Читать книгу "Ничья земля. Книга 2"

– А ты, значит, все знал и хранил секреты?

– Так ты радуйся, что я знал! Видишь, благодаря этому ты уже в курсе некоторых секретов собственной семьи, а это всегда приятно… Кстати, ты меня никогда ни о чем и не спрашивал, Умка. Кто знает, может быть, я и рассказал бы тебе эту историю. Ну что, кадет, еще вопросы будут? Или потанцуем?

Мангуст исчез из поля зрения словно по мановению волшебной палочки, и жизнь Сергееву спасло только то, что он знал, КАК атакует наставник.

Чтобы увернуться от разящего насмерть удара ноги куратора, Михаилу пришлось провалиться в шпагат, и крутнуться на одной руке вокруг собственной оси, как мастеру брейк-данса. Выпад Мангуста разнес вдребезги дощатый ящик с тушенкой, и тяжелые металлические цилиндры полетели в проход, поднимая брызги с пола.

Сергеев успел подхватить один из них и, уловив, а, скорее, угадав, место материализации Мангуста, заметив тень, мелькнувшую на краю поля зрения, метнул полукилограммовую банку, словно бейсбольный мяч, метя туда, где, по его расчету, находилась голова противника. Но импровизированный метательный снаряд точно в цель не попал, лишь скользнул по плечу куратора и ударился в металлическую стойку стеллажа с такой силой, что напрочь перестал походить на банку из армейского пайка и шлепнулся в воду, бесформенный, словно деформированная пуля.

– Неплохо, – выдохнул Мангуст и тут же атаковал снова, на этот раз сверху, и Сергеев, едва восстановивший равновесие после кульбита, чуть не разорвавшего ему паховые мышцы, был вынужден взмыть вверх, навстречу смертоносному удару, словно кот, взлетающий по стене прочь от лязгающих собачьих челюстей. И только благодаря этому увернулся.

Они приземлились на пол друг напротив друга, по щиколотки в воде, подняв в пропитанный ржавчиной воздух фонтаны брызг. Оба промокли насквозь, но ни один из них не сбился с дыхания, и из ртов ритмично вырывались розовые от аварийного света облачка.

Мангуст был старше, выше и казался субтильным в сравнении с Михаилом. Сергеев же, хоть и не был на пике формы (в последние месяцы было не до того, да и гражданская жизнь затягивала), но вот по возрасту выигрывал однозначно… Так же, как куратор однозначно превосходил его опытом. Оставалось только выяснить, что сегодня окажется эффективнее.

– Ноль-ноль! – сказал Мангуст спокойно, как на тренинге. – Но трюк с банкой мне понравился. Ты всегда был недостаточно старателен в повторениях, но хорош в импровизации. И до полной победы тебе обыкновенно не хватало нескольких сантиметров, как сегодня. Попал бы точнее, и я сейчас бы уже начал остывать… Не спи, кадет, замерзнешь!

Он начал движение без изысков, интуитивно определив единственно возможную тактику – силовой вариант. В промежутке между стеллажами заработала мельница со стальными лопастями, на Сергеева надвигался многоногий и многорукий монстр, не оставивший ни единого промежутка для ответного удара или блока.

От монстра нельзя было увернуться, монстра было невероятно трудно поразить. Оставалось только одно – отступать, стараясь не угодить под очередную маховую «мельницу». Стараясь не оступиться, Михаил откатывался назад. Для неподготовленного человека такой вихрь ударов стал бы деморализующим фактором. Но Сергеев и сам мог изобразить нечто подобное, пусть в другой манере, и поэтому знал, каким должно быть противоядие.

На третьем полушаге он оступился, подсел на опорную ногу, и увидев, как Мангуст моментально ускорился, стремясь достать хотя бы по корпусу, но прямо сейчас, пока противник координируется, свободной рукой рванул со стеллажа тяжеленный деревянный ящик, стараясь удержать его на весу между собой и нападающим.

Андрей Алексеевич врубился в препятствие со всей мощи, так, что мокрое дерево брызнуло щепками, и Сергеева едва не швырнуло отдачей влево и вниз, под удар твердого, как сталь, носка берца. Больно Мангусту было по полной: он неожиданно тонко взвизгнул, и метнулся прочь, на безопасную дистанцию, прижимая к груди ушибленную руку.

– Один-ноль, – произнес Сергеев, не скрывая радости. – Ну как, Мангуст? Съел?

– Не торопись… – прошипел куратор дрожащим от боли голосом. – Ты думаешь, я тебя одной рукой не урою? Так урою! Не сомневайся!

Михаил и не думал расслабляться. Судя по всему, Мангуст руку только ушиб, а не сломал. Пальцы у него двигались, и сама рука, хоть он ее и баюкал, как младенца, подвижность сохранила. Силищи у Андрея Алексеевича хватало – от его удара массивный, сбитый из двадцатимиллиметровой плашки, ящик разлетелся вдребезги. И об этом надо было постоянно помнить.

– Так пробуй, – предложил Сергеев, начиная наступать. – Что ты встал? Я здесь! Перед тобой! Что же ты меня до сих пор не порвал? Ты же супермен, Мангуст! Ферзь, твою мать! Что ж ты не откусишь голову какой-то пешке? А? Ты же свернул шею Кручинину? Так? Ты?

И тут Сергееву прилетело. Мангуст нащупал ногой одну из выкатившихся металлических банок с тушенкой и метнул ее носком ботинка, прямо из-под воды. Банка, летящая со скоростью хорошо пущенного футбольного мяча, врубила Михаилу в солнечное сплетение, благо, что на полном вдохе, и он на минуту потерял дыхание и на несколько секунд – возможность видеть и соображать.

Будь Мангуст на десять лет моложе или не удайся Сергееву тремя минутами раньше его трюк с ящиком, и бой бы кончился полным поражением менее опытной стороны. Воздух вылетел из Михаила с ухающим звуком, и он «поплыл», словно боксер в грогги, щупая руками воздух. Куратор ударил здоровой рукой, как мечом, махом сверху вниз, целясь вверх туловища противника. Такой удар, куда бы он не попал, крушил кости и рвал мышцы, но только бил Мангуст здоровой левой, а находился Сергеев справа. Удар просвистел вплотную (Сергеева даже обдало тугой воздушной волной!), скользнул по плечу и канул в пустоту, но даже этого легкого касания хватило, чтобы отбросить сергеевские 90 килограмм в сторону, словно пушинку. Михаил навзничь рухнул на пол, и заскользил по воде прочь, прикрывая голову локтем от торчащих с нижних полок металлических коробок.

Мангуст выругался и со скоростью атакующего чемпиона по регби бросился на добивание.

На сухом полу Сергеев никогда не сумел бы так извернуться, но льющаяся с потолка вода сыграла роль смазки, и он, ухватившись ладонью за стоевую одной из полок, развернулся перпендикулярно движению, бросив тело в боковой проход, и тут же, с «мостика», ударил двумя ногами в бок бегущего куратора. Под каблуком явственно «хрупнуло» ребро, и Андрей Алексеевич кеглей улетел в сторону.

Михаил вскочил на ноги со всей возможной резвостью, но не метнулся на «добивание» – занял боевую стойку, а вот Мангуст не вскочил – встал. Его слегка перекособочило, но ни страха, ни неуверенности на узком, как лезвие, лице не появилось. Глаза по-прежнему смотрели зло и весело, как и вначале боя.

– Вот что радует, – произнес он сдавленным голосом и закашлялся, мучительно морщась, – что учили мы вас действительно хорошо… Здорово лягаешься, Умка! Что твой конь! Ох, бля, кадет! Что ж ты наставнику ребро сломал?

– Сломал? – осведомился Сергеев. – Прощения просить не буду. Одно сломал?

– Ага, – Мангуст сплюнул на ладонь, посмотрел на плевок и вытер руку о мокрые штаны. – Одно. И легкое цело, так что мы еще повоюем, мой мальчик!

– Жаль, – сказал Михаил. – Плохо, значит, попал… Ну, ничего, Андрей Алексеевич! Дай бог, не последний раз прикладываюсь. Еще исправлюсь, если повезет.

– Не думаю, – возразил Мангуст.

Он сделал мгновенное движение и в руках его появился короткоствольный автомат. Тот самый, что был оставлен Сергеевым на ящике несколько минут назад. Он извлек его из темного пространства между полками с ловкостью фокусника, достающего кролика из цилиндра.

Сергеев видел, как медленно, словно в рапиде, начинает разворачиваться в его сторону дуло, как вьется змеей ремень и веером слетают с набухшей брезентовой ленты капли. Он еще не успел принять решение, как мышцы и инстинкт уже швырнули его в сторону и на пол, и в тот момент, когда первые пули защелкали по бетону, он уже скользил на плече по проходу между стеллажами.

Раненый Мангуст сильно потерял в скорости, и Сергеев успел еще раз изменить направление до того, как свинцовый веер снова взбил воду на том месте, где только что была его грудь.

Практически не заботясь о том, чтобы его не было слышно, Михаил снова взмыл по полкам к потолку и понесся к выходу, прыгая со стеллажа на стеллаж. Там, недалеко от щитовой, лежал один из убитых им мангустовых подручных. И его оружие.

Снизу ударила короткая очередь, и горячий воздух обдал щеку и висок.

Прыжок. Смена направления. Еще прыжок.

На этот раз пуля едва не сорвала ему каблук. Из ящика, на который он только что ступил, вылетели щепки, он сложился карточным домиком, и Михаил прыгнул на «авось» – не от ловкости или смелости, а оттого, что альтернатива сверзиться вниз головой с пятиметровой высоты, да к тому же в почти полную тьму была гораздо менее привлекательна.

При приземлении он оступился-таки, и кубарем полетел вниз, но успел затормозить падение, ободрав при этом в кровь подбородок и пальцы, и шмыгнул в промежуток между средними полками, как мышь под плинтус, успев опередить выстрелы куратора на полсекунды, не более.

Сергеев услышал, как брякнул, откатившись назад, и замер затвор – у Мангуста кончилась обойма. Но тут же пустой магазин шлепнулся в воду, а на его место со щелчком встал полный. Пружина дослала затвор с патроном на место со звуком, который повоевавший человек ни с чем не спутает – довольный сытый лязг взведенного оружия.

Тело застреленного им Ловкого было наполовину скрыто водой. Автомат так и лежал рядом с правой рукой мертвеца. Разыскивать подсумок у Сергеева не было времени, он едва успел юркнуть за угол, как услышал шаги Мангуста. Доставшийся Михаилу трофей был снаряжен по правилам – два магазина плотно скручены изолентой. Один был полон, второй почти полон, так что легкой добычей для куратора бывший кадет уже не был.

Андрей Алексеевич скорее всего тоже понял, что к чему, потому что из-за стеллажей не выбежал и даже носу не показал.

– Ну что, Умка, – крикнул он, и голос его стек с набрякшего потолка прямо Сергееву за воротник. – Классное шоу у нас получилось? Жаль, времени нет на продолжение! Горжусь тобой, кадет! Эх, какая бы пара из нас с тобой получилась, родись ты лет на 20 раньше!

Залязгал металл. Сергеев не мог понять, что именно делает Мангуст, но звук был такой, будто бы Андрей Алексеевич начал вскрывать один из металлических кофров, которыми были уставлены множество полок на нижних ярусах. Вот открылись прихваченные временем замки-защелки, вот захрипели застывшие петли…

– Все, Миша… – продолжил Мангуст негромко. – Финита ля комедия! Бог с ним, с удовольствием! Я всегда учил вас работать на результат. Стар стал, таких как ты голыми руками рвать, укатали сивку горки…

Щелчок. Такой знакомый звук. Неужели…

Сергеев рванул вперед, как спринтер, не обращая внимания на то, что бег его шумен до невозможности – попробуй-ка бежать без всплесков, когда вода выше половины икры! За спиной громыхнуло, и Михаил прыгнул вперед рыбкой, вывинчивая корпус в полете так, чтобы приземлиться на спину.

Оставляя в пропитанном влагой воздухе грязно-дымный след, в нескольких сантиметрах над ним пронеслась выпущенная из гранатомета граната. Сергеев надавил на курок, АК выплюнул очередь, и в этот момент заряд врезался в стену за сергеевской спиной. Михаилу показалось, что кто-то притаившийся в тылу треснул его по затылку кованым сапогом.

От удара едва не хрустнула шея, рот наполнился крошкой эмали и солоноватой жижей из слюны и крови. Сергеев ухнул под воду, словно могучий кулак припечатал его к полу. Голова его звенела колоколом.

Он начал стрелять, еще не подняв лицо над водой, надеясь зацепить Мангуста шальной пулей, а когда вынырнул, хватая окровавленным ртом воздух, то услышал треск и скрежет, заставившие его на мгновение забыть о смертельно опасном противнике и отпустить спусковой крючок.

Огромный стеллаж за его спиной медленно съезжал на бок, словно складывалась неудачно собранная ребенком конструкция из набора «Сделай сам». Целый пласт стены с торчащими из осколков бетона анкерами висел в воздухе, бетонную поверхность пучило, выдавливало потоком воды, рвавшимся через трещины. Стеллаж завихлял, закачался и начал заваливаться в сторону Михаила, и ящики посыпались вниз дождем. Сергеев вылетел из-под рушащихся полок, как перепуганный бурундук. Многотонная масса ударила во второй стеллаж, на котором ему чудом удалось удержаться, анкерные болты лопнули, словно перетянутые струны, и второй многометровый «шкаф» начал складываться, заставив Михаила в очередной раз совершить кульбит.

Огромные полки рушились одна за одной, каждый следующий удар был во много раз мощней предыдущего. Тонны металлоконструкций и грузов летели вниз, ломая и круша все подряд. Сергеев краем глаза увидел Мангуста, стоящего в стороне с разложенной трубой гранатомета на плече – Андрей Алексеевич «выцеливал» бегущего с хладнокровием стендового стрелка, но не торопился пустить следующий «выстрел», ожидая естественной развязки.

Михаил бежал, как белка в колесе, на шаг опережая лязгающую зубами смерть. Стоило оступиться – и искореженный металл разжевал бы его, превратив в фарш. Он смещался правее, стараясь выскочить на край стеллажа и перепрыгнуть наверх следующей секции, остававшейся неподвижной. Но вопрос – успеет или не успеет – оставался открытым. Сминающиеся конструкции и падающие ящики издавали такой грохот, что Сергеев мог не услышать следующего выстрела.

В тот момент, когда под его ногами закачалась от удара предпоследняя башня из ящиков, Михаил прыгнул через трехметровый проход и тут же краем глаза уловил вспышку выстрела. От взрыва заряда покрытая трещинами стена лопнула, словно ледяная корка на осенней луже. Рванувшаяся через трещину вода била с такой силой, что медвежьей лапой смахнула все, ставшее у нее на пути. Ящики весом в несколько центнеров, не говоря уж о более легких грузах, брызнули в разные стороны со скоростью пули. Сергеев увидел, как вода выдавливает огромный пласт бетона, очертаниями похожий на Африку, как диковинными червями лезет наружу скрученная чудовищной силой арматура, как мутные водяные лезвия полосуют воздух, и стену склада выдавливает, пучит и…

А потом Сергеев потерял способность ориентироваться и дышать. Вода несла его, крутила, переворачивала, и Михаил в любой момент ожидал смерти от удара о препятствие, от острого, как гарпун, куска арматуры, но поток заполнил склад настолько быстро, что его просто вышвырнуло наверх, в тоннель, и теперь тащило прочь со скоростью курьерского поезда. Он умудрился вынырнуть – это удалось сделать, только прекратив бороться – и сделать вдох. Вокруг была тьма, он различал только движение – прямо над ним неслись серые своды тоннеля метрополитена, стоило только поднять руку – и он смог бы коснуться шершавых тюбингов.

Поток ревел, как водопад, а, скорее всего, где-то впереди и было некое подобие водопада. Там, в плотном, как загустевшая смола, мраке вода рушилась в провал, сотрясая стены тоннеля. Поток начал мельчать: Сергеева потащило ногами по бетону и, развернув, ударило плечом обо что-то твердое. Водопад грохотал совсем рядом, воздух заполнился запахом нечистот. Казалось, что вокруг повисла взвесь из мелких вонючих капель. Михаил рванулся поперек потока. Встать не было ни сил, ни возможности – вода сбивала с ног.

Он чувствовал, что находится на платформе – пол под ногами был гладок и поток посреди тоннеля двигался медленнее, чем по краям, там, где вода бушевала над стрелами путей. Но и такой скорости было вполне достаточно, чтобы не оставить шансов на спасение. Михаила несколько раз развернуло, он попытался встать хотя бы на колени, но не удержался и рухнул в зловонную жижу, внезапно заменившую воду. Его скольжение остановил опорный столб, причем остановил так, что из Сергеева едва не вылетел дух. Удар грудью о камень вышиб из легких остатки воздуха, но полет в никуда прервался, и Сергеев, словно жук, приколотый к картону булавкой энтомолога, замер, охватив руками и ногами каменное основание. Вода разбивалась о его спину, как волна о форштевень корабля. Вокруг невыносимо воняло, и Михаилу пришло в голову, что где-то совсем рядом находится разрушенный коллектор – лопнувшая толстая кишка Москвы, – в которую и низвергается поток.

Он попытался встать, и у него это получилось, но, увы, в его положении ничего не изменилось – теперь он стоял лицом к столбу, по-прежнему неспособный отойти от него ни на шаг. Тьма вокруг была кромешной, непроницаемой, и полагаться на слух было невероятно тяжело. Сергеев определил, что провал, в который рушится водопад, находится где-то справа. В левом тоннеле вода не грохотала, а издавала мощный журчащий звук, клокотала в водовороте, словно горная река на сужении.

Двигаться вправо означало рухнуть вниз, в кипение зловонных струй, и сгинуть наверняка. Двигаться влево означало всего лишь прыжок в неизвестность. Но левая неизвестность была лучше безнадежной правой определенности. И Сергеев, оттолкнувшись от столба всем телом, шагнул влево, на авось, и рухнул на пол, сбитый тяжелым водяным кулаком. Он успел прикрыть голову руками и как раз вовремя: локоть ударом ободрало о край платформы, и вода, несколько раз перевернув Михаила, засосала свою добычу в жерло межстанционного перегона. Засосала и сглотнула с неприятным, чавкающим звуком.

* * *

У Блинчика было удивительно озабоченное лицо.

За все время нового знакомства Сергеев не видел, чтобы у Владимира Анатольевича сделалось такое лицо. Что удивительно, Владимир Анатольевич, Вовочка, Блинчик, мать бы его так, Сергеева не боялся, хотя должен был бы бояться до нервного поноса, до коликов и подкожного зуда. Не боялся – и все! На его пухлой, веснушчатой физиономии была написана искренняя озабоченность тем, что вошедший в его кабинет Сергеев не понимает всей сложности возникшей ситуации и создает проблемы там, где их не должно быть.

Охрана Блинова с задачей не справилась. Хотя Владимир Анатольевич и сделал соответствующие выводы из давешних событий на Бориспольском шоссе и в госпитале, но здесь, в реставрированном особняке в глубине дворов на Большой Житомирской, в своем личном – не партийном – офисе, Блинова охраняли не бывшие «альфовцы», а обычные ребята из партийной службы безопасности. А ребят из доморощенной СБ противниками назвать было трудно, скорее уж статистами, несмотря на пистолеты, автоматы, жилеты и надлежащий положению гонор. Числом их было шестеро, и Сергеева, проникшего в особняк на плечах у курьера, они не задержали даже на тридцать секунд. Михаил никого не убил и даже не покалечил – так, приласкал минут на десять-пятнадцать: пусть пока полежат.

Секретарша Владимира Анатольевича, милейшая сексуальная Полина, при виде влетающего спиной вперед в приемную телохранителя, и входящего следом Михаила Александровича, с перепугу о тревожной кнопке забыла, только слегка привстала из глубокого кожаного кресла, вывалив на клавиатуру компьютера полновесное декольте. Сергеев, с милой улыбкой на слегка перекошенных устах, проследовал мимо декольте прямо в кабинет бывшего друга детства.

Блинов все-таки в совершенстве владел собой. Человек, сделавший такую политическую карьеру в постсоветской стране, просто должен был обладать рядом талантов – и в обязательном порядке умением «делать лицо», даже в тот момент, когда его ловят за руку, как карманника в толпе.

Мгновенно оценив ситуацию, Владимир Анатольевич встал из-за стола во весь свой невеликий рост, раскинул в стороны свои коротенькие ручки, словно собирался заключить Сергеева в объятия, и одновременно вопрошая с раскаянием: «Ну что я, собственно, мог сделать?»

– Ну убей меня, Миша! – сказал он подавленно. – Ну убей меня…

Сергеев даже слегка опешил.

Очень трудно вот так вот заехать в лоб человеку, который идет к тебе с распахнутыми объятиями, пусть даже улыбка на его лице сидит вкривь и вкось, словно неловко нахлобученная кепка, и глаза мечутся из стороны в сторону, как тараканы по кухне.

Сергеев Блинчика не ударил, но и в объятия себя заключить не дал. Тайный кардинал украинской политики, подхваченный тренированными руками бывшего военного советника за грудки, описал в стерильном воздухе роскошного кабинета пологую дугу и рухнул на кожаный уголок, смешно дрыгая коротенькими ногами.

В полете Блинов потерял туфлю, а при падении его дорогущий пиджак от Армани лопнул в пройме, жалобно хрустнув нитками.

– Ты мне угрожал? – рявкнул Сергеев и снова сгреб Блинова за грудки. – Ты угрожал Маринке? Ты мне скажи, ты офигел, да, Вовочка?!

Страхом от Владимира Анатольевича не пахло. Его лицо находилось вплотную, и Михаил слышал запах кофе, сигаретный душок, легкий коньячный аромат и приторную нотку дорогого одеколона. Страх шибал бы в нос, перебивая все остальные запахи. Но Блинчик не боялся. А ведь должен был, сука… Должен был! Но Блинов напряженно думал, искал варианты, и оттого его физиономия отображала ту самую озабоченность, которая так поразила Сергеева.

– А ты меня об стену попробуй! – заявил он, глядя на бывшего товарища снизу вверх.

Щеки у него были плотно зажаты между кулаками Сергеева, и говорил Блинчик без всегдашней четкости, но вполне членораздельно.

– Вот если ты меня об стену ё…нешь, так я тебе все сразу и объясню…

– Ну, если ты настаиваешь… – произнес Сергеев и запустил Владимира Анатольевича в новый полет. Не так, чтобы тот сломал себе шею, но и без особого пиетета, так, чтобы оппонент ощутимо приложился спиной и задницей.

Со стены упала картина и сложная конструкция, что-то типа ячеистого шкафа без задней стенки, от сотрясения закачалась словно в раздумье. На пол посыпались хрупкие безделушки, которыми она была уставлена, но сама конструкция устояла.

Блинов стек по стенке, словно мокрый снежок по витрине, упал на четвереньки и помотал головой, как оглушенный кувалдой бык.

– Уф… – выдохнул он и попытался встать, но из этого ничего не получилось. – Уф… Умка… Ну ты и… Идиот… Нельзя же… все… понимать…так… буквально…

Он еще находил силы острить! Сергеев невольно восхитился такой наглостью, но останавливаться на достигнутом не стал и снова вздернул Блинчика вверх, теперь за брючный ремень со стороны спины. Тот был тяжел, как чемодан без ручки, Михаил едва не просел на больное колено, но устоял, и поволок жирную тушку популярного политика через весь кабинет, к столу.

В дверях показалась сексуальная Полина, с раззявленным в ужасе ртом, окруженным люминесцентной каймой из яркой помады – ну ни дать ни взять вампирша после обеда. За ней ковылял держась за зашибленный бок один из бодигардов – наиболее крепкий по конституции и наиболее недоразвитый в плане инстинкта самосохранения: все питание с детства уходило в мышцы, а мозг хронически голодал. Шагая мимо дверного проема, Сергеев цыкнул на секретаршу и она с визгом метнулась в глубь приемной, а перед хромым бультерьером, спешащим на помощь хозяину, с маху захлопнул дверь, да так, что упрямо склоненная голова телохранителя пришла в соприкосновение с массивным полотном створки. Что-то хрустнуло (скорее всего створка) и в соседней комнате с грохотом обрушилось на пол тело. Полиночка вывела новую руладу.

Сергеев шмякнул Владимира Анатольевича на стол, точно как мясник швыряет тушу барана на разделочный стол, и, перевернув жертву на спину, снова вперился в Блинчиковы глаза.

Блинчику было больно. Блинчик был разъярен. Но страшно ему не было.

– Ну и дальше? – спросил он с присвистом, выравнивая забитое падением дыхание. – Чего ты добиваешься, Мишенька? Думаешь, я обосрусь? Так и не надейся, не будет тебе такой радости!

– Ты зачем мне грозил? – выдохнул Сергеев, но уже спокойнее.

Что толку пугать того, кто не боится? Это убийц Блинчик боялся, подельников своих отмороженных, а вот Сергеева, у которого были все основания свернуть жирную шею Владимира Анатольевича на 180 градусов – не боялся. И, что интересно, в целом правильно делал…

– Ты что мне о Маринке намекаешь? Тебе мало того, что теперь Плотникова на тебя пашет, сукин ты сын! Ты решил еще и на ее дочку лапы наложить?

– И с чего ты сделал такие выводы? – произнес Блинов, пытаясь освободиться, и по-пингвиньи закрутил головой. – Что, тебе солнышко зимнее голову напекло? Вика сама выбрала с кем ей идти. Никто ее не принуждал и ты это прекрасно знаешь! Я что – больной дочку своей лучшей пиарщицы трогать? Нашел дурака – Плотникова меня волочет по рейтингам вверх, как пролетарский паровоз, с остановкой в Раде. Да пусти ты мою шею, черт хромой! Блядь, наломал дров, ребят побил… Пусти, я сказал! Ну не будь ты большим идиотом, чем кажешься! Я все равно тебя не боюсь!

Сергеев, борясь с желанием дать Блинчику подзатыльник, встал и отошел в сторону. Блинов заворочался на столе, как упавший на спину жук, задвигал короткими лапками, заелозил на спине и наконец свалился со столешницы на пол.

– Ох… – выдавил из себя он. – Ну, дурак ты, Умка… Дурак… Как есть… Неужели непонятно, что на ежа голой жопой прыгать нечего, ежу это до лампочки, а вот жопа твоя, собственная… Ну объясни мне, что у тебя так плохо, что ты решил со мной бороться? Не за справедливость, заметь! Какая там у тебя в команде справедливость? Где она там есть? Сколько тебе предложили, Миша? Миллион, два? Не стесняйся, я пойму! Ох!

Блинов наконец-то выпрямился с мучительной гримасой на толстой физиономии и ухватился за поясницу.

– Ты, вместо того чтобы мной стены рихтовать, просто бы пришел и сказал – друг мой, Вова, у меня стало плохо с деньгами, но все еще есть информация, которая может быть тебе интересна! И мы бы договорились!

Внизу, под окнами завизжали тормоза, забряцало железо. Видать, Полина, хоть и в истерике, добралась-таки до тревожной кнопки, и на ее визг прибыли суровые «пернатые» в камуфляже.

Блинов вздохнул тяжело, заковылял к селектору на столе и тиснул кнопку.

– Поля, – произнес он устало, – девочка моя… Отзови ребят, пусть домой едут… Мы тут с Мишей погорячились чуток, а теперь поговорим.

Селектор всхлипнул с присвистом и разразился рыданиями, в которых явственно прослушивалось облегчение.

Потом потихонечку открылась дверь, и секретарша, оценив диспозицию – драгоценного шефа никто не держит под прицелом пистолета, – быстро ее захлопнула. «Беркут» уже грохотал берцами по мраморной лестнице. Ретивый бодигард валялся посреди приемной на спине, как полудохлый таракан.

– И выпить нам принеси, – приказал Блинов в микрофон. – Побольше.

– Я с тобой пить не стану, – сказал Сергеев зло.

– Не бойся, – хмыкнул Блинчик, кривя рот от боли. – Не отравлю. Не хочешь коньяку – мне больше будет. А сам чай пей, он у меня хороший, без полония…

В приемной забубнили голоса: Полина приняла «беркутовцев» на грудь и пыталась не допустить их в кабинет, но ребята свое дело знали туго и через секунду в двери заглянула квадратная голова в крапчатом берете. Голова ткнулась взглядом в царящий беспорядок, расхристанного Блинова, сидящего на краю стола, в стоящего в стороне Сергеева и под пронзительный щебет секретарши исчезла.

– И деньги мне твои не нужны… – продолжил Сергеев.

На этот раз Владимира Анатольевича перекосило, как от зубной боли.

– Ну да… Конечно. Ты же альтруист – бессребреник. Как я мог забыть? Миша, а что я купил у тебя в прошлый раз? Не твое ли молчание? Так какого хера ты мне его продаешь второй раз?

– Я тебе молчание обещал? – возмутился Сергеев. – Я тебе ничего не обещал! Это ты бегал вокруг меня и совал мне деньги!

– Открою тебе тайну, – сказал Блинчик устало, сползая в кресло. – Целкой можно быть только один раз. До события. После события это называется другим словом. Ты деньги взял?

Сергеев молчал.

– Сейчас ты скажешь, что это был гонорар за работу, что ты эти деньги заслужил… И я скажу – да! Да, Умка, ты их заслужил! Я был виноват перед тобой! Я действительно подставил тебя! Но я этого не хотел! Понимаешь! Наоборот, я хотел, чтобы все прошло, как надо! А эта сука, Рашид, устроил цирк на проволоке и в результате никто ничего не получил, а из-за «кольчуг» нас едва на части не порвали, и если бы не ты… Так что эти бабки ты заработал кровью! Тысячу раз! Но ты их у меня взял. И ты уже не целка. Хочешь об этом поговорить?

– Нет.

– Тогда какого хера ты лезешь в нашу зарубу? Это не твоя война, Умка! Это тебе Плотникова говорила. Это тебе я говорю. Не лезь и будет тебе счастье!

– Кто приходил к Маринке?

– Да никто! – заорал Блинов истошно. – Никто не приходил к твоей Маринке! Охрану я к ней приставил. Блядь! Выборы на носу! На ее мать у твоих хозяев зубы выросли больше, чем у тебя хрен! Ты что, не понимаешь, что они такие же белые и пушистые, как и вся наша свора? Робин Гуд чокнутый! Ты позвонить мог? У тебя телефон есть? Ты посмотри, что ты здесь устроил, громила? Если бы я так, как ты, делал, то лежал бы ты сейчас на Байковом, тихий и молчаливый…

– Умылся бы ты… – огрызнулся Сергеев.

– Это в поле ты смелый, – сказал Блинов проникновенно. – Супермен, бля… А есть, друг мой Умка, тысячи незаметных способов отправить клиента кормить червей. И некоторые из них такие, что и черви тебя жрать побрезгуют, потому что будешь ты для их здоровья вреден лет этак 150–200. Без автоматов, пистолетов и гранатометов! Всосал? Нету бессмертных, Мишенька, ну, нету… Есть люди, которыми еще не занялись всерьез!

Они оба замолчали, причем Блинов после крика не мог отдышаться, как только что финишировавший легкоатлет. Он несколько раз фыркнул, словно рассерженный кот, скатился со столешницы, достал из ящика сигареты и закурил.

Сергеев стоял в стороне, глядя на Владимира Анатольевича исподлобья. Блинчик толкнул сигареты и зажигалку в сторону бывшего товарища и сказал мрачно:

– Рэмбо, мать твою так…Ты, друг мой, не интеллектуальная военная элита, а банальный солдафон с рефлексиями недоделанного интеллигента. Ошибка природы.

– Ну да… Зато ты ее большой успех, – огрызнулся Сергеев. – Знаешь, Вова, чем больше я узнаю всех вас, тем больше задумываюсь о том, что была бы рядом со мной сотня моих бывших коллег – и у этой страны было бы другое будущее. И ни хрена вы бы с этим поделать не смогли.

– А народу, – продолжил Блинов с той же едкой интонацией, – на все эти перестановки было бы плевать. Да пойми же ты, народу всегда на такие вещи плевать. Зато народу не плевать на то, сколько стоит хлеб, водка, пиво и мясо с маслом. А для того, чтобы у народа все это было, для того, чтобы обычный люмпен, которого в любом городе абсолютное большинство, чувствовал себя счастливым и этой жизнью не обиженным, все это должен кто-то произвести, привезти и продать. И продать, заметь, не за очень большие деньги! А ты и сотня твоих коллег чем-нибудь, кроме бронетехники, управлять умеете? Так сообщаю тебе, Миша, что ты с твоей сотней коллег моментально ввергнете всю страну в голод и хаос и той самой бронетехникой, которой вы так ловко управляете, будете давить народ на улицах. Потому что деваться вам будет некуда! Или ты собрался посадить у руля своих нынешних друзей?