопыривали флис банданы. Он рассказывал что-то, Сергеев упустил что, и увлеченно жестикулировал, а Левин, склонив голову на сторону, слушал. Семенили помощники коренастого Лехи, и он сам смешно переступал ногами по утоптанной полоске снега, а в носилках, качающихся, словно лодка на волне, сверкал черными, настороженно-испуганными глазами объект интереса Интерпола и большинства спецслужб мира, обессиленный тряской и ранами грозный террорист Али-Баба.

А Молчуна не было.

И от этой мысли Сергееву стало так стыло, так холодно, что он съежился внутри одежды, словно улитка в раковине, и, содрогнувшись всем телом, мучительно, как от рвоты, заставил себя распрямить плечи.

Внутри штабного домика было жарко. Жарко настолько, что воздух казался прожаренным. Очевидно, выходя навстречу гостям, Левин прикрыл окно, и раскаленная докрасна «буржуйка» выжгла в комнате весь кислород.

Сбросив на ходу куртку, Лев Андреевич распахнул раму и в помещении заклубились морозные облака и в горячий воздух пустыни, разлитый над стругаными досками пола, ворвался легкий ветерок с севера.

И Сергеев невольно вспомнил – просто не смог увернуться от воспоминания. Словно кожа, по которой, как сквозняком, мазнуло прохладным дуновением, включила неведомый механизм ассоциаций, и в его голове одна за одной стали открываться маленькие дверцы, за которыми пряталась жадная африканская ночь: небо с россыпью ярких звезд, крики гиен, отблески костров, солярочная вонь от мятых бочек с топливом… И неизвестно откуда прилетевший ветер.

* * *

– Завтра, – сказал Рашид. – Завтра все кончится, Умка.

Он сидел в походном кресле почти рядом с костром, но в глубокой тени, и выглядел, как бесформенная глыба, рухнувшая на хрупкую конструкцию из гнутых дюралевых трубок и нейлона. Иногда, когда ветки кустарника, прогорев, вспыхивали с треском, в красноватом свете становилась видна полная кисть руки с чернокаменным перстнем на ней, лежащая на подлокотнике, пухлая детская щека и сощуренный глаз с опустившимся уголком.

– Завтра мы встретим караван, ты сделаешь все, что нам надо, и в этой истории будет поставлена жирная-жирная точка. Все. Финиш. Пиз…ц!

Рахметуллоев тихонько захихикал и повторил матерное слово еще раз, словно пробуя на вкус.

– Каждый получит свое. Разве это не прекрасно, Миша? Каждый получит то, что заслужил. Кто деньги… Кто женщину и сына… А кто – пулю и вечное забвение в песках.

– Ты, конечно, деньги… – произнес Сергеев утвердительно.

Рашид заворочался в кресле, как зверь в логове, задышал и закряхтел.

– Деньги… Разве это самая важная вещь на свете?

– Для кого как.

– На себя намекаешь? Ну, тебя можно взять другим! Зачем деньги, когда за каждый свой скелет в шкафу ты готов продать душу дьяволу? А ведь знаешь, когда мне сказали, что стоит назвать тебе имя Марсия и рассказать о Диего – и все, ты спечешься! – я вначале не поверил.

Он опять повернулся, подыскивая удобное положение, кресло заскрипело под ним, и он несколько раз выдохнул, словно после бега.

Сергеев промолчал.

Что тут было говорить? Получалось, что Рашид кругом прав. Они действительно договорились. Сергеев сидел у хозяйского костра не как пленник, а как подельник, друг, коллега. Разве что без оружия. Ну, зачем двум старым приятелям оружие в неспешной вечерней беседе? И охраны близко не было. Не нужна была охрана, и хоть Рашид и не мог чувствовать себя в полной безопасности, он считал себя неприкасаемым настолько, чтобы сидеть с бывшим одноклассником у костра один на один. Спекся Сергеев. Спекся.

– Я все не мог понять, что значит для тебя женщина, которую ты не видел столько лет? Что значит для мужчины сын, о котором не знал и которого не видел? Ну, тут я еще могу тебя понять. Сын есть сын, но поверить в то, что одно упоминание об этих двоих сделает тебя союзником, я не мог… Странно, Умка, да? Они оказались правы. Значит, они знают людей лучше, чем я…

– А ты их знаешь, Раш?

– Думаю, да, – ответил Рахметуллоев, чуть подумав. – Знаю. Может быть не с той стороны, что ты, но знаю. Понимаешь, без знания людских характеров я бы давно был покойником, Миша. Это вы, русские, шутите, что Восток дело тонкое, но никто из вас даже не догадывается, насколько это тонкое дело. Что вы знаете о нас? Да ничего… Мы для вас как были, так и остались уравнением с неизвестными. Вы пришли к нам в 20-х, залили наши земли кровью, убили наших священников, разрушили школы, быт, традиции. Это у вас называлось установить советскую власть. Власть рабочих и крестьян. Где и кто видел у нас рабочих, Миша?

– Признаюсь тебе, Раш, я советскую власть в Таджикистане не устанавливал… Да и, как помню, твои родители ею обижены не были.

– Всему свое время, – сказал Рашид негромко. – Всему свое время, Умка. Так говорил мне отец. Он действительно служил русским, ты прав. Но знаешь, что помогает выжить любой национальной идее? Гонения! Нельзя десятки лет бить по человеку и не выковать из него врага. Посмотри, стоило только Союзу ослабеть, и все побежали в разные стороны, как джейраны от облавы. Почему? Да потому, что у каждого народа свой путь, и никакими репрессиями нельзя заставить его забыть свое прошлое, свою веру. Дай ему вздохнуть – и он все вспомнит!

– Звучит красиво, – произнес Сергеев. – И похоже на правду, вот только, как всегда у тебя – это не вся правда, Раш. Я уже слышал все это в разных интерпретациях, тысячи раз слышал…

– Ну да… – перебил его Рахметуллоев, и в его голосе прозвучала нескрываемая насмешка. – Конечно, слышал! Когда строил… Настоящий военный строитель, да, Миша? Строил новый мир? Так?

– Правда в том, Рашид, что есть поводы, а есть причины, – продолжил Михаил, не обращая внимания на иронию собеседника. – Так вот, именно как военный строитель, хочу тебя заверить, что национальная идея, выкованная годами угнетения и русского рабства, всего-навсего повод для того, чтобы кучка быстро соображающих и решительных авантюристов получила вотчину для разграбления. Я понятно излагаю? Это для народа – независимость, язык, культура и религия предков, а для тебя и таких, как ты, – возможность получить во владение неограниченные ресурсы собственной страны. И ничего общего в интересах твоих декхан и твоих интересах не было и нет.

– Мы просто вернули себе своё… – сказал Рахметуллоев, уже без смешка, после небольшой паузы. – То, что когда-то у нас отобрали.

– Ну да… – на этот раз иронизировал уже Сергеев. – Все вы, как один, внуки настоящих баев… И у вас было, что отбирать! Но кое в чем ты прав… То, что произошло с Союзом, рано или поздно должно было произойти. На штыках нельзя построить дом, где всем будет уютно. И хорошо, что никого из нас не держали… А ведь тогда еще могли.

– Знаешь, когда мой отец стал членом ЦК, уже было ощущение, что все валится. Я только потом посмотрел в Интернете, кто такие были Гдлян и Иванов, а ведь я помню, как отец говорил о них с гостями в нашем доме. И что говорил. Я тогда только начинал понимать, что мой отец не просто партийный бонза, но еще и доверенное лицо руководителя республики. Его кошелек, если тебе угодно. Отец говорил о делах редко, но когда говорил, сразу было видно, что он мудрец. На Востоке мудрецами иногда рождаются. Вот родился ребенок – и он сразу мудр, как… – Рашид задумался. – Как Ходжа Насреддин… Вы же, русские, из мудрецов Востока знаете только Омара Хайяма да Ходжу Насреддина… Отец тоже был настоящий мудрец. Может быть, эта мудрость была получена от Аллаха, а может быть, жизнь дала ему знание людей, их нравов и стремлений, кто знает? Я теперь жалею, что так мало успел с ним побыть. Он говорил, что умный человек всегда уходит вовремя. Не в тот момент, когда ему хочется уйти, а в тот момент, когда его уход будет незамечен хозяевами. Вот прибалты уходили, когда хотели. А мы уходили ровно тогда, когда было надо. И нас никто не пытался пригласить обратно с помощью танков! Это мой отец сказал, когда надо уйти! И его послушали. Ему надо было найти время для всех. И он находил его, только для меня этого времени оставалось совсем мало. Это было больно – жить в интернате годами при живых родителях! Но таковы были правила, а мать всегда была рядом с ним – так было надо и таковы обычаи. Ты, конечно, не знаешь этого, Миша, но у моих родителей, несмотря на их положение в советском обществе, был практически династический брак. Отец мой был из семьи духовенства… Да, да, не удивляйся! Я правнук моджтехида[12]12
  Моджтехид – богослов в иранском шиизме.


[Закрыть], хоть отец мой член ЦК Таджикской ССР, как это ни странно… А мать… Мать была правнучкой одного из эмиров Истаравшана[13]13
  Истаравшан – город в Согдийской области Таджикистана.


[Закрыть]. Я любил их… Мы могли бы столько дать друг другу… – голос Рахметуллоева дрогнул, и Сергеев подумал, что слышит искреннего Рашида – и это было невероятно.

В его интонациях именно сейчас было слышно нечто, напоминающее того давнишнего мальчишку с красивыми раскосыми глазами и нежным, как у девчонки, лицом. Мальчишку трогательного, который почему-то всегда выглядел беззащитным и брошенным на произвол судьбы. Но только напоминало. Скорее всего от того мальчика ничего не осталось, он исчез. Утонул в дородном теле Рашида Мамедовича, советника президента, торговца оружием, тонкого интригана, для которого дружба лишь удобный способ использовать человека в своих целях. Задохнулся в складках жира наследника династического брака между внуком имама и внучкой эмира, освященного канувшей в Лету советской властью. Но этот безжалостный человек, наследник великой европейской расы, стоявшей на Великом шелковом пути тысячи лет, искренне любил своих покойных родителей и скорбел о них многие годы.

Сергеев немного послушал треск костра, неровное гудение голосов в лагере, стук генераторов и звуки африканской ночи за стеной тьмы, окружавшей стоянку, и нарушил молчание.

– Родителей ты потерял в Гражданской?

– Да, – тяжело проговорил Раш.

– Сожалею.

– Ты же знаешь, что мне не нужны сожаления. Гражданская была не совсем гражданской. И мне хорошо известно, кто, как и кому помогал деньгами и оружием.

– Ты хотел бы, чтобы такая страна, как твоя, была никому не интересна? Ну, что ты… Твоя держава – это ворота, а кто же оставит ворота без присмотра? Восток и Запад сходятся в этом месте, а там, где сталкиваются два разных мира, никогда не бывает спокойно. Твой отец был умным человеком, Рашид, думаю, что ты справедлив по отношению к нему. Уверен, что он это понимал.

– А там, где сталкиваются два мира, всегда есть место таким людям, как ты, Умка. Так? И вы считаете, что можете вершить судьбы народов, которые были великими еще тогда, когда ваши предки стаей гоняли оленей по лесам? Ты думал, я шут? – неожиданно спросил Рахметуллоев. – Признайся, когда мы встретились там, в Киеве, ты думал, что я жирный шут, посредник между великим Блиновым и великими арабами? Так?

– Нет, – сказал Сергеев. – На шута ты мало походил, Раш, если тебя это утешит. А вот на посредника – это да, было. Только я-то хорошо знаю, что посредники бывают разные.

– Но я все-таки обманул тебя? – Михаил был готов поклясться, что в голосе Рашида звучала надежда. – Хасан, Блинчик… Ты же подумал на них, а не на меня?

Обманывать надежды последнее дело, особенно если учесть, что Раш действительно хорошо замаскировал свою значимость в оружейной сделке.

– Да, – согласился Сергеев, словно нехотя. – Обманул.

И понял, что попал «в настроение». Рашид довольно хмыкнул.

– Видишь… Не ты первый, не ты последний… Каждый из вас думает, что он ведет свою игру. А на самом деле все вы делаете то, что нужно мне – и в этом весь кайф! Приведи Хасана! – приказал он, не повышая голоса, на английском.

Из темноты на мгновение выступил Конго, он, оказывается, был совсем рядом, буквально в пяти-шести шагах от них, но Сергеев ровным счетом ничего не слышал. Но это еще полбеды! Хуже было то, что он ничего НЕ ПОЧУВСТВОВАЛ! А должен был…

– Завтра, – повторил Рашид мечтательно. – Завтра… Умка, если ты хочешь жить, если ты хочешь увидеть свою подругу, если у тебя хватит разума не играть в героя, а выступить со мной в одной команде, то завтра решающий день.

– Что будет с грузом дальше? Мы же в центре Африки, и к тому же вокруг нас – война. Ты собираешься испариться? – спросил Сергеев, не надеясь услышать ответ, но Рахметуллоев опять заворочался в кресле, закряхтел и заговорил неспешно.

– Ты же у нас умник, Умка? Так? Как ты думаешь, почему нас не трогают? Неужели за столько дней нас не засекли?

– Маловероятно.

– Вот и я так думаю…

– Не верю, что никто не знает про караван… Ты же знаешь, здесь не бывает секретов!

– Ты прав, – спокойно ответил Рашид.

– Если я прав, то этот груз уже ждут в десяти разных местах десять вождей-командиров. А может, и больше!

– Больше, – подтвердил Рахметуллоев. – Точно не знаю сколько, но мы постарались, чтобы о маршруте передвижения каравана узнало как можно больше народа. По большому секрету, естественно. Только в рассказах не было ни слова о «кольчугах» и о главном контейнере. ПЗРК, стрелковое оружие, гранаты, мины – все вранье, но для местных царьков выглядит по-настоящему привлекательным. Они сейчас спят и видят, как наложат лапу на груз и начнут мочить соседей направо и налево! А пока – они натыкаются друг на друга на мнимом маршруте следования каравана и сокращают количество борцов за независимость в этой стране быстрыми темпами. И, заметь, Умка, все при деле!

– А каравана нет…

– Да, ты прав, – Рашид тихонько рассмеялся. – Каравана нет. И никогда не было. Но он есть.

– Ага, – сказал Сергеев. – Неплохо для цивильного, Рашид Мамедович… Что мне предстоит штурмовать?

– Ас-салям алейкум, Хасан, – поздоровался Рахметуллоев с подошедшим арабом на фарси.

Руки у Аль-Фахри были по-прежнему скованы наручниками спереди, и выглядел он, мягко говоря, не очень. Взгляд, которым он одарил свободно восседающего у костра Михаила, был далек от благожелательности.

Аль-Фахри промолчал и уселся прямо на землю, скрестив ноги.

– Когда вас приветствуют салямом, отвечайте так же или еще лучше. Поистине, Аллах подсчитывает всякую вещь… – произнес Рашид с иронией. – Неужели ты плохой мусульманин?

– Ва алейкум ас-салям, – нехотя буркнул Хасан. – Но я не желаю тебе мира, Рашид. И не желаю тебе благополучия. Ты тычешь мне в глаза словами Пророка, но забываешь, что он говорил: «Мусульманин – это человек, у которого руки, язык и сердце целомудренны и чисты».

– О да… – отозвался из полумрака Рахметуллоев и снова негромко хохотнул. – Я и забыл… Совсем забыл!

И тут же добавил по-русски:

– Видишь, Миша! Меня просто преследует мое пионерское прошлое! Как ни стараюсь я проникнуться идеей, а проклятый атеизм заставляет меня думать только о деньгах!

– Что он сказал? – спросил Хасан, глядя на Михаила в упор.

– Сказал, что любит деньги больше, чем Бога… – ответил Сергеев серьезно. – И говорит, что этому его учили с детства.

– Что интересно, – произнес Рашид не менее серьезно, – вы, двое, ничем не лучше меня. Один – готов все сделать ради идеи, хоть идея эта состоит в том, чтобы угробить как можно больше израильтян и отобрать у них кусок земли, который раньше принадлежал англичанам и на котором палестинцы, сидя мирно и тихо, занимались торговлей и ни о какой независимости и не думали…

Хасан оскалился. За эти дни он научился показывать зубы профессионально. Улыбка была по-настоящему волчьей, только здесь ею было никого не испугать.

– Второй, – продолжил Рахметуллоев, не меняя интонации, – готов сложить голову за то, чтобы этого не допустить, и при этом не знает, чего именно и где он должен не допустить, и зачем должен рисковать головой тоже не знает. Он вообще ничего не знает, потому что его просто бросили в гущу событий, как щенка. Не снабдив информацией, разыгрывая «втемную», бросили, полагаясь исключительно на то, что кривая вывезет, а если не вывезет, то и невелика потеря.

– Да ладно тебе, – сказал Сергеев. – Каждому – свое… Раз уж ты проводишь такой толковый брифинг – не отвлекайся. Считай, что мы все осознали! Прочувствовали. И твое циничное величие, и нашу идеологическую мелкотравчатость! Что мне завтра предстоит штурмовать?

Хасан посмотрел на Сергеева, чуть наклонив голову, с интересом.

– Мы в 20 милях от взлетной полосы, – пояснил Рашид. – Вот ее-то завтра и предстоит штурмовать…

– Аэропорт? – переспросил Хасан, но Рашид, казалось, не слышал его вопроса.

– Обычная полоса, такая же, как та, на которой вы садились…

– Ты предлагаешь завтра штурмовать кусок земли? – удивился Сергеев. – Просто полосу – без сооружений, без укреплений…

– Без… – подтвердил Рахметуллоев. – И я бы на вашем месте этому изрядно радовался бы! Потому что полосу будут превосходно охранять те, кто приедет встречать груз… Знаете, такие крепкие местные ребята, задача которых – встретить самолеты и доставить контейнеры на побережье…

– В то время, как остальные все еще пытаются перехватить нас в пустыне, – сказал Михаил. – Неплохо придумано, Раш, говорю серьезно, действительно неплохо! А команду по встрече оплатили те, кому груз продал Блинов? Не думаешь, что у Владимира Анатольевича могут случиться большие неприятности?

– Не думаю, – возразил Рашид. – При чем тут он? Груз передан по назначению… А вот Африка – это Африка! В Африке – бизоны, в Африке – гориллы, в Африке большие, злые крокодилы! Тут может случиться все! Армии бесследно пропадали, не то что караваны! Базилевичу очень нужны деньги, а так как мы с Блиновым более не имеем возможности оплачивать его наклонности и пороки… Вот он и решился на крайние меры! И, вообще, кто может торговать украинским оружием? Только настоящий патриот своей страны!

– Базилевича, значит, ты привез на заклание… А меня? А его?

Сергеев кивнул на Хасана.

– Аль-Фахри, – сказал Рахметуллоев тем же безжизненным голосом, которым уже когда-то грозил Михаилу. От этого пергаментного шуршания по спине невольно бежали мурашки. – Ты правоверный и я готов оставить тебя в живых. Мне не нужна твоя кровь. Того, что завтра ты будешь участвовать в штурме, мне вполне хватит. Но не пытайся сделать что-нибудь против меня. Я не Аллах. Я не буду к тебе милосердным.

Выражение лица Хасана не изменилось, ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он всматривался в темноту, в которой скрывался Рашид.

– А тебе, Умка, я уже все пообещал, – добавил Раш на русском.

Говори он на фарси или на английском, интонации могли бы быть не столь очевидны для Сергеева, поднаторевшего за годы работы отделять правду от неправды надежнее любого детектора лжи. Но он говорил на русском. На родном для него языке, интонационными тонкостями которого Рахметуллоев владел в совершенстве.

Сергеев не сомневался в том, что завтра их всех ждет смерть, но если бы даже в душе его и теплилась крошечная надежда, то… Сергеев улыбнулся, глядя в глаза Аль-Фахри, и увидел, как по лицу араба пробежала тень понимания.

Рашид Рахметуллоев лгал. Все было рассчитано и расписано на десять ходов вперед. Плод династического брака не хотел обременять себя обязательствами ни перед Аллахом, ни перед людьми.

Собственно говоря, и самого Раша здесь не было. Игру доигрывала его физическая оболочка, а душа его давно уже была там, где в полумраке сокровищниц звенели золотые монеты, на пустынных пляжах шелестели листвой мохнатые пальмы, плескались волны, наползая на белый, словно мел, песок… Сладкоголосые гурии вились вокруг лоснящегося от жира и масла тела Рашида Мамедовича, касались его кожи твердыми горячими сосками, и пышные ягодицы их чувственно вздрагивали… И качалась на пологой волне белоснежная яхта, и восхитительно ласкал нёбо напиток неверных – коньяк! Оставалось только материализоваться…

– Если ты гарантируешь нам жизнь, Рашид, – сказал Сергеев по-английски, – то считай, что мы договорились! У нас просто нет другого выхода!

– Ну вот и хорошо! – отозвался Рахметуллоев, и рассмеялся своим по-детски звонким смехом.

Глава 9

Каждый шаг, сделанный Сергеевым прочь от лежащего на ящике автомата, уверенности ему не прибавлял. Кто мог знать, что надумал Мангуст? У Михаила были живейшие сомнения в том, что куратор идет к нему навстречу безоружным. Голые руки можно толковать по-разному…

Он сделал еще несколько осторожных, скользящих движений, особенно старательно избегая хлюпающих звуков – под ногами уже блестела вода, а автоматика продолжала лить вниз воду из пожарного резервуара. У края стеллажа Сергеев оглянулся. Оружия не было видно в полумраке, но ему надо было запомнить расстояние и направление движения. На всякий случай.

Выступив из-за полок в широкий проход между двумя секциями, Михаил увидел Мангуста. Тот стоял, расставив длинные, худые ноги на ширину плеч, слегка наклонив голову. Руки свободно свисали вдоль туловища. Сергеев аккуратно выдохнул воздух между сжатых зубов. Автомата у Мангуста не было.

Андрей Алексеевич смотрел на бывшего кадета хоть и исподлобья, но весело: на перепачканном маскировочной пастой лице то и дело вспыхивала полоска зубов.

С их последней встречи куратор не изменился. Впрочем, что значил год для этого сухощавого, скрученного из мышц и жил человека? Он был почти таким же, когда Михаил впервые вступил в стены Школы. Почти таким же. Может быть, морщины, рассекавшие его лицо тогда, казались чуть мельче, да и не было яркой, фарфоровой улыбки – не имелось в те годы такой техники протезирования, и оскал Мангуста был желтоватым от крепкого табака и чая, до которых Андрей Алексеевич был большой охотник.

Облегченный вздох Сергеева, по-видимому, не ускользнул от внимания куратора, и он рассмеялся, не сводя с воспитанника взгляда.

– Что? Боялся, что обману?

– С тебя станется… – выдавил из себя Сергеев.

Расстояние между ними было метров восемь. Всего ничего, но для атаки великовато. Даже Мангуст с его вьетнамскими штучками не смог бы сократить его до контактного мгновенно.

– Не того ты боишься, Умка, – сказал Мангуст спокойно. – Что толку бояться автомата? У нас тут с тобой свой гамбургский счет, в нем огнестрелу места нет. Автомат – штука хорошая, но он не для удовольствия. Для удовольствия надо чувствовать смерть врага пальцами, кожей, телом… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– О да… Понимаю, конечно! Так, как ты убивал Кручинина? Да, Мангуст?

– Сдался тебе этот Кручинин! Кто он тебе? Не он тебя – ты его на спине тащил! А потом я вас обоих! Какая тебе, нахер, разница, кадет, кого и как я убил?

– Есть такое слово, Андрей Алексеевич, – дружба. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Это я тебе должен о дружбе рассказывать! Не ты мне! – В голосе куратора слышалось искреннее возмущение. – О дружбе, о боевом товариществе, о взаимовыручке и верности присяге! Ты же щенок, Миша, хоть и по возрасту должен быть взрослым боевым псом! Щенок! У тебя в голове одни иллюзии! Каша! Разве таким бы тебя хотел видеть твой дед? Разве твой отец был бы горд таким сыном?

– Отца не тронь… – сказал Сергеев, понимая, что Мангуст провоцирует его, стараясь вывести из состояния равновесия, заставить потерять контроль над ситуацией.

И тут он увидел, что Мангуст двигается.

В той самой знаменитой вьетнамской манере: не поднимая ног для шага, а словно переползая ступнями-гусеницами по нескольку сантиметров за вздох. Расстояние между ними незаметно сократилось и их разделяло уже не восемь, а шесть с небольшим метров. Еще шаг-два – и дистанция станет пригодной для атаки в одно движение.

– Как же мне его не трогать? – искренне удивился Мангуст. – Мы с ним все-таки в одной Конторе воспитывались… Можно сказать, однокашники! Он жизни своей не пожалел за Родину. И матушка твоя не пожалела…

У Сергеева перехватило горло. Он вспомнил гладкую ткань дедова пиджака, в которую он уткнулся носом в тот самый день…

Когда…

– Ты взрослый мальчик, Михаил, – сказал дед. – И должен постараться быть мужественным. Родителей не вернешь. Так получилось…

В директорском кабинете царила мертвая тишина. Слышно было, как тикают огромные часы в лакированном деревянном корпусе, стоящие на лестничной площадке, на один пролет выше паркетного пола вестибюля. Маятник с тяжелым бронзовым блеском, рассекая наполненный мастичной вонью воздух, доходил до упора – клац! – снова мутный отблеск на выпуклом кругляше, секунда, вторая – клац!

Словно в длинном деревянном ящике кто-то хищно щелкает челюстями, пожирая минуты, часы, дни, года, и перемалывает их в труху своими беспощадными шестернями… И довольно урчит каждый час, жужжит и оглашает воздух звоном своих внутренностей…

– Ма-мы боль-ше нет! Па-пы боль-ше нет! Так по-лу-чи-лось! Ты взро-слый ма-льчик…

Сергеев заплакал, размазывая горячие, как кипяток, слезы по дедовскому пиджаку. Он старался быть мужественным, но почему-то сдержаться не удавалось, и плечи его тряслись, как в лихорадке.

– Почему? – всхлипнул он в генеральский бок. – Почему?

И дед неожиданно заговорил. Не столько отвечая на вопрос внука, сколько объясняя что-то для директрисы и завуча, в глазах которых, несмотря на партийную выучку, читалось то же жадное любопытство, которое заставляет случайных прохожих глазеть на жертв автокатастрофы.

– Их должны были отозвать со дня на день. В Пакистане стало небезопасно. Провокации, убийства наших специалистов. Вопрос трех-четырех дней – и все было бы хорошо…

Дед глубоко вздохнул.

– Их убили, Миша… Враги нашей страны. Провокаторы и бандиты. Убили, чтобы запугать наших инженеров и рабочих. Чтобы мы ушли побыстрее, чтобы мы не помогли их народу жить лучше, правильнее… А мы и так уже уходили. Так уж случилось, Михаил… Не уберегли… Даже тела вывезти не удалось. Ты должен понять, что мама и папа любили тебя, но отдали жизнь за Родину…

Сергеев слышал речь генерала, словно через слой ваты. Разум отказывался воспринимать известие о том, что ни отца, ни матери больше нет и не будет. И само воспоминание о них сейчас пережевывается в лакированной коробке у входа – клац! – клац! – клац!

– Что ты вылупился на меня, Умка? – спросил Мангуст насмешливо. – Удивляешься? А ты не удивляйся! Ты, пока жив, внимай! Я такое хранилище секретов, что сам иногда себя боюсь! Это ж просто жуть! Да за меньшие знания людей тысячами живьем в землю закапывали, а я все еще жив и на свободе!

Он рассмеялся, закидывая голову.

– Интересно, да?

Расстояние между ними было совсем никаким. Вполне достаточно для броска и начала убийственной схватки, но Мангуст тянул время.

Он ничего и никого не ждал. Здесь, в этих коридорах, из живых были только крысы, насекомые да они вдвоем. Потоки воды, сотрясающие стены, превратили склад в изолированную от всего мира гладиаторскую арену. Он наслаждался. Он был настолько уверен в себе, что, несмотря на худобу и сухость, напоминал жирного, сытого кота, наступающего на загнанную в угол испуганную мышь.

– У нас ведь есть время, кадет? Или тебе не терпится умереть? Ты ведь понимаешь, что умрешь сегодня, Умка?

Сергеев молча мотнул головой, стараясь ни на доли секунды не потерять куратора из виду. Он еще помнил, с какой скоростью Мангуст совершает свои цирковые броски. Хорошо помнил.

– Поглядим… – отрезал он.

– Хорошо, поглядим… – с легкостью согласился Андрей Алексеевич и поднял руки, показывая Михаилу ладони. – Пока ты в безопасности, кадет… Расслабься. А твои родители – они были герои! По нашему, правда, ведомству, а у нас, ты сам знаешь, медалями не разживешься… Даже посмертно. Мне это всегда не нравилось в нашей Конторе, Умка! Упираешься, упираешься, а толку нет! Сгинул – и вот они безвестность и забвение.

Он снова рассмеялся.

В отраженном свете аварийных ламп зловеще блеснули алым белки глаз, словно не куратор, которого Сергеев полжизни своей знал, стоял напротив него в проходе между стеллажами, а постаревший Лестат[14]14
  Лестат – вампир, герой романа американской писательницы Энн Райс.


[Закрыть] готовился впиться в горло своей жертве, пряча клыки под верхней губой.

– В то время Исламабад вплотную занимался ядерной программой, – продолжил он с той же иронической интонацией, будто не о государственном секрете повествовал, а рассказывал в компании некий исторический анекдот. – С нами они вроде как дружили, пока мы строили для них объекты, а вот с нашим стратегическим партнером и возможным военным союзником в Азии – Индией – дружба не получилась. Это ты и без меня знаешь, да, кадет? Про сепаратистов слыхал? Про Кашмир?

Сергеев кивнул.

– Программа по созданию ядерного оружия была не просто секретом, а одним из самых больших секретов Пакистана. А там умеют хранить секреты. Все объекты программы разрознены, каждый охранялся армией – специальными подразделениями, готовыми стрелять на поражение даже в родную мать, если такая задача будет поставлена. Пакистан должен был дать миру исламскую атомную бомбу. Ну и… – Мангуст снова развел руками, – конечно же бомба была нужна для того, чтобы дать отпор восточному соседу – Индии. А в Индии ядерное оружие было с 1974 года… Бомбу начали делать под непосредственным руководством Абдул Кадир Хана, получившего специальное образование по ядерной физике в Германии, и под контролем лично премьера Бхутто, давшего клятву помочь стране стать ядерной любой ценой. Хан вел основные работы в 30 километрах от Исламабада, в местечке Кахута, в суперсекретной лаборатории. Вот, собственно, и вся преамбула… А амбула была в том, что если бы твоим родителям удалось добраться до Кадир Хана и выскользнуть из Кахута живыми, то ныне они бы были персональными пенсионерами, уважаемыми членами общества. Но они даже не добрались до цели…

Весь план был авантюрой. От начала и до конца. Нашим старикашкам страшно хотелось помочь Индии доминировать в регионе. И это отчасти удалось… Твой папаша тащил на спине портативную вакуумную бомбу, старшего брата которой испытали в Афгане тем же летом, и бункер – с оборудованием и рабочей документацией – они таки рванули. Да так, что клочка бумаги не осталось, ни одного целого прибора. Так что гордись, кадет! Не будь твоих родителей – Пакистан вошел бы в ядерный клуб лет на десять раньше, к концу восьмидесятых. И история могла бы быть иной.

– Ты знал об этом еще тогда?

– Естественно. Меня даже рассматривали, как одного из кандидатов на выполнение задания. Но наши тогдашние начальники посчитали, что супружеская пара для теракта подойдет лучше. Не надо было тратить время на внедрение и обучение – твои предки уже были там и значительно лучше ориентировались в стране, как сам понимаешь. И то случилось так, что Кадир Хана не оказалось в лаборатории, а твои родители, не успев отойти, были вынуждены подорвать заряд в ручном режиме.

– Почему от меня все скрывали?

– Это тебе деда надо было спрашивать, не меня! Было у старика трепетное отношение к государственным секретам, так что – уж поверь мне на слово… Или у бабушки бы спросил, впрочем, я слышал, с ней у тебя отношения не задались… А зря… – Мангуст чмокнул губами, словно горец, увидевший что-то привлекательное. – Классная у твоего дедушки была бабушка! У наших ребят при ее виде напрочь крышу срывало…