Текст книги "Остаться в живых. Прицельная дальность"

– Ну… – снисходительно протянул Кущ, – тебе виднее! Твой мужик все-таки… Ты когда выбирала, куда смотрела?

– Жизнь выбирала… – сказала Ленка просто.

И очень нехорошо улыбнулась. Так, что Пименову в этот момент стало еще холоднее. Почти так, как на глубине.

– Дай мне полчаса, – попросил он, крепя один из фалиней к корме «Ласточки». – И я буду готов. Привяжешь понадежнее.

– Не боись! – Кущ сморщил нос и отхлебнул из запотевшего стакана. – Сейчас как выпьем! Как потянем!

– Первым потяну я, – предупредил Пименов. – Давай без самодеятельности и пижонства! Лежит эта штука не очень удобно и если мы напортачим, ничего хорошего не получится.

– Ты у нас командир! Надо же и тебе когда-то покомандовать!

– Я не шучу. И если ты не хочешь торчать здесь до осени, перестань юродствовать и послушай, что я говорю. Тянуть надо осторожно и только по моей команде. Колокол и сам по себе не пушинка, да еще и в песке завяз.

– А я что – возражаю? – спросил Кущенко. – Ёксель-моксель, Пима! Ты капитан, а я у тебя хоть юнгой готов работать, только достань эту фигню со дна!

– Вот и хорошо, Володя! Считаем, что друг друга поняли. – Пименов опустился на банку и махнул рукой Изотовой – отваливай! – И не пей пока! – крикнул он уже с расстояния в десяток метров, перекрывая шум движка.

Владимир Анатольевич отсалютовал стаканом, а девицы весело помахали руками из воды.

На «Тайне» было жарко. Пока Леха оттащил спарку на заправку и обтер себя ветошью, Ленка поставила чай и расстелила на юте, в тени, полотенце.

– Быстренько ложись, – приказала она Пименову, растирая руки кремом. – Помассирую. А то ты весь синий…

Леха сопротивляться не стал. Доски пола обжигали и через махровую ткань, но сейчас это было даже приятно. И руки у Ленки были сильными. Боль из мышц уходила, и он стал ощущать дуновения теплого ветра на покрасневшей от нажатий коже.

– И чайку, – повторяла Ленка, как детскую считалку. – И чайку горяченького! И чайку сладенького! И чайку с лимончиком!

«Костыль, – подумал Пименов. – Костыль должен быть в порядке. Костылю сегодня еще нырять. Костыль для нас – нужный инструментарий. Массаж? Чай? Кофе? Потанцуем?»

Но мысли были отдельно, а ее руки, разминавшие мышцы, приносили ему облегчение, и он начал проваливаться в негу, в легкий полусон, в сладкое, как кисель из варенья, небытие. Он бы так и задремал, но в рубке запищала рация, и Пименов очнулся.

– Погоди, – попросил он, поднимаясь.

Леха не ожидал, что сможет встать так легко.

Изотова заулыбалась, и он тоже улыбнулся в ответ.

– Спасибо.

– Да не за что. Обращайтесь.

Он шагнул в рубку и клацнул кнопкой приема «Моторолы».

Прослушав сообщение диспетчера, Пименов вышел на корму, под легкий свежий ветерок и посмотрел на открытое море. Небо было безупречно голубым, слегка украшенным рассыпанной пудрой легких облаков. И над горами туч не было, но это не значило ровным счетом ничего.

Хотелось выругаться.

– В чем дело? – спросила она. – Что-то не так?

Пименов поманил ее рукой, и они вместе подошли к висящему на переборке барометру.

Стрелка уже не стояла, как прежде в секторе «Ясно и сухо», а заметно отклонилась влево.

– Пока все так, – сказал Губатый. – Но завтра…

Он постучал пальцем по толстому выпуклому стеклу барометра, но стрелка и не шелохнулась.

– С часу на час могут объявить штормовое предупреждение. На нас двигается грозовой фронт, пока он далеко, и, вообще-то, его может пронести мимо, но синоптики говорят, что он может свернуть и сюда.

– Давление падает? – спросила Изотова, глядя на тоненькую черную стрелку.

– Да. Если начнется шторм, надо будет уходить.

– Ну и что? Закончится – вернемся.

Пименов пожал плечами.

– Если день-два, то не вопрос, вернемся. Подождем, пока осядет ил, развиднеется. А если зарядит так, как в позапрошлом сентябре, то ждать придется гораздо дольше.

– Насколько дольше?

– Может быть, месяц, – сказал Пименов и снял с горелки кипящий чайник. – Если шторм не вернется. А может случиться и так, что вода станет прозрачной только к октябрю. Это море, Лена, никто не знает, как все будет. Ты же здесь выросла, сама должна понимать.

– Мы же так близко, – произнесла Изотова, доставая из пачки сигарету.

Пименов обратил внимание, что руки у нее дрожат. Но это могло быть и остаточными симптомами кессонной болезни.

– Мы же были так близко!

Она посмотрела на него совершенно по-женски, даже с растерянностью, которую тот уж никак не ожидал увидеть в ее глазах. Они словно говорили: «Ну, сделай же что-нибудь!» И Пименов понял, что он бы, наверное, сделал для этой женщины почти все что угодно. Но остановить надвигающуюся бурю было выше его сил. Он мог попробовать сделать только одно – успеть добраться до цели.

– Не дрейфь, Изотова, – произнес он твердо, хотя еще минуту назад ему и в голову не пришло, что она нуждается в утешении. – Пока ничего не началось, а начнется – выскочим как-нибудь. До порта рукой подать.

Он кривил душой. Для ходкой «Ласточки» это было действительно так, а вот «Тайна» и по спокойной воде шлепала до Цемесской больше восьми часов, чего уж про шторм говорить!

Над бухтой пронесся вой корабельной сирены – это Кущенко давал знать о готовности. Пименов поставил недопитую чашку чая на стол и набросил на плечи настоящую матросскую «тельняшку», отчего сразу стал похож на бывалого морского волка: в простых полотняных штанах чуть ниже колен, босой, загорелый до темно-шоколадного цвета.

– Ну что? – спросил Пименов. – Готова? Сейчас мы поднимем колокол, а потом ты увидишься со своим прадедом, если ты все еще этого хочешь. Хочешь, Ленка?

Изотова задумалась на пару секунд и после некоторого колебания кивнула.

Пименов завел двигатель: дизель, молчавший уже несколько дней, с натугой зарычал, заперхал, «Тайну» пробила крупная дрожь, отозвавшаяся звоном в посудном шкафчике. Леха прислушался – мотор работал ровно, без сбоев, как положено. Ровно стучал, монотонным звуком выдавая всем окружающим флегматичный характер «Тайны».

Пока дизель прогревался, он проверил надежность крепления фала, мысленно представил себе расположение колокола под водой, как и откуда тянутся канаты, и поднял якоря. Цепи загремели, залязгали, бот повело волной, но Леха, успевший стать к штурвалу, направлял судно уверенной рукой.

– Давай! – крикнул он Ленке, и та замахала руками, как сигнальщик, подавая знаки «Ласточке», за кормой которой сразу же вскипел бурун.

Суда начали медленно расходиться, напоминая дуэлянтов, идущих от барьера на позицию для выстрела по команде секундантов. Кущенко, несмотря на внешний гонор, команду Пименова выполнял в точности, во всяком случае, пока выполнял. «Тайна» шла чуть быстрее, и Изотова, стоящая на корме, увидела, как выбрав слабину, натянулся прочный капроновый трос.

– Есть! – крикнула она и тут же «отсемафорила» поднятой рукой в сторону яхты. Кущ опять коротко квакнул сиреной – мол, понял, не дурак!

Пименов сбавил обороты до минимальных, действуя тягой с осторожностью минера, обкапывающего мину. Трос натянулся. Леха буквально почувствовал, как там, несколькими десятками метров ниже, шевельнулся пролежавший на дне почти век водолазный колокол, как взлетели вверх песчаные облачка и песок потек, освобождая край… И в том мире не было слышно ни звука, ни скрипа, ни шороха – все происходило в величавом безмолвии, которого никогда не бывает вне глубин: бездна не терпит суеты. Колокол поднимался медленно, как тяжелораненый, извергая из железного зева центнеры песка – канат в проушине натянулся до предела, но выдержал. Подняв тучу взвеси, колокол стал вертикально, мощно ударив краем о дно, но не закачался, а замер неподвижно, как вкопанный. Канат провис, и на другом его конце Изотова, склонившаяся с кормы, пронзительно крикнула: «Есть!», и Леха рванул рычаг на задний ход.

«Тайна» табанила винтом, вспенивая воду, и Пименов вдруг подумал, что если провисший канат намотается на вал, то мало никому не покажется! Но, к счастью, этого не произошло. Суда замерли, стоя на растяжке, – между ними было меньше кабельтова.

Операция вступала в следующую фазу.

Миром правит случайность, и тот, на чьей стороне выступает удача, выходит победителем в самых безнадежных схватках с жизненными обстоятельствами. Но Фортуна капризна и иногда предает даже собственных любимчиков.

Когда колокол пошел вверх, а похмельный Ельцов на «резинке» с «Ласточки» выплыл на середину бухты, чтобы занайтовить находку за проушину, заросшую водорослями, удача решила, что пора менять фаворитов. Две девицы, наполнявшие белоснежную рубку «Ласточки» пышной плотью и волнующим смехом, подвигли Кущенко на неосторожность, которой так боялся опытный Пименов. Кущ небрежно двинул рукоять газа, то ли желая показать наядам мощность моторов яхты, то ли просто потому, что не рассчитал ход. Впрочем, причина не важна, а вот последствия…

В тот момент, когда винты «Ласточки» с усилием толкнули стройный корпус вперед, колокол уже поднялся над дном на добрых двадцать пять метров – рывок яхты отклонил его от вертикали подъема, и, словно огромный маятник, он стремительно заскользил к поверхности. Но канат уже натянулся, как тетива, и крепление на корме «Ласточки», вовсе не приспособленное к таким нагрузкам, вылетело прочь с грохотом ружейного выстрела вместе с куском настила и фальшборта. Канат кнутом хлестнул по воде, стремительно уходя вслед за падающим в глубину колоколом, по дороге вспоров баллоны трехметровой «резинки», которой правил Ельцов. И все было бы ничего, если бы второй конец каната не был прочно принайтовлен к корме «Тайны» – двухсотпятидесятикилограммовый литой конус, как стенобитная баба, подвешенная на стреле экскаватора, описал полукруг и врезался в останки «Ноты», аккурат в торец палубного настила и одну из установленных прадедом Ленки мин, приведя в действие одновременно и детонатор, и старый план Глеба Изотова.

От могучего удара внутри полусгнившего корпуса пришел в действие пусковой механизм, ржавая предохранительная планка рассыпалась в пыль, и не «протухший» за восемьдесят лет стакан с гремучей ртутью, взорвавшись, заставил детонировать пятидесятикилограммовый заряд, установленный под настилом палубы. Взрывная волна в воде распространяется мгновенно. Остальные заряды (а работоспособными остались все, кроме одного) сработали через доли секунды после первого.

Взрыв почти трехсот килограммов взрывчатки на глубине в сорок метров вначале не был виден на поверхности.

Пименов орал матерно с кормы бота, показывая в сторону «Ласточки» кулак и все неприличные жесты, какие мог вспомнить. Кущенко, сообразив, что то, о чем предупреждал Леха, таки произошло, разворачивал яхту на обратный курс, красиво уложив ее на борт. Ошалевший от пролетевшей рядом многокилограммовой смерти, Ельцов барахтался рядом с погружающейся на дно разорванной надувной лодкой, визжа, как поросенок.

При распространении взрывной волны в воде и далее, в воздухе, все находящееся на границе сред гибнет мгновенно. Олег Ельцов превратился в мешок с переломанными костями за миг до того, как вода над местом взрыва забурлила и взлетела вверх пенным столбом. От сотрясения качнулась, казалось, сама чаша бухты.

Леха присел на полусогнутых, и слова застряли костью у него в горле.

Вместе с тоннами воды в воздухе зависли серебристые рыбьи тушки, какие-то непонятные обломки, нити водорослей, желеобразные тела медуз, «хондовский» мотор с «резинки» вместе с остатками фанерного транца, кувыркающиеся в воздухе серебристые ельцовские баллоны и само, похожее на дохлого червяка, тело Ленкиного мужа.

«Тайну» подбросило, и тут же бот провалился вниз, подсев под бортовую волну. Идущий с глубины вал достиг скалы, огораживающей бухту, бессильно лизнул массивное каменное тело и ринулся назад, вырастая на глазах.

– Держись! – заорал Леха Ленке и сам вцепился в кормовой леер, как обезьяна за ветку.

Волна обрушилась на бот и перескочила через него, покрыв палубу сплошным слоем. Потоки хлынули в рубку через открытые окна, смывая все со стола, и ухнули по трапу в тесную каюту. Изотова успела ухватиться за стрелу тали и удержалась на палубе чудом. С грохотом врезались в генератор «фаберовские» баллоны, и он, плюнув искрами, замолк.

– Твою мать! – прокричала Ленка, отплевываясь. Глаза у нее были круглые. – Ох, ничего ж себе…

Пименов ничего не сказал – он следил за «Ласточкой», по которой также хлестнул обратный вал, отраженный от противоположной каменной стенки. Яхта, на счастье, была куда выше приземистой «Тайны», и вода прокатилась только по ее открытой корме, но все же крен катера едва не стал критическим. «Ласточка» легла на борт так, что зарылась фальшбортом в море, в какой то миг Леха видел даже синюю подводную часть, основание пера – еще секунда и яхта сделала бы оверкиль[22]22
   Оверкиль – положение лодки днищем кверху после неудачного поворота или другого маневра.


[Закрыть], но все-таки устояла.

И в этот момент взлетевшая в воздух вода обрушилась вниз вместе с рыбой, водорослями, медузами, обломками лодки, мотором и изломанным телом Ельцова.

Изотова провожала падающий труп непонимающим взглядом, и только когда то, что мгновения назад было Ельцовым, ударилось об воду со звуком, перекрывающим шорох миллионов капель, бьющих по поверхности, она охнула. Но охнула не от шока, как подумалось Лехе, а скорее от неожиданности.

«Это все… – подумал Пименов, крутя головой, словно контуженный. Думалось почему-то отрешенно, словно он смотрел на случившееся со стороны, а не был непосредственным участником разыгрывающейся драмы, в которой уже был один покойник. – Вот и кончился старый французский фильм».

Труп Олега качался на волнах лицом вниз, и вода вокруг него окрашивалась в кровавый цвет.

«Ласточка» заглушила моторы и шла к «Тайне» уже по инерции, в наступившей тишине слышно было, как на два голоса воют в рубке обнаженные наяды. Кущенко с окаменевшим лицом уже стоял на баке. Снизу, перед форштевнем яхты, медленно всплывали оглушенные взрывом рыбины.

Пименов перевел взгляд на Изотову.

Та стояла неподвижно, мокрая насквозь. С волос на плечи капала вода, капли сбегали и по лицу, так что плачет она или не плачет, было не разобрать.

Но Леха был уверен, что Ленка не плачет, а рассматривает искореженное тело мужа с некоторым интересом, как вивисектор разглядывает только что разъятый труп исследуемого животного. Или как испорченный ребенок глядит на бабочку с оторванными крылышками, еще минуту назад порхавшую между ярких цветов.

Ельцов не был похож на бабочку. Сейчас он более всего напоминал мертвую морскую звезду – руки и ноги его были раскиданы в стороны, а тело странно изломано, отчего не возникало сомнений, что позвоночник лопнул в нескольких местах.

– Что это было, Пима?!

(У Кущенко даже испуганный крик больше походил на визг.)

– Что это, мать твою, было?

Леха вспомнил, что Кущ и слыхом не слыхивал о зарядах на дне, но необходимость объясняться больше не пугала. Что означала еще одна открывшаяся ложь в сравнении с длинной чередой обманов, предстоящих впереди? А в том, что придется лгать и изворачиваться во время предстоящего следствия, он не сомневался, как и в том, что надо будет откупаться. Сезон кончился вместе с фильмом о солнце, море и приятности супружеской неверности. Дальше были будни.

– Потом объясню…

Он махнул рукой в сторону растерянного Куща и подошел к Ленке, стоявшей неподвижно, словно корабельная скульптура. Или Бегущая по волнам на виденной в детстве литографии. Только герои у Грина были благородны до полного неправдоподобия, жили долго и умирали в один день, но от этого становились только более привлекательными. В жизни так не бывало. В жизни почему-то чаще бывало так, как сейчас. Без благородства и красивых диалогов.

– Ты поможешь мне его поднять? – спросил он негромко.

Изотова кивнула, продолжая жадно смотреть на страшную картину перед ней. И Леха подумал еще, что так смотрят, когда хотят что-то сохранить в памяти надолго, если не навсегда!

– Что это было? – опять завел свое Владимир Анатольевич.

«Ласточка» подошла совсем близко. Девицы уже выли не в рубке, а стоя у планшира. Вот уж кто был перепуган не на шутку. Скучная поездка с вымученным ночным весельем оборачивалась одной большой неприятностью.

Когда они с Ленкой поднимали тело Ельцова на «Адвенчер», Леха поразился, насколько тяжелым оказался Олег, казалось, он налился свинцом. Внешне, если не считать обильного кровотечения из носа, рта и ушей, тело было практически не повреждено, а вот с позвоночником он не ошибся – взрывная волна перебила его в нескольких местах. Глаза Ельцова были широко открыты, в них не было ни муки, ни боли – одно бесконечное удивление. Пока Пименов правил к «Тайне», Олег лежал между двумя банками, как куча мокрого белья, брошенного на пайолы, и при каждом скачке «резинки» по короткой волне голова его болталась на переломанной шее игрушкой-неваляшкой, были когда-то такие. Ленка же вела себя спокойно, словно и не прожила с этим, пусть и нелюбимым, человеком несколько лет, – помогла поднять тело из воды, уложить на дно лодки, а теперь сидела на носовой банке спиной к покойнику и даже не поворачивалась. И горе не лежало у нее на плечах неподъемным грузом, Леха умел замечать такие вещи.

Кущенко самостоятельно к «Тайне» швартоваться не стал – девицы в помощницы не годились, но и далеко не отошел, болтался рядом, постоянно подрабатывая двигателями, чтобы удержать яхту на месте, словно известный органический продукт в проруби. Вопросы он более не задавал, но разговор был еще впереди: Владимир Анатольевич был не из тех людей, кто воспринимает действительность как данность. Выражение его лица было не просто угрожающим. Глядя на него, хотелось исчезнуть, оказаться за тысячу миль от этих мест и желательно под охраной.

И когда он вступил на борт «Тайны», глаза у него были белые от бешенства. Через тело Ельцова он просто переступил и пошел на Леху, словно бык, опустив голову, угрожающе расставив чуть в стороны коротенькие ручки, сжатые в кулаки.

Пименов не стал ждать первого удара, а, отступив, выдернул из креплений на щите короткий багор и взял его на изготовку.

– Ты б остыл, служивый, – сказал он спокойно. – Я ж тебе не мичман и не матросик бесправный… Ответить смогу.

Владимир Анатольевич сделал еще шаг и остановился.

Нет, трусом он не был, но и безрассудным его тоже никто бы не назвал. Одно дело куражиться над теми, кто не может тебе ответить, и совершенно другое – лезть на рожон, рискуя получить багром по голове. А в том, что Леха в случае чего ударит, сомневаться не приходилось. Со смертью Ельцова необходимость соблюдать политес отпала, каждый мог быть самим собой. Кущенко – самоуверенным, злым, как цепной пес, каким он и был всегда, а Леха только сейчас наконец-то мог показать, что и он далеко не овца.

– Ты, сволочь губатая, у меня сядешь! – заявил Кущ и пошел красными пятнами, что твой осьминог, выдернутый на поверхность уверенной рукой рыбака. – Ты у меня так сядешь, что к тому времени, как отмотаешь срок, никто и помнить не будет, как ты выглядел! Ты что это, падла, устроил? Это ты меня взорвать хотел? Да? Это ты на меня хвост поднял? Да? Да ты понимаешь, на кого ты его поднял, дебил? Я ж тебя в порошок стирать не стану, бля!

– Дурак ты, Володенька, – негромко сказала Изотова. Это были первые слова, которые она сказала после смерти мужа. – Как есть – дурак. Ну объясни, сам у себя спроси – на кой хрен ему тебя взрывать?

– Ну да, – пропищал Владимир Анатольевич как можно более грозно. – Так я и поверил! Оно что – само там грохнуло? Что вообще там случилось? А если бы не этот твой, – он небрежно махнул головой в сторону неподвижного тела Ельцова, – а я полез в воду? Что было бы?

– А ничего не было бы… – произнес Пименов, разглядывая грозу черноморского пограничья: маленького, пятнистого от злобы, с толстым, мохнатым, как паучье брюшко, животиком. В плавках и белой кепке, с золотой цепью на короткой шее он выглядел по-настоящему комично. Гораздо более комично, чем в пограничной форме или в своем гавайском прикиде. – Ничего. Потому, что у штурвала стояли бы Ленка или Олег и делали бы ровно то, что я им сказал, а не выпендривались перед сосками. Если бы ты имел мозги, а не то говно, которое у тебя в голове, все были бы живы и здоровы.

– Так это я, по-твоему, виноват? – вопросил Кущенко. – Я? Ты на кого…

– Да похер, кто виноват! – заорала Изотова так, что Пименов едва не оглох. – Вы еще подеритесь, кретины!

Она стояла у двери в рубку, чуть согнув ноги в коленях и зажмурив глаза. От крика на шее вздулись жилы.

– Что теперь делать? Что дальше? А?

– А ничего… – сказал Пименов. – Сдаваться надо. Олег погиб случайно.

Изотова посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Хочу тебя огорчить, – Кущенко ухмыльнулся, не скрывая превосходства. – Случайностей не бывает. Раз есть труп, за это кто-то ответит… И, как понимаешь, это буду не я. Я вообще сюда приехал с телками погудеть. На блядки! А тут ты, организатор туров и владелец плавсредства, занимаешься противоправными действиями в пограничной зоне!

– Кущ, – произнес Пименов сочувственно, – эти заряды на «Ноту» Ленкин прадед ставил. Им почти сто лет. Чего ты орешь?

Кущенко замолчал на полуслове и с удивлением спросил у Изотовой:

– А чего, сука, ты мне об этом не сказала? О зарядах-то?

– К слову не пришлось! – огрызнулась Ленка. – Мы их только перед твоим явлением нашли! Дед погиб при их установке, вместе с напарником! И объявлений на берегу они не оставляли! Ясно! Ты ж у нас вниз не спускаешься, чистоплюй? Так докладываю – вовнутрь не только в водолазном костюме, туда даже с баллонами не пролезешь! Вот они и додумались – рвануть.

Пименов молча вставил багорик обратно, в его крепление на доске, и повторил:

– Если бы ты сделал все, как надо, – ничего бы не было.

– Да если бы ты мне сказал, что внизу взрывчатка, я бы сюда вовсе не полез… – отозвался Кущенко. – Отошел бы подальше… И всех делов… А с Олегом – херню ты говоришь. Куда ты сдаваться собрался, ёксель-моксель? И кому? И что это даст? Тебе захотелось посидеть в КПЗ? Могу организовать экскурсию. Это море, Губатый, а в море есть много способов…

Он запнулся и даже огляделся по сторонам, особенно в ту сторону, где за планширом ревели русалки.

– В общем сейчас решим, куда и что девать… – сказал он вполголоса.

Пименов посмотрел на мертвое лицо Ельцова. От яркого солнца вода на его глазах высохла, и теперь пришел черед глазных яблок, стремительно тускневших от жаркого света. Олег уже не был «кто», он был «что», и его надо было куда-то девать.

Но в одном Кущенко был прав – другого выхода из ситуации не было. Это Леха понимал, как никто другой. Кто бы ни вел следствие, главным кандидатом на все шишки будет именно он.

– А эти двое? – спросила Изотова. – Ты им рот зашьешь?

– Не лезь ты, – отмахнулся Кущ. – Не твоего ума дело. Я привез, я и увезу… – он подмигнул. – Куда надо…

Сказано было так просто, что Леха невольно поежился.

– У тебя холодильник большой? – спросил он.

– Охерел ты, что ли? – скривился Владимир Анатольевич так, словно укусил зеленое яблоко. – Зачем эту дохлятину в холодильник класть? Я что – буду свои запасы портить? Сейчас! Дождешься! Балку к ногам – и спи спокойно, дорогой товарищ! Вот только давай отвезем подальше, чтоб на глубине… Ну, ты даешь, Губатый! В холодильник! Икру и шампусик, значит, из холодильника, а этого перца – в холодок? Груз есть? Потяжелее, чтоб не всплыл…

– Как у тебя все просто, – сказала Изотова. – Крутой ты парень, Володенька. Нет для тебя проблем. Был человек, нет человека…

Она оскалилась.

– Нужно поучиться. А то меня иногда на сантименты тянет.

Кущ оскалился в ответ, и, надо признать, это у него получилось убедительней, чем у Ленки.

– Ничего, мать, ты не переживай. Всему учатся. И не рассказывай мне, что ты вся испереживалась! Все равно не поверю. Кажется мне, особенно после вчерашнего, что и у тебя камень с души спал. Пима, что стоишь, как дурак? Я спросил – груз у тебя есть?

Тот покачал головой.

– Ну и ладно, – произнес Владимир Анатольевич с примирительными интонациями. – Я и сам что-нибудь найду. Не пальцем вроде делан…

Изотова посмотрела на Пименова, словно ища у него сочувствия или защиты. Но тот ничего сказать не мог. Нечего было говорить. Был труп. И в этом была проблема. Для Ленки, для него и для Кущенко. Пропавший без вести и погибший при невыясненных обстоятельствах – совершенно разные вещи. Ельцову предстояло стать пропавшим без вести. Ему, по сути, было совершенно все равно. Он лежал в розовой луже на досках кормового настила, бесповоротно мертвый и безобидный. Мертвецам надо прощать обиды так же, как они прощают все живым. На месте Изотовой Пименов так бы и сделал. У него к покойному претензий не было. Наоборот, было чувство вины. Все-таки его жену он имел чуть ли не у него на глазах, а это унизительно для мужчины даже в том случае, когда он женщину совершенно не любит.

– У тебя есть что-то? – спросила Ленка спокойным голосом. – Ну, что-то, чтобы завернуть?

Леха молча спустился вниз, в каюту, где на полах плескалась вода, и сорвал с одной из коек простыню, как ему показалось, до сих пор пахнущую их любовными утехами. Ельцова это уже не могло оскорбить, а Пименову было все равно. Опускать покойного под воду даже без жалкого подобия савана не хотелось.

Они с Ленкой с трудом успели укутать труп в белую простую ткань до того момента, как Кущ приволок запасной якорь. Ленка оправилась от шока и снова стала деловит и сосредоточенной. Сентиментальность действительно легко лечилась, тут Кущ не ошибся. Особенно, когда на другой чаше весов были деньги.

Пименов смотрел с кормы, как Кущ с Ленкой отплывают от «Тайны», как падает в воду белый сверток там, где по результатам их измерений глубина достигала ста с лишним метров. На «Ласточке» тихонько подвывали наяды. Им было страшно, и Губатому было страшно за них. Там, где есть один труп, легко появятся следующие. Кущенко взял девиц в море, чтобы обеспечить безопасность собственной задницы, а вышло так, что ему теперь лишние свидетели не нужны совсем. А Владимир Анатольевич вовсе не тот человек, которого можно остановить рассуждениями о гуманности.

«Это не твоя забота, – подумал Пименов. – Это их проблемы. Пусть Кущ разбирается».

Ленка снова завела мотор – делала она это легко, профессионально, и направила «резинку» к «Тайне» уже уверенной шкиперской рукой. Похороны у Олега получились короткими: без плакальщиц и оружейных залпов.

По всей бухте плавали оглушенные рыбины. Их было много, и Пименов подумал, что крупные экземпляры надо было бы собрать, чтобы не тратить времени на рыбалку. Мысль была прагматичная, холодная, и он сам удивился ей. «Адвенчер» летел по набирающей силу волне к боту, а Леха поставил кофе и все смотрел на то, как на старом барометре падает стрелка, и слушал, как свистит над надстройками крепчающий ветер.

Видимость была ни к черту.

Взрыв настолько замутил воду, что Пименов даже подумывал о том, чтобы вернуться на поверхность, но все-таки добрался до разорванного в клочья корабля, более всего напоминавшего теперь разложившийся труп. Впечатление было такое, что он плывет в жиденьком картофельном супе: поднявшийся со дна ил кружился вокруг, и даже луч фонаря с трудом пробивал плотную взвесь.

План Изотова свершился, но несколько иначе, чем был задуман. Очевидно, что мин-мастер замышлял поочередный подрыв зарядов, а уж никак не одновременный взрыв такой мощности. Но случилось то, что случилось.

И если прежде от «Ноты» веяло величием давней трагедии, внезапной смерти, то ныне торчащие шпангоуты напоминали рыбьи ребра, а сам пакетбот – детскую модельку в масштабе 1/100, раздавленную толстощеким балованным младенцем. Взрыв разметал по каменистому дну рваные листы обшивки, силовые части корабельного скелета, несколько изуродованных пушек, превращенных в причудливые металлические цветы, расцветшие на гнутых плитах лафетов.

Дно усеивали мелкие обломки, предметы корабельной утвари и гранитные глыбы, отколотые подводным взрывом от одной из скал, скрывавших «Ноту» от посторонних взглядов.

Изуродованный корпус приобрел дополнительный дифферент на правый борт, и тот коридор, по которому Пименов с трудом протискивался еще вчера, был открыт для доступа: двери, ведшие в каюты, зияли пустыми проемами – вымоченное дерево полотен взрыв раздробил на щепу.

Так что если сравнивать с утренним раскладом, положение даже улучшилось. Во всяком случае, он уже представлял, как нужно подойти к решению проблемы. Но сейчас, как и все прошлые дни, старый пакетбот оставался местом крайне небезопасным, и одно неосторожное действие могло привести к тому, что эти изуродованные остатки рухнут на грунт кучей металлолома и погребут под собой того, кто осмелился их потревожить.

И еще Пименов буквально чувствовал на себе тяжелый взгляд, смотревший на него из глубины. Оттуда, где во тьме расщелины покоился массивный шар водолазного шлема и высохшее тело в оболочке скафандра. Взгляд этот был мрачен и недоброжелателен – старик Изотов глядел выжидающе сквозь мутные стекла иллюминаторов, и Лехе от этого становилось еще холоднее.

«Я постараюсь тебя вытащить, – думал он, медленно двигаясь вдоль вспоротого борта. – Я не обещаю, но обязательно попытаюсь, поверь, старик. Ты долго ждал, так подожди еще чуть-чуть».

Видимость была на расстоянии вытянутой руки, и, приблизившись к кораблю вплотную, Пименов был вынужден передвигаться на ощупь, рискуя каждую секунду напороться на торчащий из корпуса заостренный брус, обломанные ржавые металлические штыри или длинные, как копья, щепы досок внутренней обшивки. Он двигался, как слепой, неуверенно и осторожно, но проникать в каюты теперь, после того, как вся левая сторона корпуса была разорвана на части, было не в пример легче. Взрыв перемешал слои воды, и ярко выраженной границы термоклина Пименов не ощутил, хотя теплее от этого не стало – ледяной холод по-прежнему окутывал его, высасывая жизненные силы.

Капитанский сейф вывалился из лопнувшей переборки и лежал на полу, вернее на борту рядом с иллюминатором – Пименов в очередной раз убедился, что пакетбот опасно лег на правый борт и готов развалиться в любой момент. Сейф был стандартным, небольших размеров, под два ключа и с одним замыкающим колесом, похожим на небольшой штурвал. Он попробовал его сдвинуть, и сейф легко оторвался от пола, несмотря на солидный вес. Леха закрепил на «штурвале» воздушный понтон с присоединенным к нему желтым баллоном с реагентом. Поднять сейф на поверхность аппарат с малым объемом газа в понтоне не мог, но буксировку серьезно облегчал, компенсируя большую часть веса.

Сейф экспедиционный, лежавший на боку в соседней каюте, был выше и отличался по конструкции. «Штурвалов» на нем было два. При первом осмотре Пименов один не заметил. Первый, больший, обеспечивал плотный прижим уплотнителей, превращая сейф в водонепроницаемый шкаф, а второй – замыкал ригели замка. Замочная скважина, едва заметная из-за покрывавшего дверцу мха, располагалась как раз между колесами.